Февраль 21, 2018, 04:16:50
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Страниц: 1 [2]
  Отправить эту тему  |  Печать  
Автор Тема: «8000 часов до неба»  (Прочитано 555 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #25 : Май 21, 2017, 07:15:21 »

35.


… Каблук запутались в пушистом прикроватном коврике, и Ирина, сама от себя не ожидая, скинула туфли и босиком прошла вглубь комнаты. Захотелось вдруг идти очень тихо, почти на цыпочках, чтобы не разбудить … спящего ребёнка.
«Ребёнка?»…
… На третьей полке стеллажа - красный плюшевый мишка, вместо одного глаза пришита маленькая прозрачная пуговка…
«Привезла из дома?»
… Рядом - блестящая керамическая копилка в виде грибка, с жучком на шляпке. Почти как с настоящим…
«Копит на конфеты!»
… На диванной спинке, на клетчатом тёплом пледе - снова мягкая игрушка, коричневый плюшевый пёс. Такой же тёплый на ощупь и приятный…
«Пахнет морем…»
… Чуть выше… - Ирина подняла голову, придерживая очки. - …томики в потрёпанных переплётах.
«Алиса в Зазеркалье»… «Охранная грамота»… «Я хочу быть любимой тобой»… «Квантовая механика» … «Мировая экономика и делопроизводство»… - классический набор!»
… Слева от книжной полочки - Дюрер…
«Даже так?»…
И детские фотографии, выцветшие от времени…
Здесь поселилось детство. Привезённое с собой. Из Москвы. Поселилось прочно, хозяйничая на полочках, диванных спинках и пушистом коврике, в котором по самую щиколотку утопают босые ноги. Тихая, спокойная безмятежность, нарушать которую и омрачать любыми неприятностями - преступление…
«Неужели становлюсь сентиментальной?»…
Здесь нет и не может быть места слезам. От несбыточности. От обречённости и безнадёжности. В этой комнате с чужой и старой мебелью, тёплым пледом и красным мишкой с пуговичкой-глазом - покой и счастье.
«Как у дитя»…
Так для чего же Ира пришла сюда? Нарушить? Разрушить чужое, так заботливо и трепетно создаваемое и оберегаемое пространство заранее готовыми речами о людском несовершенстве?.. Вторгнуться, вмешаться в эту уютную гармонию, возлагая право на себя – поучать и наставлять на истинность и разум?
Невозможно…
Не имеет права…
Что взять с ребёнка?
Слишком взрослая она для этой девочки, чтобы быть на равных.
«Для ДЕВОЧКИ?» - Ирина в задумчивости нахмурилась, тряся головой, чтобы скинуть с себя только что нахлынувшую меланхолию.
--Да эта девочка!.. Чёрт её возьми! Из-за неё… - проговорила вслух, чуть слышно, быстро приводимая в прежние чувства воспоминаниями, мелькающими как хаотичные картинки всех событий, связанных со начальником и Катей, которые были известны ей. Ей показалось, что она едва не проговорила это вслух…
--Из-за меня? - два настойчиво сверлящих Иру глаза в узких новомодных очках, плотно сидящих на носу, и спокойный ровный голос заставили вздрогнуть и выронить из рук плюшевого красного мишку. – Что - из-за меня? - повторила Катя так уверенно, что Ирина поняла: оправдываться в произнесённой собственной фразе бесполезно. И… слишком мало времени оставалось до самолёта.
--Конечно, из-за вас! - выпалила она, пристально смотря на Катю, оглядывая её с ног до головы, будто бы оценивая перед собой соперницу.
--Вы про туфельку? - губы Кати едва дрогнули в улыбке, а весь её вид говорил о том, что она настроена на деловую и обстоятельную беседу.
--Я про Жданова! - не раздумывая, пальнула Ира. - Знаете такого?
--Допустим, - голос «соперницы» чуть дрогнул. - А что произошло?
--Системный кризис! Событие истории! – Ирина присела на диван. - Когда низы не могут, а верхи не хотят. Понимаете, о чём я?
--Нет… - Катя растерялась, присела в кресло рядом.
--Вот и я не понимаю! - довольно и ехидно улыбнулась Ира, с удовольствием отмечая, что «соперница» в недоумении. - Не понимаю, какого дьявола я все три года пекусь об этом дураке! Давно бы надо было поменять работу! Уйти в конкурирующую фирму. Там платят больше, и шеф - не влюблённый самодур. Правда, старый перечник, но это ведь неважно? Вот вы ушли же? Пра-а-а-авильно! А я, дурочка, - на ваше место.
--Ушла?.. - нахмурилась Катя. - Подождите… Вы - Ирина, секретарь Андрея Павловича?
--Ага! - она кивнула. – Собственной персоной! Что, наслышаны? Так значит, этот малахольный еще и сплетник? КОшмар. Просто кОшмар!
--Что с…ним? - голос Кати становился тише, наполняясь тревожными нотками. – Случилось что-то?
--Безусловно! Иначе приехала бы я сюда за сотни километров?
--Что? - шёпотом спросила Катя.
--Да не с ним! - громко усмехнулась Ира, отмечая замешательство «соперницы». - Жив, здоров и вполне упитан. Правда, бредит. Но это иногда. Правда, впадает в летаргию. Но это тоже не всегда. Правда, буйствует, но это тоже редко. Так что с ним-то всё в порядке. Это дурдом со мной.
--Я не понимаю…
--Так я же и приехала, чтоб объяснить! Чёрт… - Ирина дёрнула ладонью, приподнимая рукав у пиджака, и сосредоточенно посмотрела на часы. - Сорок минут до полёта в небо! Ладно, обойдёмся без прелюдий. Вот! - ткнула она пальцем в туфельку без каблука, валяющуюся на боку рядом с ней. – И вот! - достала из сумочки колготки. – И вон там! – взмахнула рукой, указывая на дверь. - Гога, он же Гоша, он же Жора! До вас со Ждановым со мной такого не случалось! А теперь я не живу, а участвую в какой-то дешёвой мелодраме, в которой один - упрямый идиот, по самую макушку упакованный в долги, а вторая, покорнейше кивая, соглашается с этим идиотом и убегает на край земли. И при этом оба друг друга любят. И при этом каждый норовит казаться равнодушным. А я должна при этом спокойно кофе подносить?

Её вопрос будто бы повис в воздухе, но они обе знали, что он не требует ответа. Без всякого стеснения разглядывая Иру, Катя понимала, что эта женщина приехала совсем не для того, чтобы нести сейчас всю эту чушь, прикрываясь нехваткой времени или рассказами о невыносимости работы со Ждановым. Она приехала и не для того, чтобы уговорить или заставить Катю вернуться. Но зачем? Чтобы что-то прояснить? Ненавязчиво, пряча главные, необходимые слова во всей этой словесной шелухе, будто бы сама стесняясь говорить о главном… Первая внезапно родившаяся мысль о том, что её прислал Андрей, сразу же и умерла, исчезла, не получив никакого подтверждения. Она смеётся, жонглирует словами, будто бы играет роль, только что придуманную за дверью, но плохо выученную, постоянно сбиваясь на экспромт. Катя непроизвольно опустила взгляд на сумочку Ирины, на которой то и дело щёлкал маленький замок под её беспокойными пальцами. Переживает… Но торопится отпраздновать победу. Над кем? Над Катей? Или над собой?..
Эта женщина опять смеётся, приготовившись играть словами дальше, но её глаза… Угли. В них нет смеха. Они глубоки, как бездна, темны и обжигающи. Они напоминают только что наспех потушенный костёр. Но стоит только дунуть, и этот костёр разгорится, превращаясь в пожар.
Эта женщина знает что-то очень важное… То, что ей доверял и доверяет Андрей. Но это не событие, не информация. Это - участие Ирины в его жизни. И именно это участие привело её сюда, прикрытое обманчивым слоем лёгкого словоблудия… Игрой… И из этой игры сейчас придётся извлечь всё это важное.
Катя улыбнулась.
Ирина усмехнулась ей в ответ.
Но смеяться обеим не хотелось…

--Подносить кофе? - продолжила Катерина. – Сочувствую. Мне приходилось это делать всего несколько раз. Андрей не позволял мне этим заниматься. Мы работали. А этим занималась… - Катя приняла задумчивое выражение лица, но каждый мускул выдавал её безумное напряжение. -… а впрочем, неважно. Сейчас ведь у Андрея единственная секретарша?
--Да, - кивнула Ира, пристально всматриваясь в Катино лицо, ещё не понимая, почему тон её голоса стал более спокойным.
--И как же Андрей Павлович обходится без вас, отправляя на… курорт?
--С трудом обходится, - натянуто улыбнулась Ира, чувствуя, что начинает терять свою главенствующую роль над ситуацией и плохо понимает такую сдержанную Катю, - потому что он же теперь РАБОТАЕТ! В ударном темпе. Пятилетку - за десять дней. И в этой пятилетке - одни французы. А я не понимаю этот дьявольский язык. Раньше хоть у Киры что-то спрашивала, - солгала она, не моргнув и глазом, - а теперь её же нет. Видите, как тяжело приходится? К конкурентам, что ль, уйти?..

Опять стеной повис вопрос Ирины, не призывающий к ответу. Но Катин мир сейчас сузился до её слов. По телу пробежала дрожь, до лязга зубов, до напряжённого неотрывного взгляда. Словно эта женщина вот сейчас, всё так же играя словами, рассеет туманность, оставляя после себя ясность и чистоту.
Спросить…
Не стесняясь…
Не думая ни о чём, что вокруг…
Не заботясь о том, как Катя будет выглядеть перед этой гостьей!..

--Нет Киры? - задыхаясь, спросила Катя, при этом улыбнувшись. - А где она?
--Ну вы даё-ё-ё-ёте! - излишне громко расхохоталась Ира, с удовольствием снова отмечая Катино волнение и то, что из её речей она выхватывает главное. Но отвечать начистоту не собиралась. Ирина понимала, что ей начинает доставлять огромное удовольствие - такая экстремальная игра. Да и слишком рано праздновать победу. - Да кто же станет жить с таким тираном? Работать-то с ним невозможно, а чтобы жить… Нет, жить невозможно точно.
--Откуда вы это знаете? – Катя прищурилась.
--Я знаю, что я говорю, - довольно улыбнулась Ира, но тут же продолжила:
- Ушла она. К красавцу, комсомольцу, спортсмену и просто к хорошему мужчине. С ним теперь и работает.
--Ушла? - с недоверием спросила Катя и присела на диван, чтобы меньше выдавать дрожь в коленях. Ирина тут же уселась рядом с ней.
--Развелась. Но ненадолго.
--В… каком смысле?
--Да вышла замуж! Я же говорю: за красавца, комсомольца, спортсмена и просто хорошего мужчину. И теперь этот идиот, мой шеф, совсем один. Свирепствует и зверствует. Доканывает меня отчётами. Глушит кофе кружками - не успеваю наливать! А совсем недавно… - Ирина наклонилась ближе к Кате. - …разбил картину и сожрал то ли пуговицу, то ли кнопку. Ну… - она опомнилась, отмечая особенное недоумение в Катиных глазах. - …не сожрал, а позавтракал ею. Простите неэстетку!
--Ин…тересно… - волнительные нотки в Катином голосе сменились на ироничные, и Ирина снова насторожилась, не понимая, о чём на самом деле думает эта девочка и что чувствует при этом. Такое недопонимание начинало злить
--Что ж тут интересного? Невкусно. Но шеф остался рад. Видите теперь, с кем мне приходится работать? И ещё - тащиться к вам сюда, за тридевять земель. И ломать каблук у самых моих любимых туфель!
--Подождите… - Катерина покачала головой. Эта женщина, сидящая напротив, странным образом одновременно начинала и притягивать её и раздражать. Слишком сильным было Катино волнение. Слишком трудно становилось продолжать играть. Слишком сильно захотелось побыть сейчас одной и обдумать только что полученную информацию. Слишком невозможно становилось говорить о Жданове. Но в то же время ей хотелось засыпать эту женщину вопросами и бесконечно слушать обо всём, что касается Андрея. Чувства, одни перемешиваясь с другими, лишали сил и душевного равновесия. - Подождите... А почему вы всё это делаете для него?
Всё так же плохо понимая состояние «соперницы», Ирина решила пойти ва-банк. И слишком мало времени оставалось для разговора, который пока так и не привёл их ни к каким конкретным действиям.
--Люблю, наверное, - с вызовом глядя Кате в глаза, ответила она.
--Любите?
--Как всё большое, необузданное и стихийное. У него красивые глаза… А руки… Да вы и сами, наверно, помните.
--Стоп! – Катя подскочила с места. Продолжать этот разговор становилось всё невыносимее. - Достаточно игры. Ответьте мне на ещё один вопрос: что вы хотите от меня на самом деле?
--Фотографию! - не задумываясь, ответила Ирина, со всей серьёзностью глядя в Катины глаза.
--Фотографию?
--Её. Девять на двенадцать. И желательно цветную.
--Вы… сумасшедшая? – Катя отошла немного от неё, но Ирина тут же оказалась напротив Кати.
-- Отчего же? Нет. У меня и справка есть, - совершенно серьёзно ответила Ира. - А вот Жданов ваш сошёл с ума. Рассказать как? - и, не дожидаясь ответа, продолжила:
- Там, в третьем ящичке его стола, лежит большая чёрная папка. Давно лежит, почти приросшая ко дну. Там всякий мусор: ну… использованные черновые бланки, образцы квитанций и всякая такая шелуха.
--Я… помню.
--Правда? Так вот. Под этой папкой Жданов держит вашу фотографию. А знаете какую? Чёрно-белую. Такую маленькую, что не разглядеть и под микроскопом. Вы на ней ещё в какой-то меланхолично-романтической блузочке и круглых окулярах.
--Ч…что? - дыхание остановилось, и только сердце отстукивало молотом в висках.
--Хоть бы в ретушь, что ли, её отдал… - Ирина волновалась не меньше Кати, сосредоточенно вглядываясь в её побледневшее лицо. - Хотя такую и не примут: то разорвана, то склеена, то смята, то разглажена. Кать, а цветная фотка у вас есть? Я, собственно говоря, за ней к вам и приехала.
--Перестаньте… - тяжело выдохнула Катя. – Достаточно игры…
--Более чем достаточно! Раз вы решили так, - Ирина нервно посмотрела на часы. – А теперь ответьте мне начистоту: вы в Москву поедете?
--Простите, но мне бы не хотелось это с вами обсуждать…
--И мне бы не хотелось. И у меня нет времени на эти обсуждения. Поэтому я просто спрашиваю: да или нет?

… Она проигрывала этой девочке… Безжалостно проигрывала. С бешеной скоростью несущиеся последние минуты до самолёта накаляли пространство между ними, резонируя чувства и звуки, но так и не проясняли главного: не зря ли? Не напрасна ли такая Иринина командировка? Напряжение, растущее между ними, вмиг сбросила всё надуманное и лишнее, обостряя только главное. Уже не позволяя никому остановиться…

--Нет! - с вызовом ответила ей Катя, пристально рассматривая её и отмечая замешательство. И Ирина разозлилась окончательно.
--Вы разлюбили Жданова?
--Это только наше… - задохнулась Катя, понимая, что своим волнением выдаёт себя перед этой упорной женщиной. – А что если мне… - она перевела дыхание,  - …мне безразлично всё?
--Кому вы врёте!
--Я не понимаю вас!
--Я тоже!
--Но что вы от меня сейчас хотите?
--Что?.. - картинно задумалась Ирина, возводя к потолку глаза. - Фотографию. Девять на двенадцать. Цветную. И желательно не в анфас! Ну? Что вы так уставились на меня? Вы бросили Андрея?
--Это совершенно вас не касается!
--ВЫ! – продолжила Ирина, не слушая её. - Та, которая была ему всегда необходима! Все эти годы. Вы превратили ваши жизни в сериал. Дешёвую мыльную драму! И теперь стоите и упиваетесь собственным враньём, стараясь в нём кого-то убедить? Меня? Не стоит!
--Прекратите… Прошу вас… Вы ничего не знаете! Вас это не касается!
--Да, согласна - не касается. И, конечно же, я многого не знаю. Но я понимаю больше, чем вы думаете. Кроме одного: французского языка. И что вы до паники, просто до икоты испугались обыкновенного русского конкретного словца - «любовница».
--Что?..
--Я не права?
--Вы правы. Мне не хотелось жить в… грязи.
--То есть, вы не верили, что Андрей вас любит?
--Не в этом дело…
--Ах, значит, дело в слове? В принадлежности? В его значении?
--Именно так.
--Ну, вы же современная женщина, а не какая-то кисейная средневековая барышня, Катенька! - не сдержавшись, рассмеялась Ира. - Если вы верили и чувствовали его любовь и любили сами, то разве можно называть грязью такие отношения? А потом, простите, когда мы говорим про грязь, то речь идёт о самой природе. Пролил осенний дождик… - Ирина показала в сторону окна, -… вот вам и грязь. Скажете, что нет гармонии и отвратительно постыдна дождливая пора?
-- В природе это гармонично. Но на коврике в прихожей эта природа становится грязью…
Смотрите… - Катя указала на картину с изображением натюрморта. - Вот вино в бокале. Оно красиво и полно живительной силы. Когда оно в бокале… Но когда оно пролито на белоснежное платье, мы же ведь совсем иное думаем о вине… как о грязи.
--Оригинальный ход ваших мыслей! - усмехнулась Ира. - Значит, всё, что пятном на платье, это грязь? Всё выбивающееся из кем-то придуманной нормы? Но человеческие отношения - не рубашка и не платье. Они святы.
--Не всегда.
-- Вы правы! - Ирина снова посмотрела на часы и тут же стала обуваться в туфли. - Чёрт… Времени так мало… Но всё же. Послушайте напоследок, может, пригодится. Есть отношения, когда телами пользуются, как кусками мяса. При сильном голоде вынимают их холодильника, откусывают, и назад. До следующего приступа голода. Или потом совсем выкидывают это мясо, потому что поменялся вкус. Вот это грязь. Та, которая похлеще, чем на придверном коврике. А есть другое. Есть отношения, когда, касаясь тел, друг за друга можешь жизнь отдать. И эта собственная жизнь для тебя неимоверно дорога, а не является пустышкой. И такие отношения запачкать невозможно. Ни пролитым вином, ни примитивными словами «любовник» и «любовница». Я не знаю, как было у вас с Андреем. И вот это уже точно не мои дела. ВЫ это знать должны, Катя, и только ВЫ. И принять решение. Прощайте.

Сказала и шагнула в коридор, молча подхватывая под руку Георгия, совсем не обращая внимания на его незаконченный разговор с Димой. Не оборачиваясь ни на кого, по-хозяйски повернула ключ в замке. Но не выдержала, чуть помедлив на пороге. И вздрогнула, переводя дыхание, от Катиного голоса, эхом как будто толкнувшим её в спину.
--Подождите!!! - Катин голос срывался и дрожал. – Постойте…
--Самолёт не станет ждать…
--Спасибо вам…
--Не стоит благодарности.
--Я спросить хотела… В… Москве уже почти зима? Ну… в смысле, курточку или пальто мне надевать?..
«Платье подвенечное!» - улыбнулась Ира, а вслух ответила:
-- На Дерибасовской хорошая погода, на Брайтон-Бич опять идут дожди ...
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #26 : Май 21, 2017, 08:30:37 »

36.


…Вечер. Ещё один осенний вечер, подёрнутый дымкой надвигающейся темноты. За незашторенным окном затихают звуки уставшего города. И только лёгкий ветерок колышет верхушки старых клёнов, отчего на асфальте под фонарём движутся замысловатые тени, напоминающие стаю перепуганных птиц, никак не трогающихся с места.
Как дома, если посмотреть в вечернее окно…
Катя поудобнее устроилась на подоконнике, прижимаясь виском к тёмному стеклу. Задёрнула плотнее штору, укрывающую её от пространства комнаты. Оставляя наедине с собой.
Долгожданные минуты одиночества… В каком-то беспокойном неконтролируемом угаре, приключившемся с ней сразу после того, как ушла Ирина, она и не заметила, как вслед за гостьей ушли все остальные. Не слышала, как что-то говорили… Не помнила, как закрывала дверь… Или дверь в квартиру до сих пор нараспашку?
Неважно…
Ничего сейчас не важно, кроме этого лёгкого ветерка, задувающего в форточку запах приближающегося дождя. Кроме предчувствия скорой дороги. Кроме прощания с … собой, ненастоящей.
Домой…
Домой - к старым тополям, с последними задержавшимися на них листочками, передающими ноябрьский привет…
Домой - к красной кружке тёплого чая с молоком, с облупленной позолотой на ободке и маленькой трещинкой у основания ручки…
Домой - к папиному «Почему так поздно?» и маминому «Садись скорее - стынут пирожки»…
Домой - к нему, к Андрею Жданову.
С губ не сходила блаженная улыбка, мысли путались в единый бесформенный клубок, трепыхалась, как едва пожелтевшие листья клёнов на ветру, мятущаяся и беспокойная душа.
«Он свободен!»…
Иринины слова, тогда пронизывающие, словно током, воспринимались даром, посланным откуда-то свыше. Истиной в последней инстанции, не требующей ни размышлений, ни уточнений.
«Ушла»… «Красавец и просто хороший мужчина»… «Любит»… «Фотография девять на двенадцать»…
Обрывки недавнего разговора кружились в голове, с трудом укладываясь в мозаику событий. Но это всё тоже становилось совсем не важным.
«Он свободен!» - шептали губы с неугомонностью счастливого ребёнка, только что узнавшего, что такое счастье.
Дождь зашуршал по листьям, начиная свою медленную монотонную симфонию. Охлаждая нагретый дневным солнцем город, разжигая внутри неведомой, пугающей силы пожар коктейля чувств, никак не разделяющегося на ингредиенты. Кроме одного, главного: она не может больше здесь, в этом пространстве маленькой комнаты, несколько часов спустя ставшей вдруг чужой. Она не может больше без него, Андрея Жданова.
С трудом контролируемый порыв - сорваться с места и бежать к нему, в этих парусиновых тапочках на босу ногу, в тонкой маечке и с серыми разводами от потёкшей туши на щеках, - пугал, не успевая озадачивать. Катя даже вцепилась что есть силы в подоконник, усмехнувшись такому непроизвольному механическому действию, словно возлагая на него надежду - удержать на месте. До утра.
Смятение никак не проходило. Она пыталась представить встречу с родителями, подумать о том, что завтра нужно как-то объяснить, что она не выйдет на работу, вообразить, как происходило расставание Андрея с Кирой, вспомнить телефон аэровокзала и, в конце концов, позаботиться о своих вещах, заполнивших её квартиру за эти несколько лет жизни в ней. И… не могла.
Всё равно…
Всё неважно…
Только бы быстрее наступило утро!..
Порывом ветра громко захлопнуло форточку, и Катя вздрогнула, немного приходя в себя. Первая осознанная мысль-вопрос, хоть как-то возвращающая её из состояния этого безвременья, сладкой истомы до сумасшествия - почему он не сказал ни разу о разводе - взбодрила. Позволила подняться с подоконника и вскипятить чай. И даже немного разозлиться на Андрея. Но ещё больше - разозлиться на себя.
Невольно вспоминался последний телефонный разговор… Прочитанные, но так и оставленные без ответа эсэмэски… Что же тогда она не поняла? Не почувствовала? Не решилась… Собиралась замуж…
--Куда? - Катя нахмурилась, растерянно обводя взглядом кухню. «Неужели бы смогла?»
Мысль о замужестве реально рассмешила, вмиг становясь абсурдной, чужеродной.
Катя тряхнула головой, обжигая губы горячим чаем. Всё казалось каким-то наваждением.
Она же знала с самого начала, что идёт какой-то не своей дорогой! Что её собственная жизнь всё время оставалась пустым листком бумаги. Без Андрея. Всё, заполнявшее листок, - аппликация, не больше. Есть только прошлое. Это неправильно, неверно - жить прошлым! Но она жила. И была счастлива в нём.
В поле зрения попала исписанная расчетами тетрадка и пёстрая шариковая ручка, оставленная Димой.
--О, Боже… Он ушёл, и мы не поговорили…
Решение пришло внезапно - написать ему записку и передать через секретаря.
Нет, бросить в ящик…
Нет, позвонить и просто передать…
…Буквы на листке выводили единственное - «Андрей»…
--Пушкарёва! Что с тобой? – Катя отложила ручку. - Ты решила сбежать, а не уехать?
Но даже вместо сна сознание по буковке выводило единственное имя – «Андрей»…
И мысли вместо подготовки к разговору с Димой сходились на одном - домой.
Она и не заметила, как уснула, с задумчивостью то и дело посматривая на небольшую дорожную сумку, собранную наспех. Уснула, улыбаясь, под тихий шорох листьев, насквозь промокших от дождя…


Утро выдалось таким же пасмурным и дождливым, как и вечер. Проснувшись, Катя не сразу открыла глаза, прислушиваясь к монотонному шуму. Явь медленно прогоняла сон, оставляя от замысловатых красочных картин лишь лёгкую неопределённую дымку воспоминаний. Томительная сладкая безмятежность, в которой ещё никак не обозначились ни предстоящее волнение, ни будущая дневная суета.
Ей снилось море. Спокойное, иссиня-фиолетовое, с белыми барашками едва заметных волн. И лодка, причалившая к берегу. А в ней…
--Андрей… - шепнули ещё сухие и тёплые после сна губы. - О, Боже! – Катя вздрогнула и открыла глаза. Реальность вторглась окончательно. - В Москву? Уезжать… Господи, как страшно!..
От утренней истомы не осталось и следа. Откинув одеяло, Катя быстро встала и ещё неуверенной походкой прошла на кухню. Холодный пол и такая же вода в кувшине, несколькими глотками смочившая горло, будоражили, вызывали дрожь, а вместе с ней - неконтролируемую начинающуюся панику. Тёплый душ и такой же чай не помогали унять этот озноб, охвативший подобно лихорадке, тело. Пуговицы, с трудом попадавшие в петли пиджака, доводили почти до слёз. Волосы не укладывались ни в какую причёску, и Катя с досадой заколола их, понимая, что сейчас не в силах заниматься даже внешним видом.
--Что же будет?..
Пальцы дрожали, то и дело роняя на пол пузырьки и тюбики с косметикой. Пола у длинного плаща зацепилась за ручку ящика калошницы, с шумом открывая его и вываливая на середину прихожей сапоги вперемешку с босоножками. Катя наклонилась, чтобы выбрать из этого вороха нужную пару обуви, но с плеча соскользнула незакрытая сумочка и, перевернувшись на бок, высыпала в эту кучу телефон, маленький плюшевый мешочек, деньги и документы. Суетливо собирая всё обратно, Катя не удержалась на ногах, пошатнулась и, споткнувшись, плюхнулась в этот беспорядок.
--Началось!... – рассержено выдохнула она, едва сдерживая слёзы. - А я ещё даже не в пути…
Через несколько минут последними остатками воли, уже полностью подчиняющимися страху от предстоящих событий, Кате всё же удалось привести в относительный порядок чувства. Она открыла дверь, взяла не глядя с полочки ключи, шагнула за порог и… замерла, не в силах пошевелиться.
--Дима?..
Он сидел на корточках, невдалеке от двери, прислонившись спиной к стене. Теребил в руках стебель белой розы. Глаз не поднимал, рассматривая серый кафельный пол, пока Катя ещё раз не окликнула его, подойдя поближе:
--Почему ты здесь?..
--Там холодно. И дождь.
--Дождь?..
--Но погода лётная. Я узнавал.
--Дима…
Поставив набитую дорожную сумку на пол, Катя присела рядом с ним, на деревянный ящик, в котором соседи оставляли обувь. Поднять глаза не решилась, так же, как и он, начала рассматривать мелкие трещинки на кафельном полу, еле слышно вздыхая.
--Уезжаешь?
--Я… Не совсем…
--Уезжаешь…
Минута тишины длилась вечно… Молчание умножало боль. Его. Катя это чувствовала почти физически и всё так же не могла ни посмотреть на него, ни шевельнуться.
--Я… Я поговорить хотела. Ты прости… Так вышло…
--Это тебе.
Дима протянул ей розу, улыбнулся и, оттолкнувшись ладонью от стены, поднялся. На какой-то миг их взгляды встретились, но каждый поспешно отвернулся, изо всех сил стараясь не показывать друг другу своего смущения.
Смущение…
Откуда же оно вдруг взялось? Впервые за эти три года открытого и откровенного общения. Когда глаза в глаза и нараспашку души. Когда один лишь взгляд заменял порой многозначительность всех слов. Когда душа тянулась, но молчало сердце. Откуда же оно сейчас взялось, смущение это, за несколько минут до окончания этой странной встречи?..
--Дима… Я хотела объяснить… - пересохшими губами шепнула Катя.
--Ты опоздаешь. Твой самолёт в двенадцать. Это самый ближайший рейс. А там ещё и дождь, - он улыбнулся, передал ей розу и помог подняться, слегка подталкивая к выходу.
--И дождь…

Шли молча. Под всё ещё почти по-летнему пышными кронами деревьев, не открывая зонтов. Дождь, разбрызгивая мелкие капли через листву, едва попадал на лица и одежду. Холодный ветер усиливал дрожь и вместе с ней нагонял тяжёлое, мучительное чувство: что-то горячее и ноющее в груди. Становилось тяжело дышать. Становилось больше невозможно - вот так идти. Молча.
--Дима… - Катя остановилась и, слегка дотронувшись его руки, глубоко вздохнула. - Мы всё-таки должны поговорить.
--Всё в порядке, Кать!.. – он улыбнулся открыто и даже задорно. – Я желаю тебе счастливо долететь. Извини, что проводить не сумею.
--Я не хотела на ходу, вот так… - поддев мыском сапожек чахлую листву, Катя улыбнулась тоже. – Я собиралась позвонить. Попросить тебя прийти в кафе. То, на набережной, с васильковой крышей… Может быть, сейчас?.. - с неуверенностью спросила она.
--Нет.
--Ты очень дорог мне… Ты самый лучший!.. Ты…
--Катька, перестань! - оборвал её Дима на полуслове. - Ты вроде как оправдываешься. За своё счастье. Зачем? Не нужно.
--Знаешь… - она едва коснулась его руки. - Я же ведь ещё вернусь! Тут и вещи, и цветы остались…
--Конечно же, я буду поливать. Как всегда, когда ты уезжала в командировку.
--Я и на работу всего лишь позвонила! А надо ведь не так…
--Кать… Я желаю вам счастья. От души.
--Спасибо, Димка… Но только почему же ты об этом? Я совсем не знаю, как получится…
--Получится. Я уверен. Ну… почти, - он снова улыбнулся. – Но если он тебя обидит, ему не жить.
--А если я его?.. – улыбаться и сохранять внешнее спокойствие становилось всё тяжелее.
--Ты?.. - на мгновенье растерялся Дима. - Не можешь. Ты ангел.
--Только крылья запылились, и нимб…
--И я тебя люблю.
--Прости меня…
--Да за что же? За счастье?
--За то, что не смогла…
--Это ты меня прости. Это я не смог бы сделать тебя счастливой. А он - сможет. Обязан!..
--Господи… - Катя на мгновение отвернулась в сторону, тяжело дыша. - Но мы же ведь не расстаёмся? Почему же у меня такое чувство, что мы прощаемся навсегда?
--Это просто дождь. И волнение перед дорогой.

Больше говорить она не смогла. Из последних сил сдерживаемые слёзы не давали продохнуть, тяжёлый острый комок застрял где-то в горле. Она не могла и подумать, что будет так тяжело - расставаться. Уезжать от человека, перед которым всегда была честна, но почему-то сейчас душила, наваливалась вина, доводящая Катю до отчаяния. До ненависти, до злости на саму себя и на … Андрея. За то, что отпустил. За то, что ничего не объяснил. За бесконечно тянущееся, украденное у счастья время. За его «люблю», когда она уже боялась верить. На щеках заблестели тонкие дорожки от прозрачных капель. То ли слёзы… То ли беспокойный, суматошный дождь… То ли одна несостоявшаяся любовь сейчас оплакивала другую.
Расставание похоже на маленькую смерть…

Несколько часов в самолёте впервые показались малостью. Первый робкий и неуверенный московский снег, разбросанный клочками по ещё зелёной и сочной траве, будоражил, поднимая настроение. Такси, свернувшее в родной и опустевший двор, напоминало большую жёлтую карету, в которую превратилась тыква, везущая Золушку на бал. Семь пролётов до двери с табличкой «23» и слегка потрескавшейся краской, преодолелись на одном дыхании. Пальцы дрогнули и на мгновенье замерли, едва касаясь кнопки. И только сердце молотилось что есть силы у самого горла, едва не выскакивая наружу.
--Я… до… ма… - в такт сердцу дрогнули губы. Мелодия звонка была божественной симфонией.
--Ка… Катюшка?..
--Привет, пап! Это я.

37.


--Катюшка! Ну, ничего себе! И как же это понимать?
Валерий настежь распахнул дверь и замер на пороге. С растерянностью и тревогой оглядел дочь с ног до головы, пытаясь догадаться, понять, ещё не получив ответ, не случилось ли что с ней. Когда она вошла, Валерий всё так же продолжал стоять, не шелохнувшись, и Катя первая бросилась к нему на шею, кинув под ноги сумку. Потом он не спеша обнял её, всё ещё настораживаясь и посматривая в пустой проём двери.
--Я так соскучилась!..
-- Да как же так…- он поцеловал её в макушку, но всё же попытался отстранить. - Мы бы с матерью встретили тебя… Почему ты не сказала?
--Да я сама отлично добралась!.. - Катя прижалась к отцу сильнее.
--Ты по делу? - снова состорожничал он, предчувствуя что-то странное и пока непонятное ему. - В командировку?
--Я насовсем.
Валерий тут же опустил руки и немного отошёл назад, чтобы лучше разглядеть Катино лицо. Непроизвольно смял в пальцах краешек передника, который был повязан поверх домашнего костюма. Глубоко вздохнул, прежде чем произнести следующее слово, пытаясь скрыть сильное волнение, охватившее его сразу, как только Катя вошла.
--Домой?
--Домой! - вскрикнула Катя и снова бросилась к нему, прижимаясь. - Папка! Ну что же ты так перепугался! – радость, щемящее чувство нежности при виде такого беспомощно- растерянного отца и собственное волнение выплёскивались наружу, не позволяя спокойно стоять на месте. - Всё хорошо…
--Подожди… А как же…
--А может, ты всё-таки позволишь мне пройти? – перебила его Катерина, смеясь, сняла плащ и вручила Валерию в руки. – Аромат какой… - она принюхалась, направляясь к кухне. – А что у нас на ужин?
--Тушёная капуста. С мясом… Катерина! Подожди, - Валерий направился за ней, - случилось что? Тебя уволили с работы?
--Нет...
--Тебя обидел кто-то?
--Нет.
--Ты что, поссорилась, да? С Димой?
--Да нет же! - улыбнулась Катя. - Всё хорошо. Даже слишком. Но только Димка тут совершенно ни при чём. Лучше расскажи мне, ну как тут вы? У меня немного времени…
--Ничего не понимаю!.. Вернулась и спешишь? - Валерий снял передник, кинул его на тумбочку в углу и грузно уселся на стул у окна. – Ты что темнишь? Рассказывай, в чём дело! Пока… - он оглянулся в сторону коридора, - …пока нет матери.
--Конечно, расскажу! – Катя быстро поцеловала его и, оглядывая кухню, всё так же улыбаясь, вышла. - Но не сейчас. Попозже.
--Катерина! - Валерий тут же поднялся и направился вслед за ней, в её комнату. Но на пороге остановился, наблюдая, как она сначала замерла посередине комнаты, не решаясь пройти дальше. Как осторожно огляделась. Как бережно, но очень быстро погладила ладошкой краешек дивана… Полочки стеллажа… Скользнула по поверхности стола… Дотронулась до цветастой шторы, на мгновение прижимая ткань к губам. Защемило сердце, глядя на неё такую, с распахнутыми глазами, полными счастья, стеснительно и неловко здоровающуюся со своей прошлой жизнью, оставленной в этой комнате. Окликнуть снова дочь Валерий не решился. Но Катя обернулась к нему сама. На её лице больше не было улыбки. За несколько мгновений в ней появились вдруг уверенность и серьёзность.
--Пап, я всё вам расскажу. Сегодня же, вечером. А сейчас я бы хотела переодеться, принять душ и… В общем, мне нужно ненадолго отойти. А мама где?
--В парикмахерской… - Пушкарёв растерянно пожал плечами. - Нет… Так дело не пойдёт! Ты что задумала? Куда ты? - выкрикнул он Кате вслед, когда она проскочила мимо него и скрылась в ванной комнате. – И даже не собираешься поужинать?
--Мне нужно в… "Зималетто", - выдохнула Катя и зажмурилась. Через закрытую дверь и сквозь шум льющейся воды с папой было намного легче говорить. - По делу.
--Куда?!!
--В "Зималетто", - чуть громче повторила Катя.
Несколько минут они молчали, прислушиваясь друг к другу через запертую дверь. Никто не мог решиться заговорить первым. Катя начала было уже волноваться, наспех вытираясь и кутаясь в его халат, но Пушкарёв всё же подал признаки жизни, громыхая чем-то тяжёлым и что-то скидывая на пол.
--Так и думал! Он!
--Папа… - осторожно начала Катя, открывая дверь, рассматривая отца, сидящего на тумбочке рядом с телефоном, у которого свешивалась трубка. – Я объясню всё. Но потом…
--Ты идёшь к нему? - Валерий скрестил на груди руки. Разговор получался без упоминания имён, но никто не удивлялся и не сомневался в том, что они сейчас говорят об одном и том же человеке.
--Да.
--Чёрт! Значит, это всё же он звонил Верочке! – воскликнул Пушкарёв, но тут же отложил свои размышления, приступая к главному и следуя за дочерью, подхватившей сумку и скрывающейся в комнате. - Катерина! Объясни мне, наконец, что всё это значит!
--Папочка… Ну, не сейчас!..
--Не сейчас? А когда же? Нет уж, погоди! Так дело не пойдёт! - разволновался он, снова останавливаясь в дверях и расставляя руки в стороны. - Никуда не отпущу!
--Не отпустишь?
Её вопрос прозвучал как недоумение. Как некая насмешка над его привычным порывом вмешаться, вторгнуться в её дела. В глазах Кати Валерий прочитал небывалую, невиданную ранее уверенность. Такую, что испугался сам и смутился перед ней, часто моргая и тяжело дыша. Нет, всё же была ещё такая же решительность в Кате, перед которой он тоже оробел. Он это вспомнил. Он так и не смог забыть, как дочь однажды уезжала, вернувшись из "Зималетто", наспех собирая вещи и в нескольких словах объясняя, почему бежит. Тогда он сдался ей, уступил, испугался. И все три года не жалел об этом, пытаясь верить в то, что Катя счастлива. А что теперь? Она опять бежит, спешит, всё так же наспех вынимая из сумки вещи и всё так же твёрдо и уверенно исподлобья смотрит на нег!  Бежит обратно, возвращается. К своей прошлой жизни. Всё так же не желая ничего объяснить, не разрешая вмешиваться и отнимая прежние права даже на короткий разговор с ним?
«Всё из-за него»… - мелькнуло в голове у Пушкарёва, рисуя в памяти ту жуткую аварию и слова Андрея «уже забыл». И тот звонок в ночи неизвестного мужчины Колькиной маме, из-за которого она смертельно перепугалась, переживая из-за сына.
--Ах ты паразит! - невольно выдохнул Валерий, теперь уже понимая наверняка, как проводила отпуск его дочь. – Ну, погоди же у меня! Ещё поговорим! - процедил он сквозь зубы.
-- Папочка, пожалуйста… - Катя нахмурилась, глядя на часы. - Мне нужно одеться. Я спешу.
--Не отпущу! - выкрикнул Валерий, повертев в воздухе указательным пальцем вытянутой вперёд руки. Но, наткнувшись снова на решительный взгляд Кати, добавил:
- Без разговора не отпущу!
--Обязательно. Сегодня вечером.
--Да как же так! Разве принято у нас когда-то было - вот так сбегать, не поговорив? - Пушкарёв нервничал всё больше.
--Действительно! - Катя зашла за дверцу гардероба и стала поспешно переодеваться, не дожидаясь, пока отец выйдет. - И ты же первый эту традицию нарушил.
--Я?!!
--Ты ничего мне не сказал про ту аварию! Про встречу с ним, - тонкие брюки из нежно- розового шёлка с трудом надевались, путаясь в ногах. Молния прихватывала материал и была готова вот-вот или порвать его или самой разлететься на звенья. А с каждой следующей вещью, которую надевала Катя, волнение усиливалось ещё больше, выражаясь в резкости и твёрдости в голосе.
--Ну… знаешь что! – Валерий замешкался, но тут же вернул себе самообладание. - Не сказал… Причины были! Вот и не сказал тогда!
--Но это же ещё не главное, папа!.. - продолжала Катерина. - Ты ничего мне не сказал о том, что был в "Зималетто" и разговаривал с его отцом.
--Ах, вот ты как?! – Валерий шагнул в сторону Кати, но она выставила ладонь вперёд, и он тут же отступил, уселся на пуфик возле двери. - Да как же не пойти-то, когда ты сорвалась из дома как ураганный ветер и, ничего не объясняя, почти заставила меня звонить в Краснокаменск!
--Я объяснила, - возразила Катя,- и даже, кажется, наговорила много лишнего. Но я же не про это, пап!
--Я должен был понять, что происходит! И ты сейчас опять умалчиваешь, не говоришь? Зря собираешься! - он стукнул кулаком по двери, всё больше осознавая свою беспомощность перед Катей. – Не отпущу.
--Скажи мне, а зачем ты обманул Павла Олеговича, что я вышла замуж?
Вопрос отцу напоминал больше обвинение. И Катя вряд ли бы сейчас была готова выслушать от него любую правду: только с третьей попытки пуговицы у пиджака были застёгнуты в правильном порядке; цепочка постоянно выскальзывала из пальцев и исчезала то в топике, то на полу; в едва освещённом уголке комнаты перед старым гардеробным зеркалом неровно ложилась на лицо косметика. Катя нервничала и злилась. На себя. На отца. На слишком быстро бегущие стрелки у часов, приближающиеся к цифре шесть - окончанию рабочего дня в "Зималетто".  Но Валерий её такие раздражённые нотки в голосе воспринял по-другому.
--Об…манул? - задохнулся он от неожиданности Катиного вопроса. - Я? Ты что… Ты что такое говоришь-то? Это в чём же ты сейчас хочешь обвинить меня?!
--Папочка, ну успокойся…- Катерина, наконец, оделась и закрыла гардероб. - Не сказал так не сказал. Мы потом поговорим об этом.
Катя попыталась выйти, но Валерий удержал её за локоть, поднялся с пуфика, перегораживая путь.
--А ну-ка подожди! Это кто ж тебе сказал об этом? Клеветать?! На меня! – он распалился так, что уже не слышал собственного голоса, и Катерина успела трижды пожалеть, что затеяла весь этот разговор. - Ах, да! Конечно же! Кто же мог тебе сказать, как не он! Ах ты паразит! Стервец какой! Да я его! Вот этими руками! Да ты…
--Папочка, не он! – взмолилась Катерина, обуваясь и надевая плащ. Всё труднее становилось уходить от такого разъярённого и взволнованного отца и всё меньше оставалось шансов застать Андрея в "Зималетто". А ей так и не удалось подготовиться к разговору с ним…
--А кто же? - не унимался Пушкарёв. - Павел? Да нет…Не может быть! Чтобы такой интеллигентный человек…
--Ну конечно, нет! Как ты мог подумать?.. - Катерина подхватила сумочку и шагнула к выходу. Но Валерий тут же оказался впереди, заслоняя дверь.
--Да что ты… Что ты вешаешь лапшу-то на уши! Значит, в Танхое был с тобой тот самый озабоченный сотрудник банка по имени Василий Петушков? Не подвели тогда меня предчувствия!.. Которому, ну просто разродись как был необходим наш Колька?
--Кто? - не поняла Катерина.
--Конь в пальто! – выкрикнул ей в лицо Валерий. - Жданов твой, вот кто! Или о том, как он поговорил с Колькиной матерью, тебе не доложил? А на меня наклеветать успел, значит?
--Петушков? – Катя прыснула, зажимая рот ладошкой, но тут же опомнилась, глядя на отца. - Нет, папа, нет. Всё не так… Потом!
--Отвечай, был там Жданов или нет?
--Был.
--Убью мерзавца!
--Не убьёшь, - серьёзно и уверенно ответила Катерина.
--Это почему же? - оторопел Валерий.
--Потому что я… Потому что я люблю его. И потому что он меня любит. Не позволишь же ты… овдоветь мне прежде, чем я выйду замуж?
--Замуж… - ахнул Пушкарёв и невольно отступил назад.
--Прости, прости меня! Но не сейчас об этом… Всё потом!
Она поспешно открыла дверь, пользуясь замешательством отца, поцеловала его и ринулась по ступенькам вниз, теряя на ходу туфельку.
--Катери-и-и-и-на! - донеслось ей вслед.
«Потом!...» - шепнули губы.
Тяжёлая свежевыкрашенная подъездная дверь открылась, впуская в помещение сырой вечерний воздух московского ноября. Выпуская в осень бегущую девушку в белом. Не учиняя на пути никаких препятствий…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #27 : Май 21, 2017, 08:46:32 »


38.


Слишком медленно плелось такси. Казалось, что водитель или спал, или специально пропускал вперёд все желающие автомобили, а перед светофорами нарочно притормаживал, чтоб не успеть на зелёный свет.
И эта духота в салоне, несмотря на открытое окно сбоку…
И эта отвратительная электрическая музыка из магнитолы с томно вздыхающей горе-певичкой: «Наверно, в следующей жизни, когда я стану кошкой…»
И эта дрожь, волной распространяющаяся по телу, не дающая дышать и выровнять осипший голос!
--А… можно побыстрее?!.
Катя злилась. На водителя, сквозь сигаретный дым с ухмылкой подмигнувшего ей. На неумолимо убывающее время, забирающее последние остатки рабочего дня и рабочей недели. На себя, у которой не получалось совладать с собой и хотя бы внешне выглядеть спокойно. Не удавалось сгрести в кучку и вернуть на место мысли, которые, казалось, разбрелись по телу вместе с дрожью, оставляя в голове звенящую пустоту. Вместо мыслей – одно-единственное желание, как у одержимой: не опоздать, увидеть. Сейчас, немедленно, а не в следующей жизни, о которой вещала поникшим голосом певичка.
Сквозь безудержное желание увидеть Жданова прорвалось и задержалось как озарение: а что сказать? Ведь нужно что-то говорить… Объяснить… Рассказать, как она его…
--Подвозить к дверям? Так поворачивать мне или нет? –водитель сосредоточенно посмотрел на нее, обернувшись, не первый раз обращаясь к растерянной и мятущейся пассажирке.
--Ч… то?
--Поворота нет, я говорю. До него ещё проехать. Сами же спешили! А через сквер пешком минуты две.
--Пешком…
Поспешно расплатившись, не оборачиваясь, сделав несколько шагов вперёд, Катя поняла, что не только думать, но и идти сейчас ей удаётся с трудом. Ноги становились ватными и подгибались в коленках. В горле пересохло и очень захотелось пить. Перед глазами пелена, и Кате даже показалось, что она забыла надеть линзы. Вспомнив про очки, потянулась к сумочке, но та выскользнула из рук и шлёпнулась на краешек бордюра, раскрываясь и рассыпая содержимое на асфальт.
--Начинается!.. - вздохнула Катя, приседая и быстро собирая мелочи. - Как уже когда-то…
Превозмогая откуда ни возьмись добавившую слабость и с каждым шагом усиливающийся страх, дойдя до входа в Зималетто, она присела на заборчик в стороне, пытаясь отдышаться.
Всё казалось нереальным, ненастоящим, сном… Сном длиной в три бесконечных года. И вот теперь она, проснувшаяся, ещё не понимает, явь ли всё это или грёзы. Там, за прозрачными, но уже темнеющими стёклами громады, в которых отражались последние блики заходящего солнца, Андрей. Её Андрей, весь, целиком, полностью, от каждого вздоха и до любого слова, как будто просто вышедший на день и не успевший ещё вернуться. А она, соскучившись и не выдержав нескольких часов разлуки, идёт к нему и… не может ни шагнуть, ни вымолвить ни слова. Такой родной и близкий, но такой оторванный от неё в пространстве, в котором они словно потерялись.
На день?
На пару месяцев?
На годы?
Насовсем?..
Нахлынул с новой силой страх, вытесняющий нерешительность и «ватность». Все мысли по-прежнему забирала дрожь, но всё же один-единственный вопрос всё глубже и глубже врезался в сердце остриём: не поздно ли? Всё остальное растворялось, исчезало, таяло в сгущающихся сумерках приближающегося вечера. Не главное, не важное, лишнее.
Она стояла перед входом, чувствуя всем своим нутром, как окончательно что-то рушится в её пределах, как безвозвратно оседают стены, выстроенные по нелепости, ещё совсем недавно казавшиеся спасением.
От чего спасением?
От него?
От себя, решившей быть свободной, но снова и снова загоняющей себя в кабалу неверия. Чувствам.
«Свою жизнь я хочу прожить, а не исправлять ошибки и отдавать долги!» - в сотый раз вспоминались слова Андрея. Так почему же она решила за него, как прожить его же собственную жизнь, каждым словом и поступкам навешивая, закрепляя за ним долги, от которых он хотел освободиться? Невольно забирая на себя исправление ошибок и выдавая эту бесконечную вереницу обязательств и преград за правильную жизнь. Тем самым не живя, а умирая. Опустошаясь, как сосуд с дырявым дном, через который медленно и постепенно вытекает живительная сила. Отбирая эту силу у Андрея… Растрачивая время их любви…
Ради чего?
Ведь она не сомневалась и минуты, что нужна ему. Что он любит.
Простит ли?..
Душа уже давно не пряталась где-то внутри, а болела в открытую, понимая, что нет больше смысла ничего скрывать. Потому что смысла больше вообще нет. Ни в чём. Без Андрея.
«-- Но он же сомневался сам и решал остаться с Кирой! - по привычке бунтовал туманный разум.
--Расстояние! Виновато это расстояние! - жалко оправдывалось едва трепещущееся сознание. - Километры, в которых теряются слова, но взращиваются до истины неверие и непонимание».
Он нужен ей любой. И всегда был нужен. Это бесполезно отрицать. Но нужна ли она ему? Сейчас?..
--Ну нет уж! - в такт ей словам себе под нос отстукивали по ступенькам каблучки. - Я виновата? Хорошо-о-о-о! Пусть будет так… Но и ему придётся рассказать, почему… - дыхание окончательно сбилось в лифте, - … почему он… - причина так и не находилась, когда кабина с лёгким скрипом открыла блестящие стальные двери, выталкивая Катю на пустой этаж, - … почему он так и не приехал! Плавать обещал учить… И. что-то рассказать про Маргариту…

--… И поэтому мне очень нравится его Ирина. Умница такая! И в работе, и с Андрюшей. Нет, Олечка, ну нет! Не смотри так на меня! Ведь я же… Ка…Катерина?
--Доб… рый вечер…
--Катюша? Ты… откуда здесь?
Со всего размаху налетев на Маргариту, вполголоса беседующую с Ольгой Вячеславовной у самого лифта, Катя, едва удерживаясь на ногах, отпрянула назад, к стене, от неожиданности чуть не вскрикнув и не заскочив в ещё не закрывшиеся двери кабины. Но, быстро приходя в себя, сдавленно здороваясь, прижимая к груди сумочку, глубоко вздохнув, подошла к ним, во все глаза разглядывающим её, как неопознанный объект или привидение.
--Извините… Я к… У меня здесь встреча.
Все трое замерли на месте в растерянности и ожидании, не понимая, что делать дальше.
Только на мгновение Катя потупила взгляд, не выдержав, как две женщины рассматривают её, казалось, забывая о приличиях. Только на секундочку заколотилось сердце и сжалось в тугой комок, предчувствуя опасность. Но непонятная, ещё необъяснимая внутри неё сила вдруг тут же расправила ей плечи, позволяя стать уверенной и свободной. Катя улыбнулась. Шагнула в сторону, желая обойти двух женщин, как огибают случайное препятствие на своём пути. Ольга Вячеславовна подхватила Маргариту под руку, и они отступили, пропуская Катю, всё так же молча смотря ей вслед. Ольга чуть заметно улыбнулась, и только крепче сжала локоть Марго, когда почувствовала, что та готова ринуться за Катериной.
--Всё-таки приехала… - шепнула Жданова вслед удаляющемуся стуку каблучков.
--И очень хорошо, - кивнула Ольга. – Теперь тебе не нужно ехать к ней. Ты ведь завтра собиралась?
--Ничего я не… - нахмурившись, смутилась Маргарита, не сводя глаз с Кати, которая уже скрывалась за стеклянными дверьми. – Куда она пошла? Ведь нет Андрюши там!
--Как нет? - насторожилась Ольга Вячеславовна. – Да он же только что с рабочими краску приносил!
--Да, и потом пошёл… Нет, она же ничего не знает и не станет ждать! - Маргарита дёрнулась вперёд, но Ольга Вячеславовна по-прежнему ещё сдерживала её за локоть. - Подождите. Постойте. Мне нужно с вами поговорить.
Катя обернулась. Марго шла к ней, и с каждым её шагом в ней всё больше и больше креп протест: бесполезно! Не остановить. Не запретить. Не удержать!
--Я к Андрею, - голос был ровный и уверенный, не позволяющий ни возмутиться, ни возразить.
--Он будет через несколько минут. А пока мне бы хотелось с вами поговорить.
--Маргарита Рудольфовна, - Катя улыбнулась, делая ещё один шаг к двери президентского кабинета, - вы…
--Я не собираюсь вам мешать, - Марго улыбнулась ей ответно. – Но не будете же вы дожидаться у закрытой двери? Я не задержу вас, - кивнула в сторону плохо освещённого коридора и, ещё раз посмотрев на Катю, шагнула в полумрак, приглашая её за собой.
--Хорошо… - согласилась Катерина, ещё немного помедлив, и пошла за ней.
Минуя все кабинеты, встретившиеся на пути, Марго свернула в небольшой холл в самой глубине коридора и устроилась в глубоком жёлтом кресле, указывая Катерине сесть напротив.
Стройная фигурка… Горделивая осанка… Чуть растрёпанные волосы, слегка волнистыми прядями падающие на плечи… Розовый атлас костюма, от которого лицо казалось румянее и свежее… А глаза…
Марго нахмурилась. Смотрела и не узнавала эту девочку, молча ожидающую разговора. Как же в ней сумела спрятаться под невзрачным старушечьим барахлом такая… красота? Марго не ожидала, что сможет даже в мыслях произнести это слово, которое, казалось, никак не может относиться к этой уверенной в себе девочке, сидящей перед ней. И вроде ничего особенного нет в ней… Ни совершенства форм, ни модной стрижки… И туфли подбирают к сумочке, а не костюму… И макияж для вечера и осени совсем не подходящий… Но она была красива. Будто бы светилась, излучала этот свет. Он - в глазах, бездонных, как колодцы. В едва заметной улыбке на губах. И даже в голосе, пытающемся не сбиваться, звучать настойчивей, уверенней, но всё же выдающем … страх.
Да, она боится. Держится сейчас из последних сил, но боится! Не её. Не встречи с ней, а с сыном.
И Марго поняла, почувствовала, что всё, что скажет и о чём промолчит, - всё не имеет для этой девочки никакого значения. Катя приняла решение, сделала свой выбор задолго до попытки Маргариты вмешаться, поучаствовать, поговорить. И этот выбор сделан не вчера, а ещё тогда, давно, когда она вплетала тонкие бечёвочки в косички.
Вспомнился недавний разговор с сыном, после которого они поссорились и Маргарита окончательно приняла решение ехать в Ейск. Андрей был слишком нелюбезен с ней, но отвечал на все вопросы, своим упрямством рождая в Маргарите ответное, такое же.
« --Андрюша! Ну, как же можно так? Я уже  который день хочу поговорить с тобой, а ты как будто избегаешь! Ты что, ты всё ещё сердишься на меня?
--Ну что ты! Нет.
--Тогда ответь мне, что ты дальше собрался делать?
--Дальше? Ну, для начала заставлю этих идиотов перекрасить стены. Завтра же, с утра.
--Да я не про ремонт! Ты что, нарочно? Я про эту… Катю.
--Что же тебе ещё неясно, ма?
--Ну скажи мне, ты действительно её так любишь?
--Так - это как? Как это представляешь ты или как представляю я?
--Перестань сейчас же! И не пытайся намекнуть мне, что я тебе чужая и у меня иные взгляды на любовь! Я тебя спросила только об одном. А рассуждения твои для меня уже неважны.
--Хорошо. Люблю.
--А она тебя? Ты не уверен в ней?
--Любит. Тоже.
--Тогда объясни мне, наконец, почему ты ничего не делаешь, не предпринимаешь?
--А что, по-твоему, я должен делать?
--Как что? Ехать к ней!
--Нет.
--Нет? Я тебя не понимаю… Ты что, собрался продолжать вот так изводить себя и мучиться?
--Я спокоен, ма. И всё со мной в порядке.
--Спокоен? А рука дрожит… Нет, Андрюша, не пытайся обмануть мать. Она сердцем видит. Ты что, ты, значит, не уверен в этой… Кате?
-- Почему? Уверен. И она уверена в своём решении. Не смею помешать.
--Это из-за Киры?
--Теперь уже не знаю, из-за чего.
--Но ты же объяснил ей? Ты рассказал, как было?
--Именно поэтому, что рассказал, она и приняла решение.
--А про развод? Ты рассказал ей про развод?
--Нет. Не успел.
--Как не успел?!! Почему? Ничего не понимаю.
--Не было момента. Так вышло.
--Господи… Какой ты дурачок! Да разве же так можно? Нет… Ты что-то точно скрываешь от меня… Может, ты неуверен сам в том, что это было правильно - расстаться с Кирой?
--Я уверен.
--Тогда в чём же дело? Ты что, не понимаешь, что любая бы… порядочная и честная девушка поступила бы на месте Кати так же? Ну что же ты молчишь? Значит, ты что-то недоговариваешь, скрываешь! Вы что, поссорились с этой Катей? Или она…
-- Всё. Я больше не хочу об этом говорить.
--А я не собираюсь больше молчать об этом! И видеть, как ты страдаешь, опять изматываешь себя на работе и превращаешься в неживое изваяние! Вон, даже и не за свою работу ухватился… Кисточки кругом… Баночки … Краски…
--Я всего лишь помогал. Это страшно?
--Ты должен ехать к ней, Андрюша. А мы с отцом… Мы вчера поговорили. Я постараюсь принять твой этот выбор.
--Не надо, ма.
--Что не надо?
--Ни стараться, ни принимать. Всё. Я не хочу об этом.
--Так ты что… Ты не поедешь?
--Нет.
--Тогда поеду я!
--Не смей! Не вздумай! Даже не надейся вмешиваться в это! Я не…
--Тише, тише, тише! Ты что же так кричишь? Ты мне не доверяешь?
--Я сказал - не вздумай это делать!
--Но я хотела просто с ней ПОГОВОРИТЬ!
--А я сказал, НЕ НУЖНО!»

Поговорить…
Вот эта женщина сейчас перед ней. И ждёт каких-то слов, встревоженная предстоящим разговором. Но куда-то делись все слова, которые Марго заранее готовила. Такое ещё ни разу не случалось с ней, когда чужая женщина без слов понятна. Понятно и другое, как будто только что заново открывшееся прозрение: многое с людьми происходит не вследствие чего-то. И не вопреки. А несмотря на что-то.
Невольно установившаяся пауза длилась слишком долго, начиная вызывать неловкость у обеих. Перебросившись парой ничего не значащих слов о погоде, о ремонте в "Зималетто" и некомфортном пребывании для сотрудников, Марго вздохнула глубоко и неожиданно спросила:
--Вы любите Андрея?
--Да, - уверенно ответила Катерина, глядя ей в глаза, как будто ожидала этого вопроса. – Люблю.
--Он всё-таки расстался с Кирой. И я решила кое-что вам объяснить.
--Я знаю это…
--Знаете?
--Вчера узнала.
--Вам сказал об этом он?
--Нет…
--Дурачок какой… - но, опомнившись, вернулась снова к деловому, сдержанному тону: - Он тоже любит вас.
--Я… знаю…
--И всё же… - Марго вздохнула, и, сделав небольшую паузу, мельком взглянув на большие круглые часы на стене напротив, продолжила: - И всё же вы не должны обижаться на Андрюшу. Вы должны понять, что в жизни иногда приходится быть слабее обстоятельств. А время всё рассудит и расставит на свои места.
--Я не обижаюсь…
--Ну, вот и хорошо. Надеюсь, что мы ещё о многом с вами поговорим. Не здесь и не сейчас. Ну, а теперь идите. Андрюша должен был уже вернуться. Он там с рабочими этими… Выбирал какую-то особенную краску. Невыносимый, несносный человек! Как мальчишка…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #28 : Май 21, 2017, 09:43:25 »

39.


… Нужно встать, подняться с кресла… Осторожно, не спеша. Улыбнуться этой женщине и попрощаться. Сделать несколько шагов вперёд. Уверенно и ровно. Ведь это же совсем не сложно - просто попрощаться, улыбнуться и пойти! Вперёд, в полумрак пустующего коридора. Ближе к лестнице. В курительную комнату, меж кабинетов. Там был какой-то кожаный диванчик. А может, нет его уже. Неважно! Там можно отдышаться… Там, в тишине и одиночестве, нужно успокоиться и разобраться, что происходит. Что этот полумрак, и эта женщина, и несколько шагов до двери - уже не сон.
«Не может быть… Со мной не может…»
Плотно закрывая за собою дверь, не включая свет, Катя прислонилась к холодному кафелю стены и тяжело вздохнула. Мысли, одна выталкивая другую, роились в голове, мешая ей сосредоточиться.
Маргарита…
Смотрела, будто любовалась… Ни ненависти, ни осуждения… Рассказала о любви Андрея… Пожелала доброго пути…
Может ли такое быть с ней? Или ей всё это только снится?
Первоначальная решительность - ворваться в кабинет и удивить Андрея своим возвращением - растаяла, как меркли эти последние остатки вечера, наполняя постепенно опустевшие помещения ночными сумерками. Опять вернулся страх, дрожащий в кончиках пальцев и подгибающий коленки. А вместе с ним - какое-то безвременье, в котором Катя плохо понимала, кто она, где она, для чего она…
Невероятно… И в первый раз – её инициатива, на которую дала добро женщина, все эти годы спасающая от Кати собственного сына. А теперь даже требующая от неё решительности, от которой оставался всё незаметней и незаметней след…
Нереально…
И очень страшно.
И больше невозможно тут стоять, прислоняясь к холодной стенке лбом, в надежде унять выскакивающее сердце.
Там, в двух шагах, Андрей… Один, в этом опустевшем здании, на этом полутёмном этаже. Он ждёт её. Ничего не зная о её приезде, ждёт… И любит.
Туда, вперёд, к нему!.. Осталось только сделать эти несколько шагов до двери. Открыть её и замереть. Посмотреть в глаза. Без слов и объяснений. Увидеть и… отдать себя ему. На его волю и на его решение.
Несколько шагов казались километрами…
Ручка двери всё выскальзывала и выскальзывала из пальцев…

* * *

--Вот же чёрт! - вскрикнул Жданов, стоя на самой верхней ступеньке лестницы и головой почти упираясь в потолок. – Ну, кто так делает, а? Китайцы? Пообрывал бы руки от самых плеч!
--Ну почему же? «Сан Протекшн Систем». Франция. Экологически чистый материал, - монотонно пробубнила Ира, не отрывая глаз от страниц тоненькой книжки. - Приятный на ощупь, натуральный, прослужит не менее пятнадцати лет. Сам же выбирал.
--Да тут такие мелкие крючочки… Да тут их дюжина! – всё больше распалялся он. – Не понимаю, их что, клепал какой-то ювелир?
--Угу, - всё так же не отрываясь от чтения, кивнула секретарша, - различные цветовые решения, которые позволят создать природное тепло и неповторимое настроение…
--На кой мне чёрт это настроение?!! – Андрей крикнул так, что вздрогнул сам, нечаянно схватился за только что повешенную планку жалюзи и оторвал её вместе с креплением. - Мне другое надо! И быстрее! А не заниматься этой ерундой!
--Э-э-э! Спокойно! – Ирина оторвалась от чтения и подошла к лестнице. - Рвать-то зачем? Хотя… Смотрю я на тебя и думаю: и правда, зачем тебе это настроение? Всё равно рычишь, как голодная собака. Хоть делай что-то для тебя, хоть нет.
--Ну прости… - выдохнул Андрей. - Устал сегодня.
--Слезай.
--Нет, я сам.
--Да давай же помогу! Быстрее будет. А то и правда крючочки слишком мелкие для толстых, грубых и нетерпеливых мужских пальцев, - хихикнула Ирина. – А ты пока мне вот это… - она кивнула в сторону стола, на котором оставила открытой книжку, - … почитай. Только громче и с должным президентским выражением.
--Чего-о-о? – Жданов нахмурился. - Я?
--Андрю-ю-ю-ю-шенька! – пропела секретарша. - За удовольствие пора платить! Я тебе, а ты мне. Ну, давай, давай… - она дёрнула его за брючину и, едва дождавшись, когда Андрей сойдёт с лестницы, быстро вскарабкалась на верхнюю ступеньку и принялась за оставшиеся крючки у жалюзи, - …а то уже темно, домой пора.
--Успеешь, – Жданов занял кресло, в котором только что сидела Ира, и, закинув ногу за ногу, сосредоточенно уставился в её книжку. - Я просил тебя заказать что-нибудь попроще. Сама виновата. Теперь возись с крючками.
--А не надо было отрывать! Хорошо. Завтра я сменю всё это на ситец в клеточку…


«Боже мой…» - прошептали вмиг побелевшие губы. Катя замерла как вкопанная, всё ещё сжимая ручку двери и опуская вниз. Не в силах ни войти, ни ринуться назад.
Этот голос… Его… Такой родной… Безжалостно сводящий с ума… Зовущий за собой, призывающий к себе, останавливающий мысли и дыхание…
Но сейчас…
Нет, не ослышалась она, не показалось, что Жданов не один. И этот голос, второй, женский, тоже такой знакомый!..
Невольно оглянулась в темноту опустевших коридоров. Никого… И только эта женщина сейчас, рядом с ним, расстегивающая какие-то крючочки…
Недоумение тут же отрезвило, извергло прежнее волнение и дрожь. Мелькнула мысль, единственная, странная и почему-то очень испугавшая её: а дверь закрыта? Невольные воспоминания, казалось бы, давно стёртые временем и новой жизнью, захлестнули как волной. Воспоминания, которые сейчас не смешивались с настоящим… Или просто Катя, готовая опаздывать, была совсем не в силах опоздать?.. Не в силах двинуться с места. Ни дёрнуть эту дверь, ни убежать… Не оторваться от этого манящего и делающего безвольной голоса за дверью…

--«Я шел по набережной и думал о тебе. Где ты? Я шел сегодня по набережной, и мне казалось, что река плачет вместе со мной»… - пробормотал Андрей, нахмурившись и сосредоточенно глядя в книжку.
--Громче! – усмехнулась Ира, глядя сверху на его недоумённый вид. – Я ж ничего не слышу.
-- Что это за кОшмар? Да как же это можно…
--Можно, можно, - перебила она его, - давай.
--«Ты ворвалась в мою жизнь снежным вихрем посреди лета, ты завладела мной, сама о том не ведая… - усилил Жданов децибелы в голосе, придавая словам особое выражение. - Что же ты сделала со мной? Я не хотел - ТАК любить тебя. Я заражен твоим сумасшествием. И мне не излечиться. Я задыхаюсь без тебя, когда тебя нет рядом». - Ты что ж творишь? – Андрей закрыл книжку и внимательно уставился на обложку. - Что это за бр…
Но Ирина снова перебила его, раздражаясь на мелкие крепления жалюзи, неумолимо бегущее время и бурление в голодном животе:
--Давай, давай! Ещё. Ещё немного… - крючки выскальзывали из рук.
--«Откуда ты пришла в мою жизнь? На беду или на погибель я тебя встретил? А ведь думал, что всё ещё люблю её, ту прежнюю женщину, – Андрей вздохнул, поднялся с кресла и стал расхаживать по кабинету с книжкой, размахивая свободной от неё рукой, как дирижёрской палочкой. - Может, ты сделаешь меня счастливым? Сегодня ты пришла ко мне заснеженная и озябшая… Твои руки такие холодные! Я готов согревать их своим дыханием всю жизнь…» Тьфу! – он улыбнулся, косясь в сторону Ирины. - «Ты спишь как младенец. Как же я люблю тебя, такую - спящую! Я не заснул всю ночь, сторожа твой сон, не допуская ничего, что могло бы тебя разбудить. И так будет всегда, любимая…»

«Вот, значит, как?.. А думал, что всё ещё любит прежнюю женщину…»
То приближаясь к дверному косяку, то отстраняясь, всё ещё держась за ручку двери, как будто в пальцах сейчас граната со снятой чекой, и отпустить её означало бы - собственноручно всё взорвать, Катя безошибочно узнала этот голос. Второй, женский. По паре фраз, отдалённо доносящихся, как будто сквозняком. По раскатистому смеху. По полушёпоту, врезающемуся в душу.
Она. Ирина. Которая вчера вещала ей, как без неё тоскует Жданов. Как любит, любуется на фотографии, как ждёт…
«Не может быть!... - неосознанная, неконтролируемая ревность заслонила последние остатки страха и даже непреодолимое желание увидеть Жданова. Просто увидеть…- Но зачем она тогда?.. Ко мне?.. Зачем ей это?»
Ресницы медленно намокли от внезапных слёз. Катя не заметила, моргнула, пытаясь избавиться от пелены, мешающей смотреть. Обезоружено, потрясённо, недоумённо смотрела на собственный чёрный силуэт, отражающийся в стеклянной вставке двери. На тень, на призрак уже из прошлого, который чуть было не ворвался сейчас в настоящую, реальную, счастливую жизнь Андрея. Без неё, без Кати, безвозвратно опоздавшей.
«Вот, значит, как?»
Бежать… Отцепиться, отпустить эту чёртову ручку и тихо удалиться в полутёмный коридор! Пока не увидели её, не заметили, не начали оправдываться… Исчезнуть, отползти, а потом бежать домой со всех ног и, рыдая в одиночестве в подушку, в который раз понять, что снова перепутала… Не поняла, поверила в хрусталь мечты, который постоянно бьётся о твердь реальности. А реальность такова: она всё та же Катя Пушкарёва, всё в той же комнате, среди старых книжек. И с фотографией, которая умещается в ладошку. Она реальна, она и существует. Только бумажка…
Бежать?..
Куда?
В вакуум, пустоту, в которой уж и мечты-то нет? В которой лишь осколки её воображения? Пока они… Эти двое… За дверью… Лучшая подруга и лучший друг…
Нет!!!

--Всё! Хватит! Слезай! Я сам, – Жданов бросил книжку на кресло и качнул за перекладину лестницу.
----Ай! - вскрикнула Ирина, едва удерживаясь от неожиданности на ногах. - С ума сошёл? Уже почти повесила.
--Да это будет длиться бесконечно! А я есть хочу.
--Вода в графине.
--Спасибо, дорогая, за доброту! Слезай! - Андрей качнул стремянку чуть сильнее.
--Ты бы лучше… - она потянулась за последним крючочком, -…дочитал мне. Всё же от тебя какая-то польза.
--Дочитаешь за рулём! - Жданов дёрнул секретаршу за брючину, но, обернувшись в сторону двери, будто почувствовав какое-то движение за ней, не рассчитал силу, и Ирина, теряя равновесие, с пронзительным визгом стала падать вниз, отчаянно хватаясь за перила лестницы и увлекая её за собой:
--Ненорма-а-а-альный!!! Я только прошлым летом едва избавилась от гипса!!! Лестница!!! Да не меня, а лестницу держи!!! Там аквариу-у-у-ум! Золотые рыбки-и-и-и! Ой, мамочки!
Под грохот выплеска воды из вдребезги разбитого стекла открылась дверь. Катя вошла медленно и осторожно. Едва переступив порог, остановилась.
--Добрый вечер… - дыханье сбилось на последнем звуке, как только она увидела Андрея, обнимающего двумя руками Иру.
Его.
Одного.
И больше ничего вокруг.
--Катя… - он прошептал, но ему казалось, что громко крикнул.
-- Я постучалась, но…- с трудом оторвала от него взгляд, заставляя себя оглянуться. – Но…- Стол, заваленный бумагами… Посередине банки… Краска? Стремянка на боку, упирающаяся в тумбу… Кругом вода… И на полу две красные рыбки, отчаянно бьющиеся в предсмертной истерике, с каждым витком тел всё приближающиеся друг к другу… И тишина, оглушающая с усилием сохранённое сознание…
--Катя… - Андрей, выпуская из рук секретаршу, двинулся к ней и замер, не решаясь сделать ещё один шаг. Она явилась из темноты… Возникла ниоткуда… Как призрак… Как его мечта… Как невероятность – увидеть её, здесь, тут… Сейчас… Он на мгновение закрыл глаза, тряхнул головой, но тут же испугался - не исчезла ли? – Это ты?.. - Смотреть… Хотя бы это! Вбирая в себя её образ, всё ещё казавшийся мечтой…
--Вот и хорошо!.. - отряхивая и поправляя расстегнутый пиджак, вздохнула Ира, быстрее всех троих выходя из замешательства. – Я сейчас…- как-то смущённо и виновато улыбаясь, пригибаясь, как опоздавший зритель на кинофильм, просачиваясь в полутьме на свободное место в центре зала, юркнула на середину и накрыла ладонью рыбок. – Только ещё одних спасу… Бедненькие! Без ужина сегодня тоже!.. - быстро налила воды в стакан и запустила рыбок, изо всех сил стараясь не оглянуться. - Ну? - ловко подхватила стакан и направилась к двери. - Сегодня вам придётся ночевать у меня… Вам понравится…
--Стойте! - Катин звонкий, пронизанный пока непонятным отчаянием голос пригвоздил Ирину к полу. – Подождите…
--Катька!.. - Андрей уже не видел ничего вокруг. Не замечал, не слышал, не придавал значения.
Шаг к ней…
Ещё…
Ближе…
Только бы увериться, что она здесь и это не мираж, возникший на фоне бесконечной усталости и обречённости - когда-нибудь её увидеть…- Это ты?..
--Это… я…
Нелепая улыбка, слетающая с губ… Улыбка, за которой прячется дрожащий голос… Мечущееся сердце, мощными толчками выпрыгивающее из груди, не понимая, от чего ему так горестно и блаженно… За которой прячется дрожь, сотрясая, как от озноба, тело… Улыбаться!.. И не смотреть ему в глаза, чтобы не пропасть. Чтобы не рухнуть тут, не сползти на грязный пол, почти не в силах удержаться на ногах. Не в его руки, только что держащие эту женщину… Господи! Как же хочется упасть в его руки! Прижаться к ним щекой… И затаиться, замереть… Умирая от разрывающего её в клочья счастья. Но она ещё не понимает, что только что случилось. Слишком много для неё сейчас всего - противоречивого, сильного и… разного.
Улыбаться!.. И не смотреть в его глаза…
--Я к вам…- сказала тихо, почти шепнула, откашливаясь, протягивая руку в сторону Ирины.
--Ко мне?
В глаза этой женщины смотреть было совсем не трудно. Её растерянность придавала Кате с каждой секундой уверенности и смелости.
--Вы забыли у меня… - дыхание всё равно сбивалось, выветривая хоть какие-нибудь остатки мыслей. Причина… Нужна причина, почему она сейчас стоит здесь, почти прижимаясь к шершавой, искусно расписанной «венецианской» стене, врываясь поздно вечером в кабинет Андрея и тут же становясь робкой и безвольной, как только увидела его!
--Свой веник? - улыбнулась Ира, подходя к Кате ближе и загораживая собой её от Жданова.
--Почти… - Катя всё так же смотрела на неё, словно пытаясь за несколько мгновений понять, определить, разобраться в том, что невольно завладело ей - доверие к этой женщине, только что сбитое первыми внезапными сомнениями. Быстро собралась, открыла сумочку и достала носовой платок. Маленький батистовый лоскутик с ажурными краями и крохотной, как бусинка или капля крови, буквой «А», которую она вышила на этом мамином подарке. - Вот.
--Ой… - на миг смутилась Ира, но протянула руку. - И правда. Мой… – картинно поднесла платок к глазам, рассматривая буковку. -… Наверно, выпал. Спасибо вам! Я переживала.
--Подожди… - Андрей обогнул Ирину, отстраняя за её плечо. - Катя… Ты проходи… Я сейчас! - обвёл глазами разруху в кабинете, теперь ещё и превратившуюся в болото, едва сумев на мгновение оторваться от Катиных глаз.
Ирина не мешкая снова устремилась к двери, но остановилась, совершенно не понимая, что ей делать, когда встретилась с Катиным взглядом, наполненным мольбой. Мольбой… о чём? Немедленно уйти? Остаться?
Остаться. Эта девочка не верит ей. Чётким эпизодом, слайдом вспомнилась только что «отыгранная» сцена. Падающая лестница… Её полёт в руки Жданова… Задранный пиджак…Расстёгнутая верхняя пуговка у блузки… И это выразительное чтение Андреем последних страниц недочитанной книги, которое там, за дверью, Катя, наверно, слышала! Стояла там, прижавшись к косяку, вслушиваясь в каждое слово, но не видя, что происходит здесь на самом деле.
Караул… Дешёвый анекдот! Безумие! И все её труды насмарку!
Вместо разумных объяснительных слов Кате, в которых она больше всего нуждается, прорвался смех. Сначала тихим шелестом из губ, упорно сдерживаемый. Потом уже беспомощным всхлипом, прикрытым ладонью. Только бы не напугать… И не разозлить сейчас Андрея, который ничего не знает о её визите в Ейск.
Что же делать? Уйти или остаться, пытаясь что-то объяснить, спасти опять, как этих ярко- оранжевых рыбок, барахтающихся в стакане, стиснутым в руке? Только бы задержать её…
--Я пойду… - шепнула сквозь улыбку Ира.
--Нет, нет! - Катя попятилась к двери. - Вам совсем не надо… уходить. Я на минуточку. Передать.
О, чёрт! Эту идиотскую, с таким усердием сдерживаемую улыбку и паузу бездарного актёра Катя поняла иначе! И вот теперь уже действительно смутилась, перепугалась не на шутку и опять готова убежать!
--Катя! – бросая на ходу в мутную лужу так и не надетый пиджак, смахивая его рукавом со стола бумаги, спотыкаясь о банку с краской и опрокидывая её, Андрей бросился к дверям.
--Подождите! - Ирина устремилась вслед за ней, уже вбегающей в лифт, по злому случаю приехавший на этаж именно в это время, на ходу пытаясь застегнуть пуговки на блузке до самого воротника.
--Катька!!!
Но лифт сомкнул свои безжалостные стальные «челюсти», увозя её вниз. Быстро. От него.
--Чёрт!!! - Андрей метнулся к лестнице, но Ирина его остановила почти что силой.
--Стоп!
--Ну, что ещё?!
--Сейчас приедет лифт. А ты бы для начала хоть оделся! - кивнула на его рубашку, выбивающуюся из-под испачканной полуснятой спецовки.
--И так сойдёт! Чёрт!!! Ну, куда она? Опять!
--Да не бойся! В Ейск не убежит, - Ира семенила за Андреем, летевшим на всех парах в свой кабинет, чтобы забрать хотя бы документы и ключи от машины.
--Твоя работа? – он обернулся.
--Не понимаю, о чём ты, - неподдельно возмутилась секретарша, прекрасно понимая, о чём сейчас идёт речь.
--Я спрашиваю, куда ты умотала в эту командировку? К ней?
--Ну что ты! Нет, конечно!
--А это что? - он кивнул на белый ажурный лоскуток, всё ещё сжатый в руке Ирины.
--На! Это тебе, – быстро ему передала, засовывая в нагрудный карман рубашки. – Только сильно не реви. Катька сейчас неважный утешитель.
--Чёрт!!! - Жданов впопыхах сгрёб мокрый пиджак, визитницу и телефон, устремляясь снова к лифту. - Чёрт с тобой! Потом тебя убью.
--И это вместо благодарности? - хмыкнула Ирина.
--За этот идиотский, дебильный роман, который ты заставила меня читать! И за эти гадские крючочки!
--Скажите, пожалуйста! - передразнила Ирина его интонацию. - Какая интуиция и догадливость в тебе прорезались! Вы подаёте неплохие надежды на выздоровление, мой шеф! - прокричала в уже закрывающиеся за Андреем двери лифта. - Только не забудь про то, что Катька всё это слышала и извращённо поняла!
--К чёрту-у-у-у! - донеслось ей эхом.
--Осторожнее на поворотах! - хихикнула в ответ. - Господи! Свершилось! Значит, я не зря коптила этот свет?.. - сжала крепче стаканчик с рыбками в руке. – Ну, правильно! Все ушли? А мне теперь всю ночь миловаться с веником и тряпкой?..





--О! Андрей Палыч? А я как раз, хотел…
--Не сейчас!!!
Андрей, не обернувшись, крикнул охраннику так, что тот оступился на месте, и ринулся к дверям, двумя руками хватаясь за скользкое стекло вертушки, пытаясь быстрее раскрутить её, чтобы попасть в проём.
--Катя!!!
Выскочил на улицу, озираясь по сторонам, поправляя очки, заметался у входа, не понимая, что ему сейчас делать и куда бежать. Московский ноябрьский тёмный вечер тут же налетел своим пронизывающим холодом, кидая в воспалённое лицо острые редкие снежинки, забираясь резкими порывами ветра в волосы и под рубашку. Остепеняя, встряхивая, напоминая, что он забыл надеть пальто, свисающее с руки, и собственное имя.
--Катя!!.
Три фонаря, сцепленные толстым бронзовым треножником, закачались в такт, синхронно, заигрывая своими дорожками света с редкими снежинками, словно недоверчиво смеялись: « Испугался? Но ты же не хотел – быть с ней, выбирая одиночество? Отпусти опять…» Или это он, а не фонари, сейчас раскачивался, вглядываясь в силуэты и тени, над которыми властвовал вечер и дорожки света, падающие пятнами на первый мокрый снег…
--Катя!..
Ринулся в гараж, к машине, всё ещё озираясь по сторонам. Одержимый единственным желанием - найти её, увидеть в этой непроглядной темноте, сгрести в охапку, прижать к себе. Сдуло, снесло, разбило вдребезги, не оставляя и следа, совсем ещё недавнее решение - отпустить, освобождая от себя, выждать время. Слетели, стёрлись добела все вереницы дикой ревности, в которой он захлёбывался, превращаясь в озлобленного стервеца, прячась от себя, как в панцире, в работе. Растворилась даже собственная вина, которую он всё пытался объяснить, готовя убедительные слова и собирая, как на ниточку, причины. Увидеть… Только это! И не отпустить.
Чёрный осенний вечер будто сжалился над ним, ударяя новым порывом ветра в спину и заставляя остановиться, замереть на полпути, вслушиваясь в никак не затихающий шум продолжавшего жить по -дневному мегаполиса.
--Андрей!..
Она стояла совсем недалеко, почти рядом с ним, прижимаясь спиной к выкрашенному под бронзу фонарю, сжимая сумочку. Откуда только там взялась?.. Ведь он не мог не узнать её, не заметить…
--Катя…
Шаг…
Ещё один…
Ещё…
Всё медленней, неторопливей, чем ближе к ней. Всё пристальнее взгляд, обнимающий, приковывающий, ласкающий, вместо рук, стискивающих пальто и ключи от автомобиля. Шаг…
Ещё…
И вот теперь она так близко!.. Ветер выбил прядь, роняя на лицо, теребя её и перебирая, словно пальцами.
Андрей проследил глазами, не смея дотронуться, прикоснуться. Катя смущённо улыбнулась и откинула локон, с особой тщательностью поправляя причёску, сосредотачиваясь на ней, словно ища спасения. Спасения от его глаз, перед которыми она сейчас таяла, растворялась, как этот мокрый первый снег, едва дотрагиваясь полыхающей кожи.
Нужно что-то говорить!.. О чём-то, если стало непослушным тело - не шевельнуться…
Подняла глаза, не смея задержаться, и тут же опустила голову.
--Ты… почему в рубашке? Ведь замёрзнешь…
--Мне тепло… - сразу же ответил, переводя дыхание, не понимая слов, но радуясь, как ребёнок, что она хоть что-то у него спросила.- А тебе?
--Тоже…- снова едва заметно улыбнулась она, из последних сил стараясь не смотреть, останавливая и сосредотачивая взгляд на чёрном сукне, свисающем с его руки. – Но, может, ты всё- таки…
--Да, сейчас…- Андрей тут же развернул пальто, накидывая на себя, с трудом попадая в рукава, совсем не отдавая отчёта тому, что он сейчас делает. Всё так же смотрел на неё, не в силах оторваться. – Катя… Я подумал, что ты ушла. – Сказал - и не услышал собственного голоса. Все слова словно выдул ветер, оставляя только дикое, почти первобытное желание - обнять её, прижать к себе, укутывая в распахнутом пальто, и… сковывал руки, заставляя глубже прятать в карманах.
--Я… здесь.
--Ты когда приехала?- снова проклял он себя за бессмысленный, не имеющий сейчас значения, вопрос.
--Недавно… - каждый звук давался с трудом, напоминая сдавленный шёпот, но ей казалось, что она кричит. С дыханьем смешивался ветер, и безбожно ослаблял её перед ним, стоящим так близко, и готовым к… К чему? Ничего не понимала, не видела вокруг, кроме круглой блестящей в свете фонаря пуговицы на его пальто, но чувствовала, что сейчас…вот-вот… он сделает ещё один шаг и кинется к ней, стискивая в руках, и она не сможет уже дышать, отдаваясь, прижимаясь, задыхаясь от его долгожданной близости. И не сможет сдержать слёз, которые острым комком всё ближе подкатывали к горлу, до боли перехватывая его. Осенний ветер не остужал - разжигал в ней еле сдерживаемую бурю. Но только не это! Не плакать! Не сейчас!..
--Ты…- выдохнул Андрей, подходя к ней ближе.- Ты в командировку?- и тут же снова проклял себя за очередной вопрос, словно боясь поверить, но зная, почему она сейчас здесь.
«Господи…- сжалось всё внутри. – Так больше невозможно!.. »
--Я к тебе… - шепнула побелевшими дрожащими губами, сильнее прижимаясь спиной к треножнику фонаря.
«Господи… - вспыхнуло, зарделось, взорвалось на тысячи осколков.- Так больше невозможно!»
--Катька!!! - рванулся к ней, сгрёб в охапку, стиснул, ничего не соображая, зажмуриваясь, прижимаясь щекой к её макушке. Задыхаясь от её близости, проглатывая тугой вязкий комок, сдавливающий горло и… чувствуя, как она бьётся в его руках, толкает в грудь, сопротивляется, пытаясь освободиться. Сжал ещё сильнее. – Нет!..
--Ты не имеешь права!- не удержалась, надрывно всхлипнула ему в грудь, из последних сил пытаясь оттолкнуться. – Ты не можешь так со мной! За что?
--Катя…- он на секундочку освободил её, но тут же стиснул снова.- Катенька… Прости…- выдохнул ей в волосы. – Не могу без тебя… Люблю тебя… Больше не могу…
--Не можешь? Любишь? – слёз не было, они превращались только в всхлип, собирая в ней последние силы – оттолкнуть его или даже ударить. Всё накопленное, пережитое, запрятанное вглубь, прорывалось уже неконтролируемой истерикой, бьющей через край наружу. – Где же… где же она, твоя любовь, если ты… ты так ни разу и не приехал?!!
--Катенька, послушай…
--Я не хочу!!! Ничего не хочу слушать! Отпусти меня!
--Нет!..- Андрей сжимал её запястья, пытаясь удержать и снова обнять.- Больше никогда!
--Ты это говорил уже! И что же?
-- Да, говорил… Катюш… Катенька…Подожди! Послушай! Пожалуйста, успокойся! Прошу тебя!
--Отпусти!.. Я не хочу…
--Нет, нет!.. – повторял он, как мантру. – Никогда…
--А если бы я… сейчас…- ей снова удалось отстраниться,-… не приехала, то что? Что было бы, Андрей? С нами?
--То я приехал бы к тебе!- не выпуская Катиных рук, Андрей шагнул за ней в темноту, за фонарь, в которую она норовила оттолкнуться.
--Когда? - всхлипнула она, пытаясь улыбнуться.
--Завтра. Завтра, Кать!
--Господи!- рванулась она что было сил, высвобождая руки.- Зачем? Зачем ты врёшь?
--Мне всё равно…- задыхался он, неотступно следуя за ней, уходящей в темную аллею.- Мне всё равно, веришь ты или не веришь. Но я уже билет купил. Он… - остановился, засуетился, похлопав себя по карманам, но тут же спохватился, что она уходит, и бросился за ней.- Сейчас…
--Я ждала тебя!..- слёзы больше не удерживались, проливаясь крупными каплями наружу, стекая по щекам, растапливая холодные снежинки. – Я так тебя ждала, а ты… сейчас… опять мне врёшь!..
--Катя!..- он шёл за ней, открывая на ходу бумажник, одержимый сейчас единственной целью - найти этот дьявольский билет, как будто только в нём сосредоточенно собственное спасение.- Вот. Вот он. Смотри.
--Что?- она не обернулась, продолжая врезаться в темноту, сгребая ногами пожухлые мокрые листья и расшвыривая их в разные стороны.- Что ты собрался показать?
--Подожди!.. – Андрей догнал её и дотронулся руки, но Катя тут же отстранилась.- Да остановись ты, наконец! На. Держи! – сунул ей билет в ладонь, переводя дыхание.
--Не хочу!.. Ничего не хочу знать об этом! - впихнула глянцевую бумажку ему в карман.- Не нужно!
--Не нужно?- Андрей вернул билет.- Рви!
Он словно угадал её мысли, и бело-голубой листок взметнулся в воздух мелкими кусочками, оседая на листве под ногами и смешиваясь со слякотью и грязью. Оба замерли, не отводя друг от друга глаз, а потом одновременно посмотрели на эти жалкие обрывки, уже не отличимые от просто мусора на асфальте.
--Андрей…- слез больше не было. Это действо, стихийно совершённое, такое не свойственное для неё, быстро приводило в чувства.
--Всё верно, Кать!.. Билет уже не нужен. Всё правильно, Катюш.
--Андрей… - Катя двинулась за ним, перешагивающим через клочки бумаги, и направляющимся дальше, в темноту аллеи.- Постой…
--Я знаю, Кать. Я виноват. Я обещал. Но и ты мне обещала.
--Что?..- она пристраивалась рядом, пытаясь успевать за его размашистыми шагами.
--Что?- он на мгновение резко остановился.- Ждать!
--Я тебя ждала!
--При этом  собираясь замуж?- Андрей непроизвольно стиснул кулаки, упрятывая руки в карманах пальто.- Или даже выходя?
--Я… - она остановилась, но тут же ринулась за ним, видя, как он скрывается в деревьях, нависающих над аллеей, превращаясь в силуэт.- Андрей! – догнала, поравнявшись с ним, беспомощно и жалко стирая с щёк остатки слёз. – Подожди… - дотронулась до рукава, но тут же отдёрнула ладонь. – Я объясню тебе…
--Не нужно. – Жданов, чуть замедляя свои шаги, нащупал в нагрудном кармане рубашки батистовый платочек и, не оборачиваясь, передал Кате.
--Я всё равно не вышла бы за него замуж…- взяла платочек и скомкала в руке.
--И не приехала бы, если не Ирина.
--Неправда!
Она нахмурилась, напряжённо всматриваясь в Андрея, уже не отводя глаз от его лица, не понимая, как же так произошло, что это не он, а она сейчас готова перед ним оправдываться. Готова признавать вину, ошибки, впервые чувствуя себя так остро виноватой! Готова перечёркнуть все собственные чувства, обиды, убеждения, решения, только бы не слышать этот вдруг резко ставший каким- то отстранённым тон и не видеть боль… Боль в его глазах, не спрятанную, а такую же острую, мучительную, какую она испытывала сама, только что расписывая его во лжи и слабости. Защемило, сжало, сдавило сердце… Не продохнуть…
--Прости меня…
--Кать…
--Нет, нет, ты прав!- Катя развела руками.- У меня не было билета… И если бы не она… Вчера… Я не приехала бы… Наверно, не решилась бы! – на мгновение закрыла глаза, мотнув головой, словно пытаясь сбросить остатки мешающего смущения.- Но и замуж бы не вышла… Не смогла…
--Катя!- Жданов сделал шаг к ней, но она отстранилась, выставляя вперёд ладонь, не позволяя ему приблизиться, больше всего желая сейчас броситься к нему, но и больше всего пугаясь этого почти не контролируемого порыва.
--Я должна была почувствовать, понять, как тебе было… плохо. Господи… Да я же знала это!.. Почему же я…
--Катенька…- Андрей опять шагнул к ней, но она не позволяла.- Пожалуйста… Не надо! Не надо об этом думать! Мне плохо не было. Всё случилось так, как и должно.
--Ты не понимаешь…- слёзы снова оказались очень близко, мешая видеть его перед собой.- Я должна была почувствовать, что тебе плохо без меня.
--Без тебя?.. Без тебя я и не жил - умирал.
--Ч…что?- как же несвоевременны и слабы сейчас эти слёзы! Небрежно смахивая их ладонью, всё так же комкая платок в другой руке, Катя медленно пошла вперёд. У промокшей до последней щепки, блестящей от мокрого снега, скамейки остановилась, не оглядываясь назад. Знала, чувствовала, что Андрей стоит за её спиной. И слабела, задыхалась от его близости.- Ну почему же ты не сказал, что всё равно… что всё равно расстался с Кирой?
--Прости меня…- выдохнул он вместо ответа. – Я должен был, обязан сделать это ещё давно… Года три назад. Нет… Не то! Не так. Я не должен был на ней жениться.
--Нет… Всё правильно… Ты не мог иначе…
--Мог!
--Андрей…- едва перевела дыхание, когда он подошёл вплотную к ней, не обнимая, не прикасаясь, только едва дотрагиваясь губами её макушки. Прижалась, прислонилась к нему спиной, запрокидывая голову и закрывая глаза. – Как же она… всё это…
--Мне всё равно… Кать…
--А как же мама?..- свой голос уже почти не слышался, захлёбываясь в невозможности больше быть без него.
--Мне всё равно… Катька…
--А как же…
--Я не могу без тебя… Больше не могу. Кать…
Невозможно…
Нереально…
Невыносимо больше терпеть эту муку!..
Когда он вот так… близко… Вот так целует, едва касаясь, почти одним дыханием, висок… Щёки… Подбородок… Подставленные, раскрытые, отданные ему губы… Чтобы ещё… Ещё немножко постоять вот так, прижимаясь, задыхаясь под его губами, чувствуя, как твёрдая земля уходит из- под ног, превращаясь в зыбкую трясину…
Не поворачиваться…
Не смотреть уже и так ничего не видящими от застлавших слёз глазами… Чтобы передохнуть… Чтобы выжить… Чтобы набраться хоть немножко сил для того, чтобы выдохнуть единственные два слова… Только их, и больше ничего.
--Люблю…тебя…
--Господи… Как же я тебя люблю…
Он развернул её к себе, подхватывая, прижимая. Безвольную, сдавшуюся ему, беззвучно плачущую. Что-то шептал, сам не разбирая что, медленно оседая с ней на скамейку. Прижимал её холодные, замёрзшие ладошки к своим щекам, губам, нежась в них, целуя, согревая. Едва переводя дыхание… Едва справляясь с вязким, тугим комком из собственных слёз, сдавливающих горло.
--Катенька… Прости меня… За всё… Такого…
Ей удалось лишь чуть заметно кивнуть и тут же снова потянуться к его ладоням, которые трогали, ласкали, обнимали её лицо, будто вспоминали, запоминали на ощупь, как это делают слепые, узнавая.
Да, они сейчас такие же слепцы… Когда не нужно, невозможно больше ни говорить, ни видеть. Только чувствовать... Тепло друг друга… И в сотый, тысячный раз определять любовь на ощупь…
--Ты простишь?..- с трудом доносится до Катиного сознания.
Она распахнула глаза, мутные и невидящие, навстречу его словам и поцелуям. Он плакал. В первый раз перед ней, не отводя взгляд. Подхватывал её слёзы, едва прикасаясь губами, мешая с собственными.
--И ты меня… Пожалуйста… За всё.
--Ты больше не уедешь?..
--Я больше не уйду…
--Я люблю тебя…
--Я не могу без тебя… Больше не могу…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #29 : Май 21, 2017, 10:05:17 »

41.

…Тишина… Шуршание редких машин на скользкой трассе, звонкий колокольчик трамвая, замедляющего ход на повороте, приглушённая мелодия из соседнего кафе - обыкновенные звуки ночного города… Но вокруг господствует сплошная тишина. И только его глаза… И только её глаза… Здоровающиеся, ласкающие, обнимающие, говорящие посылами души…
Сколько времени прошло? Час? Вечер? Вечность? Никто не помнит… Уже совсем темно. И только свет от этих глаз. И только тепло от этих рук, прижимающих друг к другу. Проходит постепенно дрожь, размытая, смытая слезами. Но ещё по-прежнему тяжело дышать. Что-то острое, щемящее, горячее трепещется в груди, клокочет, никак не может вырваться наружу. Сердце? Чьё? Его? Её? Никто не знает…
И единственный вопрос всё звучит и звучит из горячих солёных губ… И, получая ответ, опять звучит, требует подтверждения, многократности, повторения:
--Ты больше не уйдёшь?..
--Я больше никогда… А ты?..
--Я не уйду… Даже если ты прогонишь…
Одинокий отблеск фонаря скользит, шатается на мокром асфальте. Только что закончился снегопад, оставляя после себя послед из рваных белых чистых лоскутков, пятнами осевших на пожухлую листву. И теперь каждый звук звенит, наполненный серебром невесомых капель. Каждый звук, слетающий из воспалённых, припухлых губ:
--Я люблю тебя…
--Я тебя люблю…
И снова тишина. Горячая, живая… В этой тишине дрожат, чуть покачиваясь, голые деревья, без листвы, прижимаясь ветками друг к другу. Пережидая осень. Вокруг горящие квадратики окон, определяющие чёрные громады домов в непроглядной темноте. Хочется дышать этой ночью, вбирая её прозрачность полной грудью. И… не получается дышать… Есть счастье слаще - манящие, вбирающие, ласкающие губы…
Дышать… Дышать?.. Когда-нибудь… Не в этот раз.
А пока…
Золотые, драгоценные минуты слишком коротки. Их жалко тратить на какой-то вздох, когда нереально, невозможно, невыносимо разъединить сцепленные пальцы… Смешивающиеся полувсхлипы… И всё те же слёзы, обозначающие уже не боль, а невозможность  быть друг без друга.
--Тебе не холодно? - Андрей обнял ладонями её ладони, целуя и отогревая каждый пальчик.
--А тебе?
--Мне очень хорошо.
--Мне тоже.
Но ноябрьская ночь, всё больше разгуливая ветер, окружала, стыла на щеках, подталкивала в спины, призывала идти в себя, освещая раскачивающимися фонарями мокрую блестящую дорогу.
--Андрей… - первой приходит в реальные, земные чувства Катя. - Нам, наверное…
--Да, пора… Там машина!.. - смеётся он, как ребёнок, прищуриваясь и надевая очки, показывая рукой в неопределённом направлении.
--Далеко?.. - улыбается Катя, вглядываясь в темноту, туда, куда он показал, и ничего не видит.
--А мы где? - он хмурится, но так же улыбается, поднимается со скамейки, увлекая за собою Катю.
--Я не знаю… А… сколько времени?
--Сейчас…. - быстро задирает рукав, вглядывается в часы и с трудом соображает, цифры в них, иероглифы или буквы. – Кажется, двенадцать.
--Ночь…- обозначает Катя, не отводя от Андрея глаз.
--Мы ко мне поедем… - то ли спрашивает, то ли утверждает.
--Да… - она кивает, пытается понять, о чём он говорит. – Но там…- взмахивает рукой в непонятном направлении. - … там папа…
--Тогда к нему? - Андрею всё равно. Лишь бы вот так обнимать её, закутывая в своё пальто, чувствуя через тонкую рубашку, как трепещет её сердечко.
--К нему… - она опять кивает, теснее прижимаясь. - Я ещё не видела маму… или… - на несколько секунд тушуется, хмурясь в нерешительности. - … я не знаю…
--А если позвонить домой? - мелькает первая похожая на осознание мысль у Андрея.
--Ох… - пытается сосредоточиться Катя. - … я так ушла, что он… Он даже и не знает, где я. И мама…
--Тогда зайдём к твоим, а потом уже ко мне, - принимает он решение.
--Потом?.. - от этих слов и тут же нахлынувшего горячей волной предчувствия и возбуждения она опять теряется, дорога оживает под её ногами, делая неуверенными шаги. - Не отпустит… - улыбается, пробуя играть с собой и с ним, понимая, что для неё давно не существует никаких запретов.
--Убедим!..- он снова едва переводит дыхание, одержимый уже единственным - подхватить её на руки и нести. Туда, где они останутся наедине. Желание и возбуждение окончательно туманят голову, но Андрей пытается собраться, понимая, что им предстоит.
--Андрей… - Катя снова возвращается в ночную холодную реальность, сильней прижимаясь к нему. - Нет, наверно, не сейчас… Не время.
--Почему? - он хмурится, целуя её в висок, не отпуская.
--Понимаешь… - улыбается она. – Папа на тебя… немножечко обижен.
--Немножечко? - он ловит губами её улыбку, но тут же запрещает себе целовать сильнее, глубже. – Катька! Ты мне льстишь. Я думаю, что он меня просто ненавидит.
--Нет, что ты! - возражает она. – Он отходчивый. И понимает больше, чем говорит.
-- Но говорить я с ним сегодня точно не собираюсь! - смеётся Жданов, подталкивая Катю, замедляющую шаг, вперёд. – А вот на понимание надеюсь.
-- Подожди… - она всё же пытается остановиться.- Я хотела рассказать тебе о том, чего он знает, а чего нет.
-- Мне всё равно, Кать… - он останавливается вместе с ней, обхватывает, окутывает ладонями лицо, медленно, осторожно целует щёки, нос, подбородок, губы. – Мне всё равно… Кроме одного… Ты меня любишь, Кать?
--Люблю… - задыхается она под его губами.
--Ты больше не уйдёшь?..
--Нет…
--Не отпущу… Никуда… Одну… Совсем… - коротко целует.
--Пожалуйста… Не отпускай… 


* * *

--Идёт! - Валерий почти подпрыгнул на стуле и сразу же поднялся, как только на лестничной площадке почти неуловимо слуху послышались шаги. – Сиди, мать! Я сам открою!
--Куда ты? Ты чего так всполошился? - Елена попыталась удержать мужа, тоже вскочив со стула и перегораживая собой ему дорогу. - Катенька с дороги, уставшая. И ничего не ела. Дай ей отдохнуть! А ты летишь, как коршун.
--Устала, говоришь? – он осторожно, но уверенно отстранил жену, просачиваясь в узкий дверной проём и оказываясь в коридоре. – Да она летела ТАК из дому, что, окажись я на пороге, переступила бы!
--Скажешь тоже!
--Вот так вот, мать, - утвердительно кивнул он. - И через тебя бы перешагнула. Просто не было тебя. Не видела ты её, тихушницу нашу. Как она рвалась из дома, не успев переступить порог. Замуж побежала! И к телефону не подходит. Раз сто уже звонил!
--Ну что ты! - Елена взмахнула машинально стянутым с себя передником.- Напридумываешь всякого… Ну что ты прислонился к двери? Не она это. И времени ещё… - нахмурилась, вспоминая, как несколько часов назад пробило полночь. - …мало, мало времени.
--Напридумываю? Я? - Валерий перешёл на шёпот, вслушиваясь в звуки. - Это мы ещё выясним, как у этого нахала только совести хватило - так оклеветать меня! Я к нему с душой… тогда… А он! - задыхался он от гнева. - Погоди же, погоди… Встречу я его!
Шаги на лестничной площадке становились всё тише и совсем перестали быть слышны. Валерий тоже притаился, но на всякий случай ухватился за ключ, готовый повернуть его в замке. Елена, наблюдая за ним, таким, невольно рассмеялась:
--Встретишь, ну и что же? Сначала нужно с Катенькой поговорить. Не верю я тебе. Кажется тебе многое, Валер. Из того, чего нет.
--Да перестань ты! - он махнул рукой в сторону жены. - Хватит делать вид, что ничего не происходит, и успокаивать меня! Сказал же - встречу и убью! И не посмотрю, что мы так и не рассчитались с ним за его машину!
… Дверь открылась, щёлкнув замком, раньше, чем Валерий успел повернуть зажатый в руке ключ. От неожиданности он вылетел вслед за ней, открывающейся, на площадку, и замер, не в силах расцепить пальцы и вернуться назад, в квартиру.
--Убивайте, - выдохнул Андрей ему в лицо, немного отступая, чтобы не столкнуться с ним. - Сам иду. Встречать не надо.
--Ты?..
Тоже отступил, попятился в квартиру, на пороге остановился, скрещивая руки на груди, словно защищаясь. Несколько секунд стоял так, постовым, вглядываясь в пару, тоже замершую, но по другую сторону его, Валериной, территории.
Притиснуты, прижаты, сцепили пальцы - не разомкнуть… Оба смотрят уверенно перед собой, но в то же время виновато. Раскрасневшиеся лица… В глазах - огонь. Не битвы, не протеста и мольбы, а лихорадочное, отрешённое от всего сияние, свечение откуда-то из глубины, изнутри, не успевшее погаснуть для других. Это не его и не Елену, а себя они сейчас стесняются, что не смогли, не успели спрятать лихорадку, трясшую обоих на протяжении всех этих часов, пока он выговаривал жене, как правильно и должным образом поступают порядочные люди!.. Не перед долгами виноваты, а перед собой. Что не успели спрятать… Валерий мельком, торопливо и неловко посмотрел на дочь. Волосы растрёпаны… Губы алые, горят без единого следа помады, которую она так тщательно ещё совсем недавно наносила перед ним… Плащ распахнут… Воротничок у блузки сдвинут на бок… И слишком много расстегнуто на блузке пуговиц!.. Сколько? Валерий непроизвольно нахмурился, замечая, что полы пиджака сходятся на ней раньше, чем заканчиваются застёгнутые пуговицы. И глаза… Распахнутые, как и плащ, светящиеся, шальные… Он уже не помнил, когда в последний раз видел у дочери такие глаза. Давно… Много лет назад… Три года.
Непонятное, неведомое доколе чувство мгновенно закипело в нём. От щемящей радости до гневного протеста. Последнее и оклик жены позади него вывели Пушкарёва из минутного оцепенения. Валерий опустил руки, сделал ещё шаг назад, давая понять, что приглашает их войти, и глубоко вздохнул:
--Ну что же… Иди, раз сам пришёл, - обратился он только к Жданову. Катю будто не замечал. Ей только коротко кивнул, не глядя:
- А с тобой потом поговорим.
Не слушая, что говорит жена, не обращая внимания, как они проходят и раздеваются в прихожей, Валерий резко развернулся, прошёл на кухню, с грохотом до предела распахивая дверь, и устроился за столом, спиной ко всем. Замер, обездвижился, окаменел, пытаясь успокоиться и выглядеть даже равнодушным. И только кончики пальцев, отстукивающие барабанную дробь по деревянной поверхности непокрытого скатертью стола, выдавали его волнение. Напоминая о чём-то очень далёком, казалось бы, стёртом из памяти, уже несуществующем. Из чьей-то жизни. Из своей?..

* * *

Елена, вновь поспешно надевая фартук, наконец оставила дочь и Жданова одних и направилась к Валерию на кухню. Они сразу же прошли в Катину комнату, закрывая за собою дверь. Андрей, оглядываясь, притянул к себе Катю, наклонился и шепнул ей на ухо:
--Я недолго… Быстро… Ты подождёшь меня?
--Да… - она улыбалась, млея, и тут же слабела под его горячими, влажными губами. - Только я с тобой пойду.
--Думаешь, и правда он выполнит свою угрозу? - губы скользнули по виску, захватывая прядь волос.
--Что?... – сознание туманилось. Чувство опасности, что сейчас может распахнуться дверь и кто-то из родителей войдёт, окончательно дурманило, пьянило. - Нет… Папа … Он только угрожает… На самом деле…
--Я знаю… Знаю, Кать… - он осторожно повернул её к себе, расслабленную, податливую, вздрагивающую. Обнял ладонями лицо, запуская пальцы в волосы. Любуясь, млея сам от её полуоткрытых губ и опущенных ресниц. Снова наклонился, навис над ней, прикасаясь дыханием, которое сбивалось, выдавая бешеные удары сердца. Вздохнул поглубже, понимая, что уже с трудом удаётся говорить. - А потом… Мы ведь потом ко мне поедем?
--Да… - толком не понимая, о чем он спрашивает, шепнула Катя. Приоткрыла глаза, посмотрела на него и тут же снова опустила ресницы. Невыносимо… Нереально… Невозможно удерживаться на ногах, когда он так смотрит… Внутрь, вглубь неё… Ласкает взглядом. Разжигает в ней пожар. Вспыхивает каждая клеточка, делая тело безвольным. А её - готовой для него на всё. Не помнящей себя. Не понимающей, где она сейчас, кто она. Он не смотрит - ворожит, околдовывает. – Да…
--Я тебя люблю… - не целует, снова обжигает одним дыханием, в её уже распахнутые губы.
Надо открыть глаза… Просто открыть, и, может быть, тогда к ней вернётся реальность. А в этой реальности - он, самый дорогой и желанный человек, который больше не исчезнет, как многолетний сон, растворяясь в первой утренней пелене рассвета. Он есть, он существует, он здесь… В этой комнате, наполненной её мечтами. В этой жизни, состоявшей в основном из грёз… Открыть глаза… Поверить им и ладоням, осторожно гладящим ее грудь. И снова задохнуться от осознания - он есть. С ней… Он существует…
--Люблю… тебя… - уже сама не поняла, подумала или вслух сказала.
За дверью что-то приглушённо зашуршало, приводя обоих в чувства. Катя вздрогнула, попыталась отстраниться, но Андрей не позволил - обнял, прижал к себе.
--Войдут же… - улыбнулась, утыкаясь носом ему в рубашку на груди, понимая, что окончательно растеряла даже страх, что кто-то может войти на самом деле. Всё равно… Всё сейчас неважно… Только он и его горячие ладони… Только дрожь его тела, сводящая с ума. И она сходила с ума, ни мгновения об этом не жалея.
--Ну и пусть… - прошептал Андрей ей в волосы. - Я так соскучился!.. Очень…
--Андрей… - шум за дверью снова заставил на секундочку вернуться в реальность. - Нам, наверное, не надо было… Надо было позвонить… Я не представляю, что тебе сейчас наговорит мой папа…
--Да какая разница!.. - он нашёл её ладошку и поднёс к губам. Пальцы сцеплялись, переплетались, превращаясь в одно целое, обретая потерянное, своё. - Мы вместе… Мы вместе, Кать?..
--Мы вместе… - повторила, утверждая, сама не понимая, как могло совсем недавно быть иначе и почему. Сильнее сжала пальцы… Почувствовать… Каждой клеткой кожи прочувствовать это и не отпустить!.. Больше никогда… Ни за что на свете! Не уйти… Невозможно без него. Невыносимо… Как же без него она жила? А жила ли? Хоть день - жила? - Андрей… Нам нужно поговорить… Я сказать хотела…
--И я… - тут же отозвался он, как будто ждал этих слов от Кати. – Я сказать хотел, что я…
В коридоре послышались шаги, потом негромкий стук, сдавленный кашель Валерия, и дверь открылась.
--Ну? - он вошёл, но тут же опустил глаза, отворачиваясь. Елена вошла вслед за ним, поспешно дёргая его за рукав накинутой спортивной куртки, но Валерий только отмахнулся, прищуриваясь. - Андрей Палыч! Долго ждать? Жарко очень - водка стынет. Ты ж не за рулём?
--Нет, - смущённо улыбнулся Жданов, на минутку выпуская Катю из объятий, но не расцепляя рук.
--Какая водка, папа!.. – Катя нахмурилась, машинально вставая впереди Андрея и заслоняя его от отца. - Поздно уже…
--А целоваться, значит, на глазах у всех - в самый раз? – он вытянул вперёд ладонь, но тут же опустил руку, когда Елена снова дёрнула его за рукав.
--Мы не… - улыбнулась Катя, но Андрей не дал ей договорить, немного отстраняя, чтобы быть лицом к лицу с Валерой.
--Валерий Сергеевич! – начал он, глубоко вздохнув. - Нам на самом деле нужно поговорить. И с вами, Елена Санна, тоже, - кивнул он в сторону Елены, которая теперь поравнялась с мужем, плечом к плечу. - Я и Катя… Мы… Ну, в общем, что ходить вокруг да около, когда мы…
--Ай, перестань! «Я и Катя»… - перебил его Пушкарёв, передразнивая. – Вижу я, ЧТО ты и моя дочь! Не слепой. У меня другой разговор к тебе имеется. Мужской. А ты, значит, отомстить мне решился, да? Неужели за машину?
--Что?- Андрей нахмурился.- Не понимаю вас…
--Оклеветал, значит, себя оправдывая? Думал, что иначе дочка не простит. Так, что ли, понимать тебя, Андрей Палыч?
--Папа, перестань! – возмутилась Катерина, снова становясь впереди Андрея, но потом, оборачиваясь к нему, шепнула:
- Я не успела тебе рассказать…
--Катюш, подожди, - он ласково, но уверенно отстранил её и шагнул к Пушкарёву. - Поговорим, разберёмся, - и, с прищуром глядя на Валеру, продолжал:
- Я на самом деле не понимаю вас. Но готов понять, что там с машиной.
--Ну так что стоишь? - Пушкарёв развернулся и направился из комнаты, жестом приглашая Жданова с собой. - Иди! Дело чести.
--Я с вами! - Катя, крепче сжимая ладонь Андрея, двинулась за ними.
--Ещё чего! - Валера остановился, сверкая на неё глазами. - Тебя там не хватало! Вон лучше с матерью поговори! Приехала, сбежала, не поздоровалась… Дожили до седин!
Его слова и суетливый взгляд Елены остановили Катю. Растерявшись, она выпустила руку Жданова. Андрей ей только подмигнул, скрываясь за дверью вслед за отцом, а мама подошла ближе, приобняла за плечи, усадила на диван.
--Пусть идут. Пусть поговорят, одни, сами. Катенька, ты не волнуйся. Не сделает папа Андрею Палычу ничего плохого. Я говорила с ним сегодня, пока вас не было. Ты не волнуйся… Красавица моя…
--Ох, мама… - рванулась к ней, прижалась, обняла. И только теперь поняла, как по ней соскучилась. Гладила, целовала поседевшие волосы, из раза в раз становившееся всё морщинистей лицо и руки… Тёплые, мягкие, родные, всегда жалеющие, всего лишь прикасаясь. – Я так соскучилась!.. Я больше не уеду. Я насовсем вернулась, мам…
--Ты поступай как знаешь…- неуклюже и потерянно Елена смахивала слёзы, показавшиеся на кончиках ресниц, всеми силами стараясь не выдавать своего волнения и ещё не осознанной, не прочувствованной радости. - Главное, чтобы тебе хорошо было… Чтобы ты счастлива была. Там или здесь - неважно…
--Я счастлива, мам… Очень счастлива.
--Значит, и нам с папой тоже будет хорошо. Только ты скажи, как же так? Как вы… с Андреем? Ты ведь ничего не говорила нам.
--Я расскажу… Обязательно. Потом. Я так его люблю!
--А он? Он любит?
--Он тоже любит, мам…
Все остальные вопросы потерялись, не успев сорваться с губ. Катя плакала. Елена уголком передника вытирала слёзы, осторожно дотрагиваясь до её щёк. Но она впервые не волновалась за эти слёзы. Впервые радовалась им, сердцем понимая, что они счастливее всех тех улыбок, которые видела на лице у дочери за последние три года. За всю её жизнь. Не удержалась. Всхлипнула в ответ, не прячась. Но тут же улыбнулась, прямо и открыто глядя на неё.
--Что же это мы? Плачем? Радоваться нужно.
--Да… - кивнула Катя, прильнула к ней, обнимая. - Будем. Только вот папа… Что же он Андрею сейчас наговорит?
--Ну, многого не скажет! Не успеет - бутылка-то неполная. Половинка там. Первую-то половину я в кувшинчик вылила. Не заметит, не найдёт.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #30 : Май 21, 2017, 10:53:09 »

42.

…Он сидел спиной к двери. Катя не видела его лица, но ей отчётливо представилось, как он закрыл глаза… Как дрожат его ресницы… Как пульсирует тоненькая жилка на виске. Как сжаты в кулаки его ладони… Как побелели губы, сужаясь в тонкую полоску.
Ему плохо. Сейчас. Когда отец сказал всего лишь каких-то несколько горячих фраз про отличницу-дочку и про скапливающуюся пыль на полочках стеллажа в её комнате, которая никак не убывает, хотя Елена вот уже три года бережно смахивает её с каждой книжки и с каждой рамки с фотографиями.
Андрей молчит. Замер. Будто бы и не слышит отца. Даже не кивает. Но слишком напряжена его спина. Слишком обездвижены руки. Слишком больно от того, что ему сейчас плохо.
-- Ты знаешь, как мы жили? Без неё. Ты думаешь, что жили? Но Катюшка не должна об этом знать. Даже думать не должна была, как мы тут! И ничего! Всё в порядке было, - Валерий потянулся за кувшинчиком, стоящим у окна. Откинул холщёвую салфетку, принюхался к содержимому в нём. – Ну надо же! – воскликнул.- Хоть бы крышкой прикрыть догадалась! Выдохлась, небось! Перевод добра на ветер. То-то чувствовал, что-то горит, мешает за спиной! Давай двигай ёмкость. Уговорим уж её, чтоб не пропала.
И в ответ на слова отца снова тишина. Только чуть заметное движение ему навстречу.
--Обижаешься? Знаю, что в обиде. Обманул тебя я вроде как. А ведь не ты, а я на тебя обижаться должен. Из-за тебя ведь она… И мы тут без неё - из-за тебя.
…Папа, папа… Что же ты творишь? Зачем же ты сейчас об этом, когда и так не просыхают слёзы? То ли от тоски, которая теперь, законсервированная, замурованная, заткнутая вглубь, прорывается наружу. То ли от счастья, полыхающего внутри. От счастья - только видеть. Только прикоснуться. Только услышать одно-единственное «люблю», за которое не жаль и умереть.
Зачем же ты сейчас, когда ещё слишком больно вспоминать мучительно медленно трогающийся поезд, громыхающий колёсами, скрежет которых по живому режет, располосовывает всё внутри?! И две сгорбленные фигурки, сначала замершие, остолбеневшие, будто только что приходит осознание разлуки. Снова и снова. Каждый раз, как будто заново это осознание приходит только на перроне, едва поезд трогается в путь. А потом - неуклюже, неловко бегущие за поездом, чтобы хоть успеть дотронуться до рук, машущих им из окна. Прикоснуться, запоминая… Пожимая ледяные пальцы, вселяя в них своё тепло. И уверенность, что всё будет хорошо. Не нужно волноваться. За них не нужно – они в порядке. И даже не расстроились совсем - улыбаются, желают доброго пути…
Папа, папа… Знал бы ты, как жилось без вас!.. Не жилось - выживалось, потому что вы сами с мамой научили ТАК жить. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Улыбаясь, задыхаясь при этом от сгустка слёз, перехватывающих горло.
Жила. Выжила. Зачем же ты ему сейчас об этом, Андрею?.. Ведь и он не жил всё это время. Существовал, из года в год перетаскивая свою вину. Изо дня в день уговаривая себя быть счастливым. Из часа в час пряча, замуровывая, замораживая свою тоску.
Почему же так? Кто виноват? Что же было? Но не ты, не ты, папа… Только ради вас с мамой и оставался смысл жить.
--Я люблю её, - звучит чуть слышно, но от этих слов Андрея Катя вздрогнула, как будто он выкрикнул признание, как будто только что услышала об этом в первый раз. Слёзы текли уже сами по себе, капая с подбородка. И даже вытирать их не оставалось сил, - Всегда любил,- продолжает он, выше поднимая голову, и Катя теперь может видеть уголки его всё так же сжатых губ. - Так получилось, так вышло. И в этом только моя вина.
«Не твоя, не твоя! - рвётся наружу сердце. – Это я. Это я не поняла, как же тебе было плохо без меня тут! Больше никогда… Больше ни за что! Ни за что на свете не уйду, не уеду, даже если будешь прогонять!»
--…больше никогда теперь… - сквозь туман из слёз слышит Катя. - Можете ругать или ненавидеть. Или убивать меня, как собирались. Но я буду с ней. Даже если снова будет прогонять. Даже если вы противиться решите. Да и не жил я без неё! Она всегда была со мной.
«С тобой!.. Всегда, с тобой!.. - снова рвётся сердце, трепыхаясь из последних сил у горла. – Даже если станет прогонять…»
--… поговорю… с ней… потом… - с трудом разбирает Катя, всхлипывая у закрытой кухонной двери, слова отца. - Но зачем же ты оклеветал меня? Оговорил зачем? Понимаю, злился. Или отомстить хотел?
--Я не понимаю… - Андрей привстал, подвинул стул, чтобы быть ближе к отцу, и теперь Катя увидела его лицо. Нахмурился… Серьёзный взгляд из-под ресниц… А уголочки губ дрожат, то ли готовые вот- вот растянуться в неуверенной улыбке, то ли снова сомкнуться в тонкую струну от напряжения. - Валерий Сергеевич, вы про что?
--Не понимаешь, значит? Значит, это я тебе сказал, что Катька замуж вышла?
--Замуж? – брови сдвинулись, нависли над ресницами. Взгляд испепеляющий, пронизывающий, колкий. Такой, что Валерий невольно поёжился и заёрзал на своём стуле. Серьёзен до предела, внимателен, вбирает каждое движение отца, а сам растерян, как ребёнок… А в глазах… В глазах безумная, уничтожающая ревность. Катя очень хорошо помнила его такого. Рвавшегося на части от этой ревности, сверкая, как угольками, взглядом, но при этом улыбавшегося. Надеявшегося, что эта откровенная улыбка способна скрыть бушующий ураган внутри.
«Господи… Как же я люблю тебя! Такого…»
Катя схватилась за ручку двери, готовая войти к ним. Но спохватилась, что щёки всё ещё мокрые от слёз и, наверное, на них следы от туши. Поспешно вытерла, ладонями. Улыбнулась в ответ на чистоту и прозрачность мокрых рук, невольно вспоминая вечер и ночь на лавочке, в чёрном, едва освещённом скверике. В его руках… В его губах, которые везде… В его слезах, которые безжалостно топили душу. Сердце заколотилось с новой силой, мешая переводить дух. На мгновение отвлекая от разговора.
--…А кто же? - продолжал отец, и тон его медленно и верно превращался в такой знакомый и привычный слуху совсем не дружеский допрос. Но если папа начинал так говорить, значит, он внутри спокоен, хоть и напряжён внешне.
--Так Малиновский же! - улыбнулся Андрей.
--Ч… что? - теперь нахмурилась Катерина, невольно ближе подходя к двери.
--Друг мой, - продолжал Андрей, впервые улыбаясь.
--Друг?! - мгновенно вспыхнул Пушкарёв. - Друг, значит?.. - задумался, сдвигая брови, вспоминая. – Это не тот ли паразит, который… тогда… в кабинете, всё пихал мне в руки стакан с водой и какую-то таблетку? Всё крутился, вертелся под ногами, но со страху даже заикаться начал? Беленький такой, с нахальной рожей?
--Он, - снова улыбнулся Андрей. – Только, он не виноват. Он просто не дослушал. Не успел понять. Вот и…
--Не успел понять? - гнев отца мешался с недоумением и растерянностью. - А раз не успел, какого дьявола он оклеветал меня?
--Да нет… Не вас. Это он меня так наказал, - вздохнул Андрей, - на целых три года.
--А дочка, значит, только что, недавно, во всём обвинила меня!
--Нет, папа! – Катя не выдержала и распахнула дверь. - Нет…
Андрей тут же поднялся, шагнул к ней навстречу, загораживая собой Пушкарёва. Протянул ладонь, дотронулся щеки, скользнул по подбородку, шепнул чуть слышно, одними губами:
--Подслушивала?..
--Нет… - шепнула так же тихо, понимая, что его голос и эти едва заметные прикосновения напрочь растворили весь её готовый вырваться протест.
--Всё так же, как и прежде, подслушиваешь... - шепнули снова губы.
--Да…- ответила она, не в силах оторваться, отвести взгляд. Но, опомнившись, смутилась, едва дотронулась его руки и шагнула в сторону, к отцу. - Я… не обвиняла. Я сама не знала… Папочка… Да это пустяки!
--Вот как, значит? - Валерий тоже поднялся из-за стола, но пошатнулся, опёрся о его край руками. Только теперь стало понятно, что водка из кувшинчика совсем не потеряла свою крепость. Катя и Андрей тут же оказались около него, поддерживая. - Не на-а-адо! - протянул он, отталкиваясь. - Пустяки? Оклеветать пожилого человека, значит, для вас пустяк?
--Валерий Сергеевич! Я объясню! - Андрей всё же взял его под локоть.
--Папочка, он не нарочно! - Катя снова попыталась что-то объяснить отцу, но не успела - вошла Елена. Засуетилась вокруг мужа, запричитала, косясь на пустой кувшин и на рюмки на столе, одна из которых была почти не тронута, а вторая под любым углом зрения показывала пустое дно.
--Всё потом, потом, - заявила как отрубила. - Потом поговорите. Будет время. А сейчас пора идти.
Пора идти… Такая простая и незатейливая фраза! Но каждый невольно и безошибочно применил её к себе. Валерий тут же замахал руками и снова уселся на свой стул. Андрей незаметно, едва касаясь, обнял Катю, наклонился к самому уху, дотронулся губами, шепнул:
--Нам пора…
«Пора? - спросили Катины глаза, на мгновение подёргиваясь ресницами, смыкаясь. – Нам?» Хотелось ещё, ещё и ещё раз слышать это «нам», смаковать, нежиться в нём, держаться за него, многократно повторяя. Но губы дрогнули в улыбке, предвкушая всё, что с ними будет впереди.
--Не сейчас…
--…Сейчас, сейчас… - словно эхом звучал голос матери, всё же пытающейся увести с кухни отца. - Пойдём, миленький. Ты устал сегодня. Завтра, завтра договорите!
--Да подожди ты! - возмутился Пушкарёв, упираясь. - Вечно ты ни слова не даёшь мне сказать! Я ещё не всё спросил! - протянул руку в сторону Андрея, будто разгребая воздух, желая на расстоянии оторвать, подвинуть, разъединить этих двоих, тесно прижимающихся друг к другу. Но они лишь крепче взялись за руки. – А, скажи-ка мне, дорогой Андрей Палыч! - ухмыльнулся Пушкарёв, но взгляд его оставался всё таким же пытливым и серьёзным. – Не твоё ли второе имечко, псевдоним, так сказать, Василий Петушков? А? Или снова этот белобрысый клеветник старался?
--Это мой, - улыбнулся Жданов. – Псевдоним был. Но только на один вечер.
--Ах, ты!.. – последнее, что смог произнести Пушкарёв, когда Елена с силой вытолкала его с кухни, кивнув Кате, чтобы та не беспокоилась, что справится сама, что всё в порядке. Быстро, мельком оглядела их, прижатых, притиснутых друг к другу, и плотнее закрыла кухонную дверь за своей спиной. 
--Катька…- сил сдерживаться больше не было. - Катенька… Я так соскучился!..
--Когда же… когда же ты успел?
Его губы… Везде… Невозможно спрятаться, спастись, чтобы просто дышать… Чтобы не задохнуться, выжить…И больше всего на свете хочется сейчас задохнуться в этих поцелуях, которые везде!.. Которые захватывают губы, уверенно и властно, но тут же отпускают, самонадеянно ожидая, что она потянется за ними. К нему. И она тянется, без промедления, как одержимая, закрыв глаза.
--Чуть не умер… без тебя…
Снова целует, но уже не трогая губ, проскальзывая ниже… По щекам, по подбородку, по шее, жадно и нежно приникая к впадинке. Невольно всхлипывая, как только Катя откинула голову назад, теснее прижимаясь.
--Что… что ты делаешь?
Спросила, прося его не останавливаться, тяжело дыша, всё так же крепко зажмуриваясь.
--Не могу больше… - шепчет он, целуя обнажившуюся под его пальцами ключицу, спускаясь поцелуями к груди. - Не могу без тебя…
--Там же… - задыхается, не в силах до конца проговорить слова, только слабо, едва заметно кивая на закрытую дверь. - … Там… Анд… рей…
--Да… Да… - поспешно отвечает, пытается перевести взгляд на дверь, и не может. Не в силах оторваться от неё, горячей, дрожащей, трепещущей. Пальцы расстёгивают пуговку на блузке… Ещё одну… Ещё… - Сейчас… - шепчет снова в губы, едва касаясь. - Не здесь… Пойдём…
--Не здесь… - повторяет Катя, вздрагивает, подаваясь вперёд, как только наполовину расстёгнутая блузка скользит с одного плеча.
--Люблю тебя…
--Да… - всхлипывает, но пытается улыбнуться, не открывая глаз, как только он касается языком, губами её груди, целует, обжигая кожу. Целует кружевную ткань бюстгальтера, заставляя беспощадно слабнуть, оседать, приникая, держась только на его руках, плотно обхватывающих ягодицы. – Андрей… Что ты… делаешь… Войдут же…
--Нет…
Руки опускаются всё ниже, как только он чувствует, что Катя чуть увереннее стоит на ногах. Скользят по бёдрам, снова поднимаются вверх, к поясу брюк, пытаясь разыскать там пуговичку.
--Ты… сумасшедший… - выдыхает она, чуть поведя бедром и отстраняясь.
--Пускай… - он на мгновение закрывает глаза, но тут же снова смотрит на неё, вбирая всю её в себя взглядом, туманным, одурманенным желанием. - Сейчас… пойдём… Невозможно больше… терпеть…Катька…
Руки пытаются послушаться его, внять словам, ускользая с ремешка брюк, но, на мгновение замирая, напористо, властно движутся дальше, лаская ягодицы, пробираясь к молнии спереди, прихватывая за металлический язычок. Тянут вниз… Нетерпеливая ладонь проскальзывает в образовавшийся просвет.
--Анд… рей… - всхлипывает Катя, прижимая ладонью его руку к своему животу. Улыбается, тяжело дыша. - Перестань… Не… здесь… Ты... с ума сошёл?
--Сошёл… - не слушается он её ладони, пробирается к резинке трусиков. Но, коснувшись , застывает, потом, словно опомнившись, делая над собой усилие, вытаскивает руку и снова обнимает за ягодицы, притягивая к себе. - Я сошёл с ума… от тебя, Кать… И… кажется, погорячился, приглашая тебя к себе…
--Что?.. – Катя, ничего не понимает, невольно следуя за движением его рук. Открывает глаза, но всё вокруг расплывается. Кружится, мутится, тает. Желание, смешивающееся с опасностью, что вдруг сейчас кто-то из родителей может войти, овладевает, окончательно тмит мысли. Но слова выдыхаются сами по себе, заряженные, успевшие заразиться остатками разума. - Ты меня… уже не приглашаешь?..
--Нет… - улыбается Андрей, тяжело дыша и делая огромное усилие над собой - застёгивает обратно пуговки на её блузке. Вводит Катю в недоумение, в растерянность и от этого возбуждается ещё больше. Запахивает на ней пиджак, застёгивая на одну, верхнюю пуговицу. Приглаживает растрёпанные волосы, заправляя за ушко выбившиеся пряди. Поспешно целует в нос и плавится под её распахнутыми, но всё ещё мутными глазами. - Нет… Не приглашаю тебя. Сейчас… - заправляет выскочивший край своей рубашки в пояс брюк, с трудом запихивая. Брюки непозволительно тесны, откровенно обтягивая спереди, не скрывая возбуждённую до предела плоть. Опускает глаза, на мгновение зажмуриваясь, переводя дух. Снова смотрит на Катю, слабея, млея от её взгляда. – Потому что я… Да потому что просто больше не могу… - чуть ведёт бедрами тут же отстраняется назад. - И поэтому сейчас … ты приглашаешь… - коротко целует, едва касаясь. - …к себе. Туда… В комнату. Ведь мама с папой, наверно, спят?..
--Да… - выдыхает Катя, улыбается, прикрывая глаза. Куда угодно! Сейчас! За ним. Куда бы ни позвал. Что бы ни предложил ей. На всё готова… Даже на безумство. - Только я не совсем уверена, что родители… Что мама спит.
--Не войдёт… - Андрей подмигивает и тянет Катю за руку к двери. – И не заметит… Если, конечно, ты…
--Что? - крадётся вслед за ним по полутёмному коридору.
--Если ты будешь… - на секундочку останавливается, шепчет в самое ухо. - …в этот раз тихо себя вести…
--Андрей… - смеётся, тут же зажимая рот ладошкой. - Какой же ты…
--Нахал, - перебивает он, договаривая. - Знаю …- оглядываясь, заводит её в комнату, плотно закрывая дверь. - Но ты же ведь любишь меня такого? Любишь, Кать?
--Люблю тебя…- выдыхает в его губы, как только он оказывается так близко, что через одежду слышно, как бьётся, мечется, выпрыгивая, сердце. Наклоняется, обхватывая ладонями лицо. Нависает над ней. Дрожит. – Любого…

Катина маленькая комната не темна - освещается фонарём, бьющим в окно бело-жёлтым потоком света со строительной площадки, временно разместившейся напротив дома. Но этот свет не мешает. Он не замечен, как и всё остальное в этой комнате: собранный диван, разбросанные на нём вещи впопыхах, чемодан, прислонённый к письменному столу, с откинутой крышкой… Всё равно, безразлично, не замечено, кроме рук, поспешно срывающих одежду, но всё ещё старающихся быть терпеливыми и нежными.
Не получается…
Не выходит даже сделать паузу, промедление.
Невозможно отдышаться…
Его пальцы тянутся к пуговичкам, дрожат, не справляются, едва находя на ощупь.
Её ладони скользят по рубашке, пытаются тоже расстегнуть хоть пару пуговиц и не могут. Продолжают дальше путь, к пуговичке на брюках, и снова не справляются с ней. Кто же только придумал все эти замки и засовы, казалось бы, надёжно прячущие дрожащие в нетерпении и любовном изнеможении тела?
Бесполезно… Больше невозможно… Терпеть.
Скинута блузка вместе с пиджаком, поначалу ещё скользящая вслед за поцелуями по Катиным плечам. Сброшены его брюки, одним движением, вместе с плавками, не в силах дождаться очерёдности и бережного обращения. Вслед за его брюками – её вещи, аккуратнее, нежнее, но всё так же нетерпеливо и поспешно снятые вместе с трусиками и откинутые куда-то в сторону.
--Катька… - это всё, что он может шепнуть ей, то прижимая к себе, то отстраняя, чтобы расстегнуть крючочки у бюстгальтера. И… не может, не может больше ждать.
--Анд… - это всё, что удаётся всхлипнуть ей, как только сжимает ягодицы, тянет на себя, слегка отталкивает, движется за ней, раскачивая себя и её, как на волнах. Этот танец окончательно сводит с ума, лишает времени, пространства, равновесия. Вызывает судороги без проникновения. Вырывает приглушённые, но ещё контролируемые каким-то чудом стоны ему в плечо.
А рукам всё равно, они совсем не обращают внимания на горячие вздрагивающие тела, задыхающиеся под губами друг друга. Пробираются везде, под последние жалкие подобия одежды. Властвуют, разжигают, беспощадно продолжая приближать к завершению блаженства, не слушая, не внимая просьбам  друг друга.
--Андрей… - стонет Катя, как только он едва касается её лона, проникает в него осторожно пальцем. Одним, двумя… - Ещё… - подаётся ему навстречу, требуя большего и быстрого проникновения.
--Люблю… - всхлипывает он на вздохе, как только её пальчики едва касаются его твёрдой, на последнем пределе ещё сдерживающейся плоти, как бы нечаянно, как бы невзначай, –…тебя…
Её пальчики скользят, меняют направление, гладят, прижимают, хватаются за его рубашку на спине, расстёгнутую, но так и не стянутую с плеч.
Не до неё сейчас…
Невозможно…
Нереально…
Бесполезно любое промедление… Не остановиться, не удержать бешено закрученный танец пальчиков, губ, которые сейчас везде, всё больше и больше распаляя тело.
Она опять пытается что-то сказать, но звуки, смешиваясь с дыханием, превращаются только в стон. Сладкий и протяжный, вжатый в его плечо, заглушенный.
--Боже… - выдыхает он ей в волосы. - Не хочу так… так быстро… - подхватывает её, придерживая за ягодицы, всё так же ещё не проникая. – Кать…
Она не отзывается, только в ответ кивает, запрокидывая голову, закусывая нижнюю губу, двигаясь ему навстречу, крепко обхватывая за шею.
--Катя…- не выдерживает её дыхания, очередного стона, немного отстраняет, готовится к проникновению, к погружению.
--Да… - она протяжно выдыхает, всхлипывая. Отстраняется сама, нетерпеливо ожидает, позволяя ему войти в неё. Может ждать секундочку… Одну… Не больше…
С еле сдерживаемым стоном он входит, осторожно, без толчков. Понимает, что одно, чуть увереннее, резче, напористее движение, и он не сдержится, не преодолеет, не вытерпит больше возбуждения, готового вот-вот излиться огненным потоком. Делает вместе с ней шаг к дивану. Жалкие проблески разума напоминают о том, что надо прекратить сейчас даже шевелиться, чтобы так бесцеремонно не выказать перед Катей свою изголодавшуюся страсть. Не быть слабым… Таким нетерпеливым… Но она хватается за него сильнее, комкая в кулачках на спине рубашку, резко подаётся вперёд… Отстраняется… Снова толкает себя к нему, в себя, обвивая его ступнями ног.
--Катенька…- стонет он, беспомощно сдаваясь ей на милость, но всё же сам не делая ни одного движения. - Не хочу… - выдыхает ей в открытые, влажные губы. - …так… быстро, но… не могу…
--Да…- кивает, ничего уже не слыша, с силой вжимается в него. - Ещё… - на полувсхлипе-полустоне. И он понимает, что Катя уже вот-вот готова содрогаться. Неумолимо, необратимо приближается к пику блаженства, точно так же, как и он, не в силах больше справиться с сумасшедшим возбуждением, владеющим, охватившим её всю.
Нет сил на промедление…
Нет сил на остановку…
Нет сил ещё шагнуть, к дивану…
Нет времени на томную и сладкую истому…
Одна неудержимость, бесконтрольность и полное подчинение друг другу владеют без остатка, без разумных сил.
Он крепче обхватывает её за ягодицы. Задерживает вдох, закусывает нижнюю губу и двигается в ней резко. Первый раз, погружаясь полностью, ударяя, притягивая к себе и тут же отстраняя для второго, такого же порывистого, погружения.
-- Катень…ка ... Ты...
--Анд…рей!.. - подалась вперёд, сквозь рубашку царапая ему спину. На мгновение замерла, всхлипывая, прикусывая губы. И, откинув голову назад, следуя всем телом за ещё одним таким его движением, резким, сильным, властным, застонала, вздрагивая, задыхаясь.
--О, Господи!.. – вырвалось ей навстречу, надрывное, сдавленное, высвобожденное. Изнутри, из глубины души, изливаясь вглубь неё горячей, напористой лавиной. И сквозь вздох, едва врывающийся в лёгкие и со всхлипом выталкивающийся обратно:
--Люб... лю… те… бя…
--Люб… лю…
--Катенька… родная…
--Мой… Только мой…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #31 : Май 21, 2017, 11:22:23 »


43.


--Теперь можно и умереть…
--Теперь? – улыбнулась Катя, прижимаясь теснее к Андрею, кутаясь, нежась в его руках. – Ну и время ты для этого выбрал!
--А вообще-то… - он откинул влажные пряди с её лба, нежно и неторопливо целуя… - ты права. Не сейчас. Ещё разок, и тогда… Только дам тебе немного отдышаться.
--Ещё? – Катя нахмурилась, запрокидывая голову, глядя в его лукавые, блестящие при робком утреннем рассвете глаза. – Нет…- смущённо хихикнула, утыкаясь носом в ещё полыхающее жаром его плечо. - Больше не могу…
--Ну, не сейча-а-а-ас… - протянул Андрей. - Сейчас я, кажется, и сам мало на что способен. Потом. Вечером. Когда ко мне поедем.
--К тебе?.. Андрей…
--Кать, ну что ты? Ты почему насторожилась?
--Ох… Сейчас проснутся мама с папой, и я… И мы…
--И расплата за содеянное будет слишком велика, - улыбнулся Жданов, крепче обнимая Катю. - Интересно, как же нас накажет твой папа? Может быть… отправит на исправительно-трудовые работы? По уборке кухни. Или этой комнаты.
--Нет, - Катя улыбнулась в ответ, - хуже. Для… тебя.
--Хуже? - картинно удивился Жданов. - Неужели заставит Малиновскому звонить? Кать, как ты думаешь, Валерий Сергеевич уже забыл вчерашний разговор про Ромку?
--Сомнева-а-а-аюсь!.. Папа наутро помнит всё, даже если много выпьет.
--Плохи у него дела. У Ромки.
--А зачем ты вообще про Малиновского вчера сказал? Андрей, надо было бы сначала мне. Тогда я бы поговорила с папой. А то я … - снова уткнулась ему в плечо. - …когда приехала, упрекнула его. Что это он обманывал тебя.
--Катька! Да когда же мне было рассказать тебе? – прижал, притянул к себе, поцеловал в макушку. – Мы же ведь… вроде как… работали.
--Не… над тем работали… - прикоснулась губами к маленькой синей венке, всё сильнее и отчётливей пульсирующей на шее.
--Ты права, - Андрей, едва отстранив её, перевернул на спину, нависая над ней на локтях. - Не над тем. Повторим заново? Но иначе…
--Нет, нет!.. - улыбнулась Катя, приникая к нему, обвивая шею. – Не сейчас… Андрей…
--Хорошо, - он послушно сдался, - тогда давай сбежим. Прям сейчас. Ко мне. Они проснутся, а нас нет.
--Ты что! - млела, нежилась под тяжестью его тела, чувствуя, как в Андрее с новой силой пробуждается желание, несильными толчками пульсируя ей в живот. - Так нельзя…
--Думаешь, найдут? Ну… там, у меня.
--Папа обнаружит точно.
--Тогда давай сбежим на край света.
Андрей говорил сейчас так серьёзно, что Катя не удержалась, отстраняя его от себя, чтобы посмотреть в глаза. Его озадаченный вид заставил её нахмуриться.
--Например?
--А хотя бы… А хотя б в это твоё Забайкалье. Чем тебе не край земли?
--Вот уж точно, край, – усмехнулась Катя. – Восемь тысяч километров! Но там… так здо-о-о-орово! - мечтательно протянула, прикрывая глаза.
--Где именно? - не отставал Андрей. - Где тебе понравилось больше всего, Кать? – и, немного помолчав, будто размышляя, осторожничая, продолжил: - Там, в Танхое?
--В Танхое было замечательно… - воспоминания, не заставляя ждать себя, нахлынули, закружили, путаясь, цепляясь друг за друга, но оставляли после себя всё шире расплывающуюся мечтательную улыбку на Катиных губах. – Но в Забайкалье есть ещё одно удивительное место.
--Что за город? - он нахмурился, но Катя снова не придала значение его серьёзности, погружаясь в яркие воспоминания из детства.
-- Не город - остров.
--С Пятницей и Робинзоном Крузо? - Жданов наклонился и поцеловал её, скользя губами по разрумянившимся щекам, чуть солоноватым от самого сладкого «натруженного» пота. – Если с ними, то не поеду и не отпущу. Только всяких странных мужиков мне не хватало!..
--Нет. Это Ольхон. Остров в самой середине Байкала.
--В середине, говоришь?..
--Да. Представляешь, там сейчас уже самая настоящая зима! Это у нас в начале ноября совсем нет снега. А в Сибири давно сугробы.
--А ты любишь зиму, Кать?
--Очень…
--Ты расскажешь мне, что ты ещё любишь?
--Я?..
Защемило сердце. Защипало вдруг в глазах. Мгновенно сбилось дыхание, когда глядела на него, такого… Он смотрел и улыбался. Вглядываясь в каждую её морщинку, в каждую родинку на лице, словно изучал заново. Знакомился. Или… любовался? Обнимал, ласкал глазами, не прикасаясь. Казалось, даже не дышал. По какой-то старой, древней привычке, всплывающей из детства, ей захотелось зажмуриться, спрятаться, смутиться от такой откровенности. Но только на мгновение. Пока она не поняла… Пока не почувствовала, обрывая себя на полуслове, что пряталась всё время от СЕБЯ. Себя смущалась. Себя же и наказывала, с уверенностью считая самой состоявшейся неисправимой ошибкой природы. С восторгом и даже завистью смотрела на женщин, умеющих смело и со вкусом себя украсить и нарядить. Внутренне сжимаясь в комок безысходности от бессмысленности - проделать над собой то же самое. Внешне - умело прикрываясь ненужностью и излишеством такого действа. Ведь красота внутри! А если попасть всего лишь под слабый летний дождик, забывая дома зонт, всё лишнее, напускное, искусственное смывается, сходя, слезая на глазах второй кожей. Отслаивая, оставляя сущность. А реальность такова, что природа с ней просто порезвилась или на ней отдохнула, безжалостно выделяя неудавшуюся внешность. Так зачем же приукрашивать себя, если тихий, тёплый летний дождь может случиться так внезапно, невзначай, и обязательно в какой-то раз не окажется с собой зонта?
«Ты красивая… - говорил он ей. – Я люблю тебя любую». Она кивала, верила. Но во что? Нет, он не обманывает её, конечно. Просто для Андрея совсем неважно, какая она. Он полюбил её не за внешность… А красота… Она в глазах смотрящего.
А теперь…
Он любуется, откровенно, искренне, открыто. Ей. Всей. Она очень хорошо помнит этот взгляд - в глубину и в то же время скользя по ней. Вбирая, поглощая, впитывая. Всю. Так было раньше. Так же и сейчас?
Он любит. Он просто любит. И больше ничего не нужно говорить. Ей впервые захотелось только смотреть на Андрея, погружаясь в эти бездонные чёрные омуты, и тонуть в них, не сопротивляясь, больше всего желая захлебнуться. Идти за ним, куда бы ни позвал, протягивая свою ладонь, крепко сжимая его протянутую руку. Без единого вопроса… Не оглядываясь впредь. И ни на минуту не расплетая пальцы.
Он любит…
Она нужна ему…
Любая…
Что же есть ещё важнее этого?
… На висках несколько чуть побелевших прядок… В уголках глаз - глубокие, впечатанные морщинки… Их немного, но раньше это были всего лишь тёмные полосочки от его улыбки. Это время? Три безжалостных, бездарно разделяющих их года, глупостью или случаем выпрошенные у судьбы? Три года беспросветного налёта тоски, каменной изморозью ложившихся на их плечи. Тоски, которая придавливала, медленно уничтожала, не позволяя жить. Только выживать, барахтаясь в веренице дней, как слепым бесцветным лягушатам в липком и вязком пересыхающем болоте времени. Морщиня кожу, серебря виски, но ничего не меняя в сердце. Оно, всё такое же измученное, горемычное, билось о грудную клетку, перегоняло кровь и рвалось наружу, друг к другу. Счастливое… Каждый день, каждый месяц, каждый год, и ни разу не сдавалось, продолжая всё так же болеть. Болеть друг другом. Любило.
Любовь - болезнь?
Любовь - сердце, пропитанное насквозь, как губка, этим чувством.
«Господи… Зачем всё так? Куда же я бежала? Для чего? Чтобы снова вернуться в ту же точку?»
--Кать… - он осторожно, нежно дотронулся до её лица, очерчивая контур пальцами, улыбаясь. - Ты что? О чём ты думаешь?
--Мне больше ничего не надо… - еле сдерживая слёзы, шепнула она. - Слышишь? Ничего. Ты только не уходи. Не исчезай. Ты только будь. А я… А я всегда буду рядом.
--Да куда же я исчезну? - улыбка мигом стёрлась с его лица. – Никогда. Ни за что на свете. Решишь уйти - не отпущу.
--Я не решу…- слёзы, прозрачным хрусталём нависая на ресницах, дрогнули, скатились блестящими дорожками, скрываясь в волосах, впитываясь в подушку. - Люблю тебя. Больше всех на свете.
Он приподнял её, обнимая, захватывая, вбирая в себя. Вздрагивающую, всхлипывающую, льнущую к нему, беззвучно плачущую.
--Дурочка моя… Родная моя… Любимая… Только не плачь! Пожалуйста, не плачь. Всё позади! Всё плохое в прошлом. Вот увидишь. Только верь мне. Веришь? Ты веришь мне, Кать?
--Верю…
--Ну, вот и хорошо…- прижимал к себе, целуя волосы. Радуясь сейчас, что Катя не видит его глаз, затуманенных, до краёв наполненных влагой. Глубоко вздохнул, попытался улыбнуться. Говорить!.. Что-то говорить, только не молчать, потому что сейчас, как никогда, словами проще справиться с дрожью в голосе. – Скажи… А сколько времени тебе необходимо, чтоб собраться?
--Минут… пятнадцать… - всхлипнула Катя, пытаясь улыбнуться, утыкаясь в его плечо.
--Всего-то?
--Ну да… Ведь мы всегда же можем домой, сюда, заехать. От… тебя.
--Не-е-е-т, Кать, - мечтательно протянул Андрей. – Не сможем. По крайней мере, в первые недели три.
--Почему? - слегка отстранилась.
--Да потому что это далеко! Сама же говорила - восемь тысяч.
--Подожди… - слёзы тут же высохли, оставляя после себя лишь влажные ресницы да чуть солоноватый привкус на губах. - Андрей… Ты что! Ведь я же просто вспоминала! Я же… пошутила. А ты…
--А я не пошутил, – подмигнул ей, поднимаясь, увлекая за собой. – Мы едем на этот… Как его? Ольхон.
--Сей…час?
--Конечно. Заметь, не я это предложил: тебе всего пятнадцать минут на сборы.
--Андрей... Ты что! – она звонко рассмеялась, но, опомнившись, что рассвет едва забрезжил в окна и родители ещё спят, прислонила к губам ладошку. – Это же сейчас… Да это просто невозможно!
--Кать, - он её как будто и не слышал, - а на этом острове хоть лачуга-то какая-нибудь есть?
--Там… Там наша дача.
--Вот это да! - Жданов уже натягивал рубашку и застёгивал ремень на брюках, озадаченно оглядываясь вокруг в поисках носков и куда-то запропастившегося сотового телефона. - И ты скрывала?
--Да там же… Андрей! - снова рассмеялась Катя, наблюдая, как он быстро одевается. - Холодно же там сейчас! Почти зима.
--А не ты ли говорила, что со мной? Везде и всюду?
--Говорила! - завернувшись в простыню, расширив в удивлении глаза, она следила за каждым его движением, медленно сползая на край дивана и опуская на пол ноги. - Но не сейчас же! И не на… Байкал! Андрей… Ты что? Ты шутишь?
--Нет, я серьёзен и настойчив как никогда, - улыбнулся он её растерянному виду.
--А… работа? Да как же "Зималетто"?
--Кать, - Жданов наклонился к ней и, едва прикасаясь губами, шепнул на ушко, - сегодня вечером приедет папа. Нет, я, конечно, мог бы оставить "Зималетто" и на Малиновского. Пока я был бы в Ейске. Но он решил так сам. А я не стал ему мешать.
--Что?.. - она нахмурилась, и мечтательная улыбка тут же стёрлась с её губ.- Так Павел Олегович… Он знает?
--Все знают, Кать. Ну… кроме мамы.
--Мамы?.. – повторила за ним, словно эхо. - Почему?
--Это отдельная история, - улыбнулся Андрей, протягивая ей блузку и раскачивающиеся на мизинце трусики. – По дороге расскажу. Одевайся. Иначе я за себя не отвечаю… - потянулся к ней, тут же убирая вещи за спину, но Катя успела выхватить их и спрятать под простыню.
--И всё же? Почему не знает Маргарита?
--Да опять пыталась влезть в мою жизнь, - вздохнул он, с любованием рассматривая, как Катя одевается. - Это, видимо, у мамы не отнять.
--Из-за Киры? - насторожилась Катя.
--Нет… - он потянулся к ней, взял за руку, откидывая её блузку в сторону, обнял ладонями лицо, шепнул, не прикасаясь, в губы: - Из-за тебя.
--Не понимаю…
--Потом, потом поймёшь…
Простынка соскользнула с плеч, обнажая её, полуодетую, снова дрожащую возле него. От одного дыхания в губы. От одного прикосновения подушечками пальцев к коже. От одного его затуманенного взгляда из-под ресниц. Он снова пропадал возле неё. Он снова ничего не помнил рядом с ней, от него пропадающей…
--Андрей…
--Да… - только и смог шепнуть, притягивая к себе, шагая вместе с ней к дивану.
--Утро… Уже утро…
--Да, утро… С тобой…
--Ну что ты делаешь?.. - попыталась отстраниться. - Там… родители. Они сейчас…
--Люблю… Тебя люблю…
--А как же… остров? - выдохнула ему в губы.
--Не уплывёт… Никуда не денется… От нас.

~ ~ ~

--Никуда не денется! – шёпот Пушкарёва всё больше наполнялся гневом. - От меня. Ну подожди же…- нервно перелистывал страницы записной книжки. -…подожди… Как там его? Роман Дмитриевич? Под какой же буквой я записал этого стервеца?
--Тише, тише! - Елена оглянулась на плотно закрытую дверь в комнату Кати и, подталкивая Валерия на кухню, закрыла дверь. – И их разбудишь. Спят ведь. А Катенька с дороги.
--И эти от меня никуда не денутся! - Пушкарёв взмахнул рукой в сторону жены. - И ты погоди у меня! Не посмотрю на утро!
--Ну что же ты развоевался так, а?
--А я ещё не воевал! – продолжал он, меняя шёпот на звучный голос. - Всех уложила, да? И меня, и их? Да как ты… Да как допустила, чтоб они… Чтобы он!..
--Ты что это, отец? - всплеснула она руками, перебивая мужа. – Ночь же была. Да как же не оставить-то его на ночь?
--Я не сказал, что нужно не оставить! Вон! Там! - Пушкарёв шагнул к окну и отодвинул занавеску. - Узнаёшь ли ты сей предмет? Раскладушка называется.
--Раскладушка… - охнула Елена.

~ ~ ~

--Раскладушка? - Жданов в возмущении округлил глаза, теснее прижимаясь ухом к двери. - Кать, он что, серьёзно?
--Вполне, - улыбнулась она. – Ты просто ещё не знаешь моего папу.
--Похоже, ты права, - улыбнулся ей в ответ, осторожно приоткрывая дверь комнаты, и потянул за собой Катю. - Но я узнаю. Обязательно. Но не сейчас.
--Андрей… - она замешкалась в последний раз, но всё же надевала сапоги и куртку.- Ты уверен, что надо так… что мы…
--Уверен, Кать. Да, я уверен.

~ ~ ~



--Что это?- насторожился Пушкарёв.- Хлопнула входная дверь?
--Ветер, - вздохнула Елена. – Там форточка открыта. Не переживай - сквозняк…
--Ты уверена?
--Да. Я уверена.


* * *

Девять месяцев спустя…


На июльский, раскалённый беспощадным дневным солнцем город тихо опустилась ночь. Раскинула, распростёрла, шурша приглушёнными звуками, свои чёрные крылья, закутала город, как в плащ. Затопила мраком улочки и переулки, смело ринулась накрывать и фонари, пытаясь погасить, подчинить себе, властвовать и над электрическим светом. Но была бессильна: свет мягко струился через складки плотных штор, кружевным оранжеватым маревом покрывая спальню. Струился, нежно касаясь, дотрагиваясь до всего, что только мог достать, по-матерински, любя и осторожно.
…Она спала. Лежала на боку, поджав под себя одну ногу, вторую вытянула вдоль кровати.
Лягушонок…
Лёгкая простынка съехала в сторону, оставаясь лишней, обнажая тело. Прозрачное, хрупкое, тоже будто бы светящееся, выточенное из фарфора.
…Он не спал. Сидел рядом с ней, на кровати, рассматривая, любуясь. Оберегая всё так же, как и много месяцев назад, боясь упустить хоть секундочку их разъединённых жизней.
Сон-разлука…
Вспоминал. Её. Разную.
… Вот она смеётся, светится от счастья, согревая этим смехом холодный сибирский воздух, наполняя всё вокруг счастьем, которое звенит, искрится, переливается. Живым, даже как будто тёплым, на ощупь. Необъятная ширь Байкала в дрожащих, в мелких бледно-голубых складочках-волнах, распахивает её глаза настежь, раскрывает, обнажает душу. И в ней, полупрозрачными наплесками, счастье. Смеётся как ребёнок… Прижимается крепче, опасаясь отпустить… И тут же плачет, нанизывая крупные слезинки на ресницы, смущаясь перед ним… И он ей верит, что это слёзы счастья. И он опять и снова готов за это счастье умереть, едва воскреснув.
…Вот она волнуется, прячется за его спиной, прижимаясь щекой к плечу, но, не отпуская его руки, сжимая крепче, переплетает пальцы, как только он подводит её к распахнутым дверям Дворца и шепчет в волосы, едва заметно касается, целует.
«--Ничего не бойся, любимая моя…
--Я не боюсь, любимый…»
Мягкий декабрьский снежок шуршит под каблучками, кружит в морозном воздухе, оседает на ресницах. Оседает и тут же тает, утопая в горячих солёных каплях, едва увлажнивших ресницы. Улыбается, потом смеётся, но тут же плачет. Беззвучно, неловко, невзначай, моргает часто. От счастья. Он целует эти мокрые ресницы, дотрагиваясь до них кончиком языка, и улыбается. Ей, такой потерянной, доверчивой и счастливой…
«--Ты моя. Понимаешь? И всегда была моей.
--Я твоя… Ты же знаешь… И всегда была твоей…
--Катька, больше не могу. Соскучился ужасно! Сбежим отсюда?
--Да… С тобой.»
…Вот она вздыхает, льнёт к нему, прячется на груди, едва касаясь губами. И от этого касания он сходит с ума, стонет, дрожит, замечая снова и снова в себе, что всякий раз с трудом сдерживается, балансирует на грани. Но всякий раз, сдерживаясь, доводит её до стонов в губы и мольбы - не останавливаться, продолжать…
«--Ещё… Пожалуйста… Быстрее…»
Входит осторожно, бережно, не торопится. Вопреки её прошению задерживается в ней, изводит, мучает и совершенно пропадает от того, как она сгребает в кулачки простынку, запрокидывает голову и подаётся сама навстречу, не позволяя больше ни минуты медлить. И он входит в неё, резко, сильно, уверенно, весь. И стонет, всхлипывая, изливаясь, вбирая всю её в себя, наполняя всю собой. И не понимает, жив ли он. От счастья.
«--Спасибо… Люблю тебя…
--Люблю тебя, Анд…рей...»

Сводящее с ума наслаждение из памяти сладкой судорогой свело тело. Андрей вздохнул, но тут же прислонил ладонь к губам - не разбудить бы!.. Но его частого дыхания и едва заметного скольжения по простыне чуть в сторону хватило, чтобы она нахмурилась и осторожно перевернулась на другой бок, придерживая живот двумя руками.
--Андрей… - позвала, не просыпаясь.
-- Спи, моя родная… - едва коснулся её волос, откидывая со лба влажные непослушные пряди. - Я тут. С тобой.
Прилёг рядом с ней, за спиной. Сжал пальцы в кулак, чтобы не дотронуться, не помешать, не разбудить. Слишком короткие и слишком жаркие июльские ночи. Слишком сильно наваливается усталость. Слишком тревожно Катя засыпает всякий раз…
Взгляд скользнул по её подушке. Из-под верхнего уголка показалась круглая большая бусинка-головка, а рядом с ней - что-то тёмное и пушистое на ощупь. Андрей осторожно приподнял уголок подушки и достал совсем непонятные в сумраке предметы.
…Две коротенькие спицы, на одной из них нанизанный клубок, а на второй…
Он тихо поднялся, подошёл к окну, раздвинул шторы и проскочил под них. Ранний серо- розовый рассвет и ещё не погасшие фонари осветили руки.
Носочек… Маленький… Пушистый… Голубой. Размером с палец. По краю - белая завязочка с такими же пушистыми помпончиками на концах…
Голубой…
Носочек…
Пинеточка…
--О, Господи! - вырвалось из приоткрытых губ.
Значит, знала, всё время знала, что будет мальчик!.. И всё время от него скрывала, отшучиваясь, неловко пожимая плечами, что ультразвук в который раз не смог определить пол малыша!..
--Катька…
Он не понимал, плачет ли, второпях смахивая что-то тёплое с щеки, или это свет у фонаря, бьющего в оконное стекло, стал вдруг слишком резким.
--Зачем же ты… Господи! Как же ты боялась!..
Оберегала. Опасалась невзначай всколыхнуть воспоминания. Боялась заменить... И мечтала, больше всего на свете мечтала об этих голубых носочках, вкладывая в них всё своё тепло, всю нежность. К ещё не рождённому их малышу.
--Что же ты… Зачем?.. - он прижал мягкий и тёплый шерстяной комочек к губам, целуя. – Украдкой… Милая моя…

--Андрей!

Он вздрогнул от неожиданности. Спицы выпали из рук, зазвенели о паркет, отскочили.
--Катька… Ты почему не спишь? - часто заморгал, смущённо улыбнулся, неловко пряча вязание за спину.
--Ну, не прячь теперь. Раз нашёл, - улыбнулась виновато.
--Значит, мальчик? - он осторожно положил вязание на подоконник и обнял её. - Я очень рад. Я очень счастлив, Кать. Только, зачем же ты…
--Тише, тише… - прижала палец к его губам. - Не надо. Ничего не надо говорить сейчас.
--Хорошо… Не буду. Катюш, а ты дрожишь… Я что, тебя расстроил? Я тебя расстроил чем-то, Кать?
--Андрей… - прижалась к нему сильнее. – Я боюсь…
--Трусиха ты моя! - он улыбнулся. - Любимая… Да нечего тебе бояться! - целовал её висок, щёки, подбородок. – И потом, ещё же ведь не скоро.
--Нет, Андрей. Уже. И, кажется, сейчас.
--Что?.. - на мгновенье растерялся, отстранился, поднимая её лицо за подбородок.
--Да нет… - улыбнулась ему Катя, такому взъерошенному, испуганному и настороженному, напоминающему дитя. – Ну, до врача-то я доеду. Только…
--Только что, Кать? - он ловил каждый звук, каждое её слово.
--Только ты не уходи… Далеко не уходи… Побудь там, со мной рядом. Хоть несколько минут!
--Я всё время буду. Не уйду. Я с тобой.

* * *

-- Кто тут Ждановы? – цокая по кафельному полу каблучками, одёргивая коротенький халат, вышла медсестра, распахивая стеклянные двери. Но тут же отпрянула назад, как только толпа из семи человек ринулась в её сторону, едва не сшибая с ног. - Тише, тише! Я одна, а вас тут столько… - растерянно обвела глазами встревоженные лица. Улыбнулась, вздрогнув, замечая чёрную пронзительную пару глаз, просверливающих её насквозь. - Три четыреста, пятьдесят ровно, - обратилась именно к мужчине, который вместе с этим испепеляющее -уничтожающим взглядом ещё и ловил каждый звук из её пухлых, накрашенных губ. - Девочка.
--Что?.. – мужчина растолкал всех, оказываясь около дверей и нависая над головой медсестрички.
--Ну, так бывает! - она шагнула назад, невольно сторонясь. - УЗИ же не пророк, ошибается. Но редко. Вы огорчены?
--Я?.. – мужчина задыхался, щурил глаза, сдвигал брови, уже смотря куда-то поверх неё, в глубину светлого бело-голубого коридора. - Да я… Я же…
--Стойте! Вы куда? Нельзя же! - рванула было медсестра за ним, стараясь ухватиться за руку мужчины, но тут же отпрянула назад, пытаясь удержаться на каблучках, сохранить равновесие. – Вот сумасшедший… - шепнула еле слышно мужчине вслед. - Теперь понятно, в кого такое буйное неугомонное дитя. С такими же глазищами… Мальчишки - и те не так орут…
--Минуточку! - окликнула её женщина в ярко-оранжевом сарафане, которую стоящий рядом мужчина называл Ириной и крепко держал за руку. – Вы ничего нам не сказали про самочувствие мамочки. А пять минут назад я вас спросила про меню. А до этого пыталась выяснить, не дует ли у вас из окон. И как там девочка?
-- Ну, подожди… - мужчина, стоящий рядом с ней, которого она называла Гогой, сделал шаг вперёд, всё так же не выпуская её руки. – Не волнуйся. Сейчас узнаем.
--И заставим показать! - хохотнул блондин, всё это время лукаво улыбаясь медсестричке и подмигивая небесно-голубыми глазами. – Предъявить, так сказать, вещественное доказательство.
--Рома, подожди! - отстранила блондина бойкая и уверенная женщина с ухоженным лицом и красным маникюром, становясь рядом с той, что в ярком сарафане. - А где у вас там душ? Надеюсь, что в палате? И как там девочка… моя?
--Марго… - вперёд шагнул пожилой солидный худощавый мужчина в полосатой тенниске и с блестящими золотом часами на руке. - Ну не сейчас о дУше…
--Сейчас, сейчас! – подступила сбоку полненькая женщина, теребящая в руках платочек. – Неверно Павел Олегович говорит. Расскажите и про душ, и про то, когда же можно будет Катеньке передать посылку. И про внучку расскажите.
--Лена, перестань! - притиснулся к ней мужчина в сером пиджаке и в слепящей белизной рубашке. Позвякивая орденами, как-то неуклюже щурясь, спросил: - Вы расскажите, как там у вас с дисциплиной, - но, осёкшись, себя поправил: - В смысле, как с порядком? То есть ответственны ли и порядочны врачи?
--О, господи!.. – медсестричка попятилась назад, спиной прижимаясь к дверному косяку. – Вы что, все Ждановы?
--Все! - выкрикнула ей в лицо многоголосая толпа, теснее обступая и сужая круг.
--Так! Спокойно! – выставила вперёд ладонь, испуганно озираясь и скользя глазами по встревоженным сосредоточенным лицам. - Вас вон сколько, а я одна! И запуталась в вопросах. С чего начать? Про душ?
--Про девочку! - шесть голосов на разные мотивы слились в одной октаве.
--Ну, с девочкой всё замечательно, - медсестричка попыталась улыбнуться, всё ещё пугаясь. - На удивление спокойное дитя! На редкость. В маму с папой…


Конец.





Записан
Страниц: 1 [2]
  Отправить эту тему  |  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF 1.1.11 | SMF © 2006-2009, Simple Machines LLC
При использовании любых материалов сайта активная ссылка на www.psygizn.org обязательна.
Модификация форума выполнена CMSart Studio

Sitemap