Сентябрь 24, 2018, 10:17:02
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Страниц: [1]
  Отправить эту тему  |  Печать  
Автор Тема: Белое на чёрном  (Прочитано 375 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« : Июль 05, 2017, 04:22:28 »

Название: «Белое на чёрном»
Автор: Мотылёк
Пейринг: Катя/Андрей
Рейтинг: PG-13
Герои: они же, плюс ещё чуть-чуть, всё те же лица.
Жанр: трагедь (а может, и нет), основанная на реальных событиях.



1.

Март…
Серая слякоть под ногами. Перемешиваясь с грязью, почти до щиколотки пачкает сапоги. Да ещё этот мелкий и колючий дождь со снегом, который так и норовит залепить очки. Как специально - чтобы не видеть это унылое и промозглое безобразие, расписанное с утра синоптиками, как ясная и тёплая погода в пределах нормы давно наступившей московской весны.
Врали. С белозубой улыбкой на устах, проникновенным баритоном и лукавым подмигивающим взглядом - по телевизору, с утра.
Катя раздражалась. Она сама не понимала почему. То ли до сих пор всё ещё немного ныли чуть обгоревшие плечи под пальто после египетского жаркого солнца, так отвратительно сейчас контрастируя с промозглым ветром, нещадно забирающимся под одежду. То ли всё ещё никак не удавалось приказать глазам забыть ослепительные виды жёлто-красного песка и лазурной глади моря и принять как должное серо-белый снег, хрустящий, точно разбитое стекло, под ногами. И небо, нависающее сто лет нестираной простынёй нерадивой неряшливой хозяйки.
И пальто, которое она с утра с трудом нахлобучила на себя после полупрозрачного шёлка платьев и юбок, тоже раздражало. Нижняя пуговица почти оторвалась, висела на одной ниточке, обещая отлететь в эту полумороженую жижу под ногами от каждого ещё одного шага вперёд. Катя заметила это поздно, уже перед самым выходом из дома, и не стала пришивать.
Нерадивая хозяйка?
Да наплевать!
Как бы ни лгали впредь улыбчивые синоптики, она его, пальто, надела в последний раз. Точно так же, как и сейчас в последний раз меряет неспешными шагами до оскомины на зубах осточертевший путь от троллейбусной остановки до голубой громадины с уже чужим и даже каким-то странным названием - «Зималетто»…
Выбирала день, когда не будет Жданова. Выбирала час, когда он точно будет в пути в какую-то местную командировку. Ну, а с Павлом Олеговичем трудностей не предвидится: он выслушал её по телефону и, кажется, на самом деле понял. Или захотел понять. Или просто согласился, что в её услугах компания больше не нуждается. Или…
Да наплевать!
Осталось ещё несколько шагов по серым скользким плиткам, чистым и блестящим, как летний вымытый дождём асфальт. Потом – проскользнуть в стеклянные вертушки-двери. Потом – перевести дыхание в лифте и расстегнуть пальто, чтобы болтающаяся пуговица не сильно бросилась в глаза.
Потом - ещё два шага.
Последних.
До стола.
С листком бумаги: «Прошу уволить по собственному…»…
Ну, а потом - назад, в своё новое, совсем недавно нарисованное будущее, в котором больше не будет ничего серого и промозглого, хрустящего под сапогами, как этот поздний и запоздалый грязный снег.
- Кать… Ты как? В порядке?
Она вздрогнула и обернулась, улыбаясь. Самой смешно: пока она направо и налево в мыслях раздавала всем «плевки», совсем забыла про провожатого, явно обеспокоенного её нескорым ответом.
- Да, Миш, всё хорошо. Задумалась просто.
- Зайти с тобой?
- Ну вот ещё! Ты лучше подожди. Вот тут, на скамейке. Я скоро.
- Жду.

Этаж великодушно встретил её пустотой рецепшена при входе и гулким эхом коридора. Ей снова повезло: время «Ч», именуемое обеденным перерывом. И даже Фёдора, как правило, всегда замещавшего женсовет, пока они набивали желудки необходимыми для выживания калориями, тоже не было на месте. Катя на мгновение задержалась у стола. Дотронулась до монитора. Скользнула пальцами по гладкой столешнице. Тронула кипу бумаг. Нечаянно задела карандашницу. Она свалилась набок, выкатывая из себя содержимое со звоном сыплющихся монет из разбивающейся свиньи-копилки. Сердце, и так молотившееся у горла, сначала замерло, а потом забилось так, что не вздохнуть. А перед глазами - снова серость, превратившая в себя разноцветье и пестроту предметов, которых только что касались пальцы.
«Ну вот ещё… - шепнула Катя одними губами. - Осталось только в обморок свалиться. Все вернутся, а я…»
Эта мысль неожиданно рассмешила. И разозлила. Злость из каких-то уголков её едва трепыхающейся души придала сил. Теперь она смогла идти вперёд, к плотно запертой двери кабинета. Только платком смахнула едва заметные росинки выступившей испарины на лбу.
Там ждут её.
Ещё минутка, и станет легче.
…Дверное полотно поддалось с трудом, как будто стало стократ тяжелее. В образовавшемся проёме, у которого Катя помедлила, не решаясь войти, - чёрный письменный стол и кресло возле него зияли пустотой.
- Можно? – голос осип и больше напоминал шёпот безнадёжно простуженного.
Никто не отозвался, и в этой паузе Катя опомнилась, удивляясь самой себе, что даже не постучала, не сообщив о своём визите. Но было поздно исправлять свою оплошность, и она вошла.
Павел Олегович стоял у окна, у самого ближнего к двери, где когда-то, совсем недавно, на тумбочке красовались часы в прозрачном корпусе, с блестящим шаром-маятником и зубчатыми шестерёнками, размеренно и зримо демонстрирующими, как бегут минуты. Но этот угол кабинета сейчас был пуст. И только худощавая, чуть сгорбленная спина Павла перегораживала свет из единственного окна, не задёрнутого жалюзи.
- Я…
- Входите, Катя, - он не дал ей договорить, но всё так же не оборачивался. – Присаживайтесь. И не обращайте внимания на бардак.
- Бардак?.. - Катя невольно вздёрнула бровь, откашливаясь и проходя к совершенно пустому столу, на котором не лежало ни единого документа или папки. Вместо монитора - ровный тёмный квадратик, очерченный слоем пыли. Вместо телефона - какое-то пятно, напоминавшее присохшую разбрызганную жидкость. – Случилось что-то? - резко обернулась. Но Павел всё так же оставался неподвижным.
- Да переезд небольшой. Вот и беспорядок. Временный.
Кабинет на самом деле был наполовину пуст: осталась пара стульев да стеллаж в углу, такой же пустой и сиротливый. Взгляд невольно скользнул к каморке. Дверь там была наглухо закрыта, но сквозь щель внизу просачивалась тонкая полоска света. Он приковывал к себе, этот свет, завораживал, не отпускал, манил, заставляя теперь как-то иначе колотиться сердце.
Тревожно.
И необъяснимо пугающе.
Павел уловил этот Катин взгляд, подошёл, придвинул стул, сел рядом.
- Почему сейчас?- голос Кати стал увереннее, хоть и звучал ещё всё так же глухо.
- Да нет, - едва заметно улыбнулся Жданов-старший. - Переезд - это громко сказано. Просто кабинет меняю. Вон, - кивнул он, - через стенку. Там западная сторона. Говорят, полезней для здоровья.

В его голосе - ледяное спокойствие. И лицо какое-то окаменевшее, с глубокими въевшимися морщинками, которых Катя раньше никогда не замечала. И эта полуулыбка, одними уголками губ, словно приклеенная, неживая. Несколько секунд пристально всматривалась в его лицо, впервые забывая о неловкости, не пряча своей растерянности. Смотрела и не понимала, почему вдруг ей снова так тревожно. И… не страшно - за себя.
Павел начал первым, выводя её из этого минутного замешательства:
- Давайте. Где-то ручка тут была. Осторожнее, тут пыльно.
Вот так, сразу, без единого вопроса к ней. Торопливо, как будто спохватившись. Как будто желая освободиться от неё. И освободить.
- Да, конечно…

Дрожали пальцы, не сразу попадая в сумочку. Папка вырвалась из рук, упала на пол. Катя поспешно наклонилась, подняла, рванула на себя не сразу поддавшуюся кнопку. Жданов-старший не проронил ни слова, но Катя кожей чувствовала, не поднимая глаз, что он смотрит на неё. Обжигающе холодно. Равнодушно-спокойно. Терпеливо. Просто ждёт.
Белый лист с «Прошу уволить…» на чёрной глади стола - как горстка первого снега на вымерзшей земле. Ещё нелепая, рябящая в глазах, но радостная - как начало, предвкушение. Как первая неловкая проба будущего торжества кружевной стихии. Белое на чёрном. Светлое, новое, чистое среди этой прошлогодней пыли. Но перед глазами расплывались буквы. Катя поправила очки, словно проверяя, не забыла ли надеть их. Внутри мутило.
- Вы уверены?- голос Павла всё такой же спокойный. Он щёлкнул кнопочкой на ручке и только на мгновенье задержался над листком.
- Да. Я уверена.

…Он, кажется, желал счастливого пути.
…Он что-то говорил про мрачную погоду.
…Он вроде предлагал воды.
Он даже спрашивал про папу и, может, даже передал ему привет.
…Он что-то говорил про новую работу…
Она не помнила. Послушно отвечала, участливо кивала, пыталась улыбаться и точно знала, что это получается. Направилась к двери и пожелала во всём удачи. И даже вроде, повторяясь, снова предложила обратиться к ней, если что-то станет непонятно. У выхода остановилась. В большой бумажной коробке среди бумаг она заметила часы. Те, что когда-то стояли на тумбочке у первого окна, самого ближнего к двери. Сейчас они лежали на боку. Мёртвые, обездвиженные, с застывшими блестящими шестерёнками, сцепившимися своими зубцами.
Сломались.
Лежали в груде мусора.
Остановилось время. Или просто началось иное, которое бесперебойно отсчитывают другие ходящие часы. Живые. Висящие теперь на стенке вместо этих, откоротавших свой недлинный век.
- До свидания, Павел Олегович.
- Счастливо вам. Удачи.

Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #1 : Июль 05, 2017, 04:38:53 »


2.

…Ей снова повезло: при выходе из кабинета никто не встретился, и ресепшен был всё так же пуст. Пока ждала лифт, ни разу не обернулась. Стояла и не отпускала пальца с кнопки, всё вдавливала её, как будто лифт от этого должен был примчаться быстрее.

«Всё хорошо, Катька. Всё правильно».

Мыслей не было, кроме этой одной, единственной, как мантра - «всё хорошо». Она даже улыбнулась и кивнула сама себе, чтобы упрочить, заверить себя уже в который раз, что решение её как никогда верное. Что она в первый раз такая сильная и в первый раз сумела не пойти на поводу у долгов и желания, чтобы любой ценой править собственные ошибки. Да и Павел понял её, согласился с ней, простил. Целую неделю после её возвращения из Египта они говорили по телефону о делах. Пару раз встретились у адвокатов и в кафе, где Павел задавал вопросы, а она неспешно и обстоятельно рассказывала о том, чего можно избежать и как не допустить опять ошибок. Разговаривали на равных. Подписывали документы. И даже пили чай. Он простил и отпустил. Он принял её предложение о помощи в любой внезапной или трудной ситуации. Ей в первый раз было так спокойно.

«Всё хорошо, Катька, всё хорошо».

Сложнее было с папой. Уход из Зималетто именно сейчас он не одобрял. А она так и не сумела рассказать ему, почему не может там остаться. «Нет, не так!- поправила она саму себя.- Не не могу, а не хочу».
Ничего не происходит просто так и не случается не ко времени. Как сложно было уезжать в этот заполненный до каждого зигзага солнцем город, чужой ей, с чужими лицами и такими же чуждыми ей словами и странной жизнью. Всё это проносилось фоном, декорацией, мимо. Чтоб как-то отвечать чужим, участвовать, работать, требовалось немало сил. И она до сих пор не понимает, где был тот живительный источник и что не позволяло просто лечь, закрыться в номере и тихо умереть, не обременяя никого собой и своим желанием. Наверно, снова долг. Или характер, не позволяющий сдаваться. Или стеснение себя - слабой и беспомощной - перед другими. Неважно. Важно то, что она не просто выдержала, а поняла, почувствовала, что наконец-то хочет жить, а не мириться с этим миром, с трудом принимающим её. И больше не отдавать долгов. Но и не брать чужого.
Да, ничего не происходит просто так. И теперь ей чужд не тот жаркий город, утопающий в оранжевых песках и синем море, а эта грязно-серая жижа под ногами, именуемая "прошлогодний снег". И путь сюда, в это здание с демисезонным названием «Зималетто», которого она зачем-то, как дурочка, боялась, тоже чужд. Как будто она в каком-то полусне встретилась с призраком из прошлого. Как будто заново открыла уже прочитанную книгу. И эта книга ей уже неинтересна. А ведь всего прошли какие-то недели! Но они как никогда чётко, ясно и разом разделили всю её, казалось бы, сложившуюся жизнь - на прошлое и настоящее.

«Всё хорошо. Ты молодец».

И это не могло быть плохим - совершенно новая и интересная работа, в сети английских ресторанов, о которой заговорила с ней Эстель Адони - случайно встретившаяся знакомая в совсем чужом случайном месте, а теперь ещё и Павел.
Всё только начинается.
Но так и остаётся незаконченным одно: вина перед Андреем.

…Пуговица, и так державшаяся на тонкой нитке, не выдержала тисканья себя в руке хозяйки - треснула, рассыпалась на две половинки по самой середине между дырочек и звякнула об пол, закатываясь за деревянную кадку фикуса. Катя спохватилась, ринулась за ней, но приехал лифт, открывая двери и являя пассажиров, теперь ожидающих её.
- Вы едете?
- Да, конечно…
На месте пуговицы осталась нитка. Так и не порвавшаяся, торчала перекрученной петлёй. Катя прикрыла это место на пальто ладошкой, где только что ещё была пуговица. Незаметно потянула за нитку, пытаясь оторвать. Нить не поддалась и только врезалась в палец. Прочная, белая на вишнёвом драпе, капроновая. Таких дома - целых две катушки. Теперь понятно, почему так долго продержалась пуговица - папа пришивал.

…С Мишей шли почти молча. Катя только успокоила его, заверив, что всё закончилось благополучно. Что заявление - это всего лишь остававшаяся формальность и теперь она завершена. На очередной вопрос о бледности лица коротко ответила, что просто устала. Да и погода никак не способствует румянцу: дождь со снегом прекратились, но оставили после себя вымокшие унылые здания и, кажется, ещё большую серость, теперь напоминающую сумерки. До дома ехали на такси. Идти пешком сейчас совсем не хотелось. У подъезда Катя наскоро распрощалась с Михаилом, провожая до его невдалеке оставленной машины. Ссылалась снова на просто усталость и никак не завершающуюся акклиматизацию после южных широт. Обещала вечером позвонить ему. Сама поцеловала в щёку. У подъездной двери обернулась, чтоб помахать рукой.
- Я люблю тебя.
Он это не сказал, а шепнул только губами. Но Катя безошибочно поняла его.
Кивнула, снова улыбаясь.
- Пока. До встречи.
На свой этаж поднялась не сразу. Стояла между первым и вторым этажами, прижимаясь спиной к почтовым ящикам. На минутку закрыла глаза, с губ так и не сходила улыбка, припечатавшаяся к ней, приклеенная, всё ещё адресованная Мише. Сердце снова билось у горла, но теперь как-то иначе. Свободно. И даже захватывало дух, как в детстве, на старых качелях, подбрасывающих её все выше и выше. Стоило только напрячь ноги и тело, рвануть вперёд, помочь себе. И когда качели взлетали ввысь до предела, за высоким забором, огораживающим двор, становилась видна детская площадка другого дома. Яркая, новенькая, с цветными карусельками и горками. И с такими же нарядными детьми, играющими с дорогими куколками и мишками. В тот двор ей было не попасть. Но можно было посмотреть, высоко раскачиваясь на качелях, на ту, иную жизнь за высоким каменным забором.

«Всё хорошо…»

Ключа ни в сумочке, ни в кармане не оказалось. Катя ещё и ещё раз перетряхнула всё содержимое, но бесполезно. А дома может никого не быть. Папа с самого утра собирался съездить на новую работу. И мама с ним, заодно заехав в магазин.
- Чёрт возьми… Придётся переждать у Кольки…- поджала губы, чуть не плача.
Как хочется домой! Именно сейчас! Почему-то именно сейчас, как никогда, Кате хотелось побыть одной. Хотя бы несколько часов. Одной в квартире, а не в комнате. Но это уже неважно, лишь бы просто попасть к себе домой. Она отчаянно позвонила, потом ещё раз. И ещё.
Дверь тут же распахнулась, как будто её ждали у самого порога.
- Уф…- вздохнула облегчённо. – Вы дома. А я подумала, что…
- Ты где была?
- Катенька, и даже не сказала, что уходишь!
Родители стеной перегораживали коридор. Мама, как всегда, в переднике и с испачканными в муке руками. Папа - в спортивном костюме, домашней рубашке, вылезшей из пояса штанов. В руках «Из рук в руки». В глазах… Нет, это было не волнение сейчас - в глазах отца.
Сожаление.
Досада.
Обида.
Грусть.
Всё, что угодно, но только не волнение, такое, как всегда бывало раньше. Отец был недоволен ею. Впервые - за такое принятое решение. А Катя впервые не собиралась уступать.
- Ты где была?- не выдержал Валерий.
- Гуляла.
- В такую рань? И по дождю? - он заводился и всё больше повышал голос.
- Да. Мы были с Мишей. Ходили по его делам.
- А по делам теперь всё больше ходят, пешком, а машину прячут в подворотне. Наверно, тоже для каких-то дел?
- Папочка…- Катя медленно раздевалась, сняла с себя пальто и, как раньше, попыталась передать его отцу, но Валерий отошёл назад, к кухне. – Я действительно была с Мишей. И мы на самом деле просто шли пешком.
- Куда?- не унимался Валерий, не обращая внимания на Елену, вцепившуюся уверенной хваткой в его локоть и тянувшую мужа на кухню.
- Папа…
- Павел Олегович звонил. Сказал, что ты ключи забыла. Валялись на полу возле кресла, где ты сидела.
- Ключи?..
Застыв на несколько секунд с сапогом в руке, Катя улыбнулась. Сначала пуговица, там, под фикусом, теперь ещё ключи… Смешно! Так, что хочется плакать. Громко, в голос, навзрыд, не утешая и не останавливая себя, дав себе полную волю и свободу. Разрешить себе сейчас - хохотать и плакать. И наплевать, что она станет походить на сумасшедшую. Всё, что случилось с ней, и есть настоящее сумасшествие. Такое не приснится и во сне. Но она не могла - разрешить себе сейчас. Ничего не могла, когда родители всё так же пристально рассматривают её, улыбающуюся, с грязным сапогом в руке. И ужасно переживают.
- Уволилась? - спросил отец, и Катя поняла, что это было окончание его допроса.
-Да.
Отпираться и увиливать больше не было смысла. А также не было больше сил - смотреть ему в глаза и объяснять чего-то. Всё потом. Когда-нибудь потом, когда немного станет легче. И, может быть, тогда отец её поймёт.
Наскоро разделась, бросив в угол сапоги. Босиком прошла в комнату, не обернувшись в сторону родителей, плотно закрыла за собой дверь.

- Доброе утро.
- О господи…- Катя вздрогнула. – И ты тут?
На диване, задрав ноги на подлокотник, лежал Зорькин и с профессорской сосредоточенностью и усердием рассматривал большую потрёпанную книжку, на обложке которой крупными красными буквами красовалось имя автора - Агния Барто.
- Уронили мишку на пол…- начал он неожиданно и без предисловия. - Оторвали мишке лапу. Все равно его не бро-о-о-о-ошу… потому что он хоро-о-о-о-оший.
- Прекрати, – Катя резко отодвинула ноги друга и тяжело плюхнулась на диван, рядом.
- Да?.. - озадаченно поднял Колька бровь, поправляя на носу очки. – Не понравилось? Тогда вот это, смотри... "Окапывали вишни. Сергей сказал - я лишний. Пять деревьев, пять ребят… Я напрасно вышел в сад".
- Колька… - устало вздохнула Катя. – Ты лучше расскажи, раз ты здесь, что с работой, на которую вы сегодня с папой собирались.
- Вот сама у него и спроси, - коротко ответил он. - Не перебивай. Слушай дальше. "А как поспели вишни, Сергей выходит в сад. — Ну нет, теперь ты лишний!" - ребята говорят.
- Ты собрался паясничать и дальше? - Катя попыталась вырвать книжку из Колькиных рук, но он вовремя отпрянул, пересаживаясь с дивана на стул.
- Снова не понравилось? – Колька опять сосредоточенно зашуршал страницами. - А вот это? Ну, это уж точно-то должно быть по тебе!
"Возле Каменного моста, где течет Москва-река, - начал Зорькин, поверх очков наблюдая за подругой. - Возле Каменного моста стала улица узка".
- Прекрати немедленно!- прошипела Катя сквозь зубы. Усталость вместе с недавним желанием смеяться и плакать мгновенно сменились на злость, больше напоминающую ярость.
- "Там на улице заторы, - не унимался Зорькин. - Там волнуются шоферы. «Ох,— вздыхает постовой, - дом мешает угловой!»
- Я думала, что хоть ты, хоть ты меня понимаешь!
- "Сёма долго не был дома — отдыхал в Артеке Сёма, а потом он сел в вагон, и в Москву вернулся он".
- Я же тебе всё объяснила. Я же тебе рассказала даже то, чего не должна была говорить!
- "Вот знакомый поворот - но ни дома, ни ворот!"
- Может, ты так сильно обижен на меня, что ничего не вышло с твоей работой? - перебивала его Катя, вцепившись в диванную подушку. - Так Зималетто - это не лучшее место под солнцем, уверяю тебя! Ты ничего не потерял!
- «Где четвертый номер дома? Он был виден за версту! — говорит тревожно Сёма постовому на мосту», - не сдавался Колька. В его голосе тоже звучали угрожающие нотки.
- И, мало того, я обещала и тебе, и папе, что как только устроюсь сама, то я вас…
- Вот уж не на-а-а-адо!- теперь Зорькин перебил её. Спасибочки. Мы, чай, не баре, сможем сами. – И снова уткнулся в книжку. – Во, смотри… «Постовой ответил Сёме: — Вы мешали на пути, вас решили в вашем доме в переулок отвезти».
- Значит, всё-таки обижен. Значит, это тебе не даёт покоя после разговора с Павлом! Хорошо же, - Катерина откинулась на спинку дивана, скрестив руки на груди. – Моё дело предложить. Твоё - отказаться.
- От чего?- усмехнулся Колька, осторожно наблюдая за ней поверх очков.- А вот слушай, как дальше классно… «Дом уехал в Ленинград на Октябрьский парад. Завтра утром, на рассвете, дом вернется, говорят».
- Прекрати. В последний раз прошу. Давай просто ещё раз поговорим.
- «Нет,— решил сердито Сёма, - дом не должен бегать сам!» - Зорькин поднялся со стула, на всякий случай отходя к двери, но всё равно продолжал: «Человек — хозяин дома, все вокруг послушно нам».
Катя тоже поднялась, комкая в руках самую большую диванную подушку.
- Или ты сейчас заткнёшься, или уходи.
- «Захотим — и в море синем, в синем небе поплывем!» - декларировал Зорькин, накрывая голову книжкой.
- Или я убью тебя. Прям здесь и на этом месте!
Подушка с силой ударила Кольку в лицо. Очки его вместе с книжкой слетели на пол, а он не наклонился за ними, а только заслонил ладонями лицо, в полголоса заканчивая стих: - «Захотим —и дом подвинем… Если нам мешает дом…»
- Колька…
Он не ответил, не отнимая рук от лица.
- Больно, да? Я не хотела. Прости…
- Да я-то прощу...

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #2 : Июль 05, 2017, 04:45:09 »


3.

…Да простит её, конечно, Колька. И папа простит. Ведь они любят её. А на тех, кого любят, не обижаются, а огорчаются за них. Любимых принимают и делят с ними всё на половинки - хорошее и плохое. Ну а как иначе, если любишь?
Так почему же тогда она?..
…Катя проснулась в том, во что переоделась, вернувшись из Зималетто: в ситцевом халатике и старой шерстяной кофте, давно растянутой и приходящейся ей не по размеру. Знобило, и она едва отогрелась под одеялом. А теперь тело болело и саднило, как одна сплошная рана, и было очень жарко. Волосы прилипли к щекам, ко лбу. У виска рубец, напоминающий шрам, - от плохо расправленной подушки. Да, видок тот ещё. Как у тяжелобольного, всю ночь трясшегося в лихорадке. Ничего себе – начало новой жизни и желанная свобода!
Поднялась еле-еле, не попадая в тапочки, открыла дверь. Тишина. Прошлась по полутёмным комнатам. Никого. Ну вот, уже маленькая радость – сейчас она одна.
А покоя не было.
За окном всё так же, как вчера, моросил мелкий серый дождь со снегом. У карусельки во дворе топталась насквозь промокшая ворона, выклёвывая что-то из спрессованного снега. Лениво, не спеша, разбрызгивая шинами мартовскую слякоть, к подъезду ехало такси. Сутуловатые прохожие мелко семенили по тротуарам по своим делам. И небо – плотное, нависающее – всё так же, как вчера, спускалось и накрывало крыши высоток, как бы вверяя им покой.
Но покоя не было.

Да виновата она перед Андреем, виновата. Быть виноватой тяжелей, чем просто быть ненужной. Виновата дважды – за то, что не смогла остаться, и за публичное признание в афёрах вот так, исподтишка. Всё правильно, всё верно по законодательствам и уставам. И папа бы, наверно, сделал так же. Ведь весь этот год он то и дело возмущался такой эксплуатации рабочей силы во внеурочные часы и даже порывался выступить в её защиту. А уж потворствовать вранью… Нет, он точно оправдал бы её, расскажи ему сейчас всю правду. И пожалел бы. И заверил бы, что всё устроится и будет хорошо. И ей бы стало легче.
Да нет, ей стало бы намного тяжелей - вот так отстранённо говорить об Андрее, как о просто её шефе, о чужом ей человеке. Вот так запросто отгораживаясь и снова предавая, но уже саму себя.
Предать саму себя – больнее.
А вообще - к чёрту всё! Она уже свободна, она уже никак не зависит от всех этих людей и даже от своей совести! И уж никак не зависит больше от той морали, которую ей вчера с таким усердием втирал Колька! Да смел бы он её ещё учить и разглагольствовать о бесчеловечности, когда она не просто поступалась совестью своей, а только и делала, что помогала, помогала, помогала! Забывая напрочь о себе, шла на поводу. Забывая об опасности и осторожности, доверяла, раскрываясь и обнажаясь, как перед самой собой. И что же? Он не просто обманул, а обманул так же, как когда-то один такой же лжец использовал её. Этим же клинком и в то же самое место.
Это подло.
И подлость не во всё той же игре - во второй раз обманываться проще! - а в продолжении этой игры после того, как она была вся перед ним как на ладони. После того как жалобно скулила в его «надёжное» плечо, вспоминая пережитую боль, едва залеченную рану. После того настежь распахнулась - голая, беззащитная, беспомощная и залитая слезами, спрашивала, молила в его глаза: «Ты не обманешь?» Он тоже плакал и отвечал: «Не обману». И что-то говорил про то, чтобы она не думала о нём лучше, чем он есть на самом деле. И прижимал к себе. И тихо целовал в макушку. И гладил по вздрагивающей от всхлипов спине, как ребёнка. И заверял: «Не обману».
И продолжал обманывать.
На другой же день.

А она сейчас думает о какой-то вине перед Андреем?
Дура.
Да чёрт бы теперь со всем этим! Всё позади. И теперь она от всего свободна.

Катя поёжилась и сильнее замоталась в старую кофту. Подобрала ноги, переползла в угол дивана, к стене. Слёз не было. И вроде как было даже не больно. Было – никак. Пустота. И даже мысли в голове текли так вяло и растворялись в этой пустоте, обрываясь где-то на полпути.
Но вместе с этой пустотой всё больше нарастала тяжесть. Такое было с ней впервые – как будто к органам внутри привязаны булыжники и тянут, тянут вниз. Тяжело шевелить руками. Тяжело даже идти на кухню, чтобы вскипятить чай. Тяжело даже сидеть, поддерживая спину в вертикальном положении. Тяжело смотреть в окно – удручающая картинка промозглой мартовской погоды как-то даже с болью давила на глаза. Тяжело было даже лежать. Может, она всего лишь заболела? Март – месяц вирусных инфекций и простуд.
Да, наверно, в этом дело.
Катя поднялась с дивана, босиком, всё так же кутаясь в кофту, прошла в родительскую комнату и достала из ящичка градусник. Вздрогнула от холода стекла по коже, улыбнулась: раз чувствует - живая. Прилегла там же, на широкую родительскую кровать.
В коридоре зазвонил телефон. Каждая его трель противно отзывалась в голове и раздражала. Кто бы то ни был, она ни с кем сейчас не хочет говорить. И с Мишей. И с ним сейчас тем более – начнёт суетиться, жалеть, заботиться, как об отдающей последние концы на смертном одре.

Телефон всё звонил и, казалось, уже подпрыгивал от возмущения на тумбочке. А Катя раздражалась на этот перезвон всё больше и больше. Накрыла голову подушкой – ну так хоть лучше и почти не слышно, что он звонит.
Аппарат будто бы отчаянно обиделся и смолк на тысячном звонке. Но тишина длилась ровно три минуты. Теперь звонили в дверь.
- Господи, ну что вам нужно? – почти взмолилась, присаживаясь на кровати. – Ну нету дома никого! Нету!
Гость не унимался. Будто бы пришёл именно с целью – её достать. Так трезвонят пожарные, врачи или милиционеры, вторгаясь в чужую жизнь бесцеремонно и настойчиво, чтобы эту самую жизнь и спасти. Ну или домоуправ, которому пожаловались, что затоплена квартира снизу. Или родители, в конце концов, вдруг потерявшие ключи. Последнее исключалось – на тумбочке папиной рукой записка: «Катюшка, мы до вечера у дяди Толи. Надо яблоки забрать, и он с работой… А мама… Завтрак, ужин и обед на столе… Ты смотри у меня, а не то… Люблю, целую. Папа». Никого она не подожгла, не затопила. И спасать её жизнь тоже не требуется. Значит, нечего так настойчиво звонить!
- Не открою, ясно?
Тот, за дверью, как будто понял и затих. А потом вдруг затрещали, зазвенели в замочной скважине ключи. Неловко, как бы пробуя, как бы еле попадая. Катя вздрогнула. На цыпочках, едва дыша, вышла в коридор. Сердце билось у самого горла.
- Кто там?

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #3 : Июль 05, 2017, 05:00:05 »


4.


Там был он.
Злой, с трясущимися пальцами, с одышкой, как у хронического астматика, и с отчаянным нездоровым блеском в глазах. Он давно себя не помнил в таком состоянии. Ну, разве что тогда, когда отбросил Малиновского от лифта, вставшего ему на пути, а потом направился в кабак. Совершал опять безумство, засовывая и засовывая то один, то другой ключ в чужую замочную скважину и не отдавал себе отчёта в том, что сейчас творит. Разум застлала ярость. А успокоиться – никак.
…Всё было бы вполне сносно, если бы сначала не отец. Не упрекал, не укорял, ничего не выговаривал и не вспоминал былое. Даже наоборот – говорил охотно о делах, о планах вывода компании из кризиса, рассказывал о своём желании в ближайший выходной уехать с матерью на дачу и там насобирать грибов - что вообще не делал ранее: как не делился и подобными идеями, так и такими именно идеями, как сбор грибов. Допоздна перебирал бумажки в своём кабинете. Курил украдкой от всех, кроме как от Андрея, засовывая бычки в карандашницу, а утром первым делом вытряхивая их в общественный туалет. Читал утреннюю прессу. Пил дневной кофе. Глотал вечерний валидол.
Всё было вроде бы по-прежнему – жизнь в Зималетто без Пушкарёвой возвращалась, налаживалась и протекала вполне нормально. Как будто не было её и нет. Именно так и решил отец – не вспоминать про Пушкарёву и другим не разрешать это делать, особенно при нём. Случившегося не повернуть вспять, а только принять и править. И Андрей был согласен с отцом. Неизвестность, ревность, одиночество совершенно измотали его, когда Пушкарёва отбыла в неизвестном направлении и не обещала вернуться. Потом на вымотанный организм улеглась отодвинутая память о дне Совета, когда она отказалась даже выслушать его. Потом – как избегала разговоров. Потом – как избегала встреч. Потом – как быстро заменила его на честного, порядочного, беспроблемного поварёнка. Потом мощным потоком осознания пришла и закрепилась мысль – ему ни в жизнь перед ней не оправдаться. И вечно виноватым быть ещё за то, что он и не совершал. А из несовершённого ему и предложить ей нечего, кроме одного – он не обманывал, не врал, что любил её. Да, любил. Он это понял. Но эти жалкие потуги любви так поросли бурьяном стечений обстоятельств и событий, что самой любви уже никогда и не пробиться. Обманувшему по пустяку не поверят в главном. Малодушному по ситуации приклеят ярмо слабака. А обидевшему по случаю или неосторожности выставят щиты из недоверия и отрешённости. И даже будут мстить.
Но, несмотря на всё на это, Андрей её ждал. Осознавая всю свою ничтожность, был готов просто работать рядом с ней. И может быть, тогда, со временем, она присмотрится к нему, простит и станет понимать. Ведь не уходит ничего просто так и не исчезает в никуда! Ведь понимала же она его, верила и понимала!
Со временем сойдёт обида. Со временем она опять присмотрится к нему.
Он ждал, когда она вернётся из Египта. Скрывал от всех и даже от себя, что ждёт. И ждал. Ведь Пушкарёва может триста раз его оставить, но не оставит дело, их работу, людей, зависимых от неё. И Павла не оставит, когда тот попросил её вернуться…
Но она оставила.
Вот так, запросто – заявлением на столе и закорючкой росписи под «Прошу уволить по собственному…».
Вчера с утра этот её последний след - бумажку с заявлением и подписью отца - Андрей всё держал и держал в руках. Глазам не верил. Не верил и словам отца:
«Уволилась?
«Как видишь».
«Что, совсем???»
«Ну, не частично – точно».
«Ты отпустил?!»
«Я отпустил».

…Ему понадобилось ровно три минуты, чтоб тоже отпустить её. Из себя. Изнутри. Последняя капля долгой не бывает. И всё было бы ничего, если бы вечером отец не пришёл к нему. Сел напротив, попросил кофе и закурил.
«Я сегодня дал ей рекомендацию Фролову. Он вторую неделю озабочен сменой финансового директора. Думаю, что Пушкарёва подойдёт ему». -
«Да? Ну и замечательно, - пробубнил Андрей отрешённо и безучастно.
- Ну, может быть, надумает».
«Ты озаботился о её судьбе? Стран-н-н-но».
«Да перестань, Андрей. Не в твоём положении выражать обиду. А девочка пусть работает-  с белого листа».
«А пусть. Мне-то что до этого? Имеются дела и поважнее. Вот посмотри, я тут посчитал…»
«Бледная она какая-то была сегодня, как та бумага, на которой заявление писала. – Павел будто не слышал сына. – Всё воду пила. И вот… – он разжал кулак, - …выронила ключи. Мне заниматься этим некогда, а ты как-то передал бы ей».
«Я???» – растерянно и удивлённо.
«Да через Зорькина, удобнее, наверно. У тебя записан его телефон?»
…Ага, записан… Как же! Удалён! Вместе с телефонным номером Пушкарёвой, и сразу же, как только её заявление об уходе было передано в архив. Но Павлу Андрей кивнул и сделал это как можно равнодушнее и безучастнее:
«Хорошо, попрошу Клочкову. Она займётся этим. Только уже вряд ли сегодня. Завтра».

И началось это сумасшедшее «завтра».
Клочкова опоздала на четыре с половиной часа – порвала в метро на эскалаторе колготки, покупала новые, примеряла их в дамском туалете.
Потом, наконец-то приступив к отдыху на рабочем месте после тяжёлого и продолжительного трудового утра, черкнула на бумажке номер Зорькина, загадочно заглядывая в глаза.
Как только он собрался с духом и набрал этот злосчастный телефон, вошла без стука Кира и объявила, что уезжает в «Макроколекшенс», а Андрею прямо сейчас и прямо немедленно нужно пройти в конференц-зал и провести переговоры с кредиторами и всеми правдами и неправдами отсрочить платежи хотя бы до следующего квартала.
Кредиторы отказались. Отца с его многочисленными идеями выхода из кризиса, а в частности, по отсрочке платежей, на месте не оказалось.
Через секунду без того же стука ввалился Малиновский с соединёнными в кольца пальцами у глаз, с мимикой орангутанга и с голосом дауна, над которым природа надсмеялась раньше, чем он пошёл пешком под стол:
«Я памагу-у-у вам, Андрей Палы-ы-ыч! Обопри-и-и-итеся на моё надёжное плечо-о-о! И не волну-у-у-уйтесь ни о чём! – кривлялся он посередине кабинета. – Ну что, съел, Жданов? Не подавился сейчас такими суммами, от которых даже фикус сдох? И где же наша умная, надёжная и благоверная, а? Давай, давай! Защищай её, кретин! Покуда сможешь высунуть хоть макушку из этого дерьма!»
Потом, как только Малиновский был вытолкнут из кабинета пинком под выточки от «Поля Пуаре», вошла со стуком мама. Пыталась приложить ладонь ко лбу и прописать очередные травы для нервов, сна, пищеварения, чесотки, золотухи и прочих прелестей, которые она настойчиво и кропотливо в последнее время в нём искала. Заботилась. Доводя Андрея до последней стадии неконтролирования себя.
Потом он, наконец, заперев изнутри кабинет, дозвонился Зорькину. Но тот был пьян. Минут пятнадцать Жданов честно выдержал Колькиного сконцентрированного бреда от «Вам-то хорошо», «С жиру беситесь», «Подлец и негодяй», «Засунь свои ключи в…». Вторые четверть часа под грохот «Роллинг Стоунз» Андрей прислушивался, стараясь фильтровать почти животный лепет:
«Ты думаешь, что пропадём мы? Щаз-з-з-з! Вот тока Катька оклемается немного. Ну, в смысле – отдохнёт. А то ведь у тебя и пообедать выйти не велено ей было? А в «Мармеладофффе»… А, какие устрицы! С ладонь! А хекен… как их? …чикен… Ну, неважно! Зря Катька не пошла! А ключи… Да запих… да положи ты их в свой… сейф! Она на тебя больше не работает, панятна? А кстати, что за ключ-то?..»
«Да пошёл ты на..!»
Куда ему идти, Зорькин не расслышал. Да и вряд ли смог пойти бы именно сейчас.
А вот Андрей… Сгрёб ключи в пятерню, сунул в карман пальто и выскочил из кабинета. Чертыхнувшись на то, как над его машиной работали губки и щётки, размазывая пену и пузыри, поймал такси.
Он не понимал, зачем он ехал к ней. Он впервые за последние недели не отдавал себе отчёта в том, что делает. И впервые не собирался его себе давать.
У её подъезда расплатился и отпустил такси. Запрокинул голову, выискивая окна. Трепыхнулась занавеска, и за ней показалась она. Жданов не отпрянул, не схоронился и не спрятался. Так и стоял у промокшей берёзы, наблюдая, что делает она.
А она облокотилась на подоконник, в чём-то красном и большом. Таком, что лица не видно. Смотрела вдаль и не замечала его. А потом ушла, одёрнув занавеску.
Он стал звонить, вдавливая кнопки телефона.
Тишина.
Пять минут тишины.
Десять.
Переведя дух, Андрей поднялся по ступенькам. Он собирался молча передать ключи, и ничего больше. А большего и не могло бы быть – всё сказано, всё выслушано, всё сделано - всё кончено. Только отдать и всё. Чтоб никаких следов. И чтобы эта дурочка не моталась по промокшим улицам, не сумев попасть домой.
Но она не открыла дверь. Шуршала, шастала под дверью, но не открыла! Значит, видела его там, у подъезда? Значит, настолько отвратителен он ей, что даже не впустить?
Сначала связка металлических ключей с грохотом полетела вниз, прокатилась по ступенькам лестничных пролётов. Но он продолжал звонить. Потом Андрей спустился и подобрал ключи. И опять звонил. Она была одна, это точно - иначе бы за такие перезвоны её отец давно бы прокатил его по этим же ступенькам, как звенели только что её ключи.
Потом толкнул мыском дверь. Потом подёргал ручку. Ярость, почти на «нет» сошедшая на промозглом мартовском воздухе, возвращалась с новой силой, и так быстро, что не остановить. И тогда он решился на безумство – открыть дверь. А дальше он швырнёт ей эту металлическую связку под ноги и навсегда забудет, кто она, как её зовут, да и дорогу к этому проклятому дому забудет окончательно и крепко.
Дверь поддалась не сразу…
-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #4 : Июль 05, 2017, 05:13:20 »


5.

Он не вошёл, а влетел. Как-то даже сам не ожидал, что дверь в конце концов откроется. И почти наткнулся на неё – она стояла тут же, опираясь на косяк кухонной двери. Кажется, он только что собирался бросить ей связку ключей под ноги…
Кажется, собирался развернуться на каблуках и гордо удалиться…
И, кажется, проделать всё это молча, - надменно с вызовом. Но…
Она стояла перед ним такая бледненькая, худая, перепуганная. В пальцах сжала пуговицу от кофты, как будто только в ней и заключалось спасение от внезапного вторжения странного гостя…
- Катя…
Она глубоко вздохнула и помотала головой, как бы стряхивая видение.
- Ты… что тут делаешь?
- Вот… Ключи принёс.
Андрей засуетился, запутался пальцами в связке, уронил ключи на пол, тут же поднял их и протянул Кате. – Вот.
- Спасибо.
Её холодная ладошка коснулась его горячих рук - она всё ещё дрожала. Катя ничего больше не спросила – как будто её вовсе не удивило вот такое вторжение Жданова. Да и его присутствие её как будто не удивило. Ждала?
Они так и стояли в прихожей. Один не решился уйти, а вторая не приглашала войти в квартиру.

«Ну что же, Жданов, выполнил свой гражданский долг, и гуд бай, май беби, гуд бай».

- Можно мне войти? – сам не ожидал, но произнёс это.
- Зачем?
- Я… Кать… Давай поговорим.
- Андрей, я уволилась из Зималетто. Заявление подписал твой отец.
- Я знаю.
- Но всё же…
- Я не хочу.
И всё. В этом «не хочу» - конец Вселенной, мироздания и… его жизни. Да наплевать ему сейчас на все мироздания вместе взятые! Ну не может, не может он уйти. И не может остаться. «Не хочу» - обжигает арктическим льдом. А она – Снежная королева. Бледная такая. Он ещё ни разу не видел её такой. Не выспалась сегодня?
- Я пить хочу. Воды можно?
Она, держась за стенку, двинулась на кухню. Он пошёл за ней. Не снимая ботинок и пальто. И даже тросточка-зонт болтался сиротливо на локте.
Воду пил жадно и залпом. Попросил ещё. А она охотно наливала – как будто это было самым важным и необходимым действом сейчас. От чего-то спасающим обоих.
…Как странно… Ему ещё совсем недавно так много надо было ей сказать. Потом наоборот – он не хотел говорить ни слова. Потом его шкиляло и шкиляло опять – вернуть, уговорить, упросить хотя бы одно: оставить возле себя. А сейчас он допивал этот потерявший счёт стакан и не знал, какие подобрать слова, о чём сказать. И нужно ли.
- Катя. Я не смогу без тебя.
- Сможешь. Все документы я…
Он опять сказал что-то не то и не так. Она опять поняла, что речь идёт всего лишь о её незаменимости в деле. Вот так всегда у него – не научился он облекать в словесную оболочку то, что переполняет и рвётся изнутри. И всё. Очень хрупкое равновесие нарушено. И всё. Она уже не слышит и не услышит больше.
… У неё внезапно прибыло сил – она чётко и пунктуально излагала ему, как передала дела, где находятся важные документы и какие острые углы необходимо обходить с кредиторами. Держалась ровно и спокойно. Держалась так, как оставляют завещание на будущую счастливую жизнь, понимая, что своя уже почти закончена. Ни волнения, ни страха, ни суеты. И этот бледный цвет лица, как мел в руках у школьника… Да он и есть сейчас школьник – перед ней, забывший всё, что хотел и мог бы ей сказать. Андрею стало страшно. Вот сейчас она договорит, и ему придётся попрощаться и уйти. Конечно, он когда-то встретит её проходящей мимо в каком-нибудь сквере, но никогда – прежней, его, любящей Катеньки. Хоть бы ключи не отдавал сейчас – всё же всегда бы оставалась причина – позвонить к ней в дверь и знать, что она его встретит.

Образовалась молчаливая тягостная пауза - Катя всё рассказала про документы и предполагаемые планы ЗЛ, Андрей же не услышал из её рассказа ровно ничего. Да всё равно ему сейчас, что случится с ЗЛ. Ему даже всё равно, что сейчас случится с ним.
Он только чувствовал одно: уйти не может.
И он без спросу снял пальто. Сел на табуретку.
- Мне странным образом не повезло, - начал он внезапно. – Я виноват в дурацком пустяке и не виноват в главном. Но из-за этого пустяка ты мне не веришь.
- В пустяке?
Катерина улыбнулась. Ведь это уже не грустно, не больно - называть пустяком такую мелочь: вновь сломленную жизнь. Её жизнь. Которая, как оказалось, и ценности-то не имеет.
- Ты не поняла, - по инерции он снова пытался оправдаться. – Пустяк - дурацкая выходка Романа. Да, это так, Кать. Он - посторонний. Он так бы написал про любую. Он ничего не знал про нас. Поэтому он говорил на всё том же «птичьем языке», к которому привык. Беда была одна – что ты это прочитала.
- Ты повторяешься, Андрей. А также будто бы не помнишь, что я не собираюсь это слушать.
- Ну, подожди… - поднялся, взял её за локоть – непроизвольно, машинально. Она дёрнулась, и он отпрянул. Только бы послушала его… – Я испугался. Кать, это правда - я испугался, что вы вдруг с Зорькиным… Я верил, но я вдруг испугался! Я очень виноват! Но это всё минуты, понимаешь? Потом другое!
- Что – другое?
- Мне захотелось самому дарить тебе всё то, что приготовил Малиновский. Ведь тебе же это нравилось ! Да? А ничего другого я не умел …
- Скажи… - она резко повернулась на каблуках домашних тапочек. – А за Кирой ты тоже ухаживал по предписанию Романа? Приволакивал цветы, какой-то там парфюм и вывозил на отдых в курортные страны? А потом, чтоб выгоднее для фирмы, - пожениться. Всё это тоже за тебя Роман писал, а ты был исполнитель?
- Нет, Катя! Я…
-- Нет?.. Понятно. А знаешь почему? Потому что «никогда не дарите дурнушке цветы». Прав твой товарищ. Дурнушкам очень мало нужно, чтобы верить. Они уже служить готовы даже за мечту. Ты это знал. Ты ежедневно видел, как я к тебе приручаюсь. Тебе противно было, но это же было для дела! А ради дела…
- Перестань! Ты главного не понимаешь!
- Ну какого? – устало улыбнулась. – Что в одночасье туфелька из хрусталя напялилась на ногу Золушки, принц тут же возлюбил её, и стали они жить да поживать? – отошла к окну и тяжело вздохнула. - Я об одном тебя просила – негласно, как само собой: не обманывай меня, пожалуйста. Это больно, когда повторно… так же …
- Да нет, не так! – он поднялся и встал за её спиной. – Обманывал я, может… ну вначале. Когда я не любил тебя, когда я легче жил, когда я… да идиотом был! Но постепенно, день за днём, я врастал в тебя, я … начинал любить всего лишь с разницей с тобой! Всего лишь позже!
- Насколько позже? – не обернулась, но Андрей почувствовал, что она опять смеётся. – На Совете, когда я больше не сумела лгать? Когда уехала в Египет и вы так испугались, что мы с Колькой всё прикарманили себе? Или сейчас, когда я написала заявление об уходе?
- Я не знаю…
И тысячи чертей сейчас в свидетели ему – не знал он, с какой минуты уже не мог существовать без неё! И тысячи святых с кружкАми нимбов тоже не смогли бы этого понять, когда он засыпал и просыпался с мыслями о ней, работал, ел, пил в барах - при этом постоянно думая о ней! И Зималетто было ни при чём. Вернее, оно мешало. Вернее, всё мешало, что возникало на его пути. Он чувствовал, что любит. Но он отказывался верить в это чувство.
- Я знаю. Я. Мы больше всего дорожим ускользающим от нас. Но при этом мы – не любим.
Обернулась. Постояла с несколько секунд возле него и отошла к дверям. Спокойна, холодна, ледовита.
- Я люблю тебя.
…Ну зачем, зачем всё это? Она же не вернётся. Она даже перестала обижаться на него. Она и не сбежала, а закончила в ЗЛ все дела, передав их Павлу. Отдала долги. Отдала себя. Зачем же он опять об этом? Смеётся?
Катя снова обернулась. Перед ней стоял совершенно потерянный человек, но с блеском глаз, застывший будто бы в режиме ожидания. Он не смеялся – поняла она. Он просто не хотел жить дальше не по своему сценарию.
- Иди, Андрей…
- Так не должно быть. Да это чушь какая-то и бред! Я действительно люблю тебя!
…Ах, да, она забыла повиниться. Всё это ей уже не важно, но так бывает, когда вина, хоть и чужая, сковывает «ноги» крепче любых оков. Она даёт надежду. Что вот сейчас покаяться - искренне, от сердца, - и всё вернётся на круги своя. Но не вернётся.
- Андрей… - не подошла ближе ни на шаг. – Ты прости меня, что я вот так, на Совете. Не там бы надо и не так… Но сдали нервы. Устала врать. И… испугалась за тебя.
Он будто зацепился за её последнюю фразу. Не выдержал - подался к ней и обхватил за плечи. Наверно, слишком крепко – не рассчитал: Катя сдвинула брови и попыталась высвободиться. Тут же отпустил и шагнул назад. Смотрел в её глаза, не отрываясь. Весь мир, вся жизнь его сейчас сузилась до этих карих глаз.
- Ты любишь меня, Кать.
…Блефует? Идёт ва-банк? В отчаянье молит?
Вздохнула тяжело.
- Да, я тебя любила. И знаешь как? Когда никто и ничего кроме. Я и сама не знала, что умела так любить.
- ЛюбиЛА?
- Мне жаль, Андрей. Но это всё, что у меня теперь осталось – прошедшее время и память обо всём. Мне жаль.
…За её окном потемнело – набежала сизая туча, грозящая опять раскидывать никак не угомонившийся уже прошлогодний снег…
…Где-то позвонил звоночек – трамвай пошёл на поворот…
…Коричневая крыша какого-то здания напротив вымокла насквозь и трепыхалась оторвавшимися ошмётками под едва заметными порывами весеннего неустойчивого ветра…
…Лаяла собака где-то в её дворе…
А прямо перед глазами на подоконничке цвела и набиралась соку белая герань… Говорят, листки её полезны при простуде…
Жизнь продолжалась. Но только в ней, в этой её жизни, Андрея больше нет.
…Молча взял пальто и вышел.
…Она не остановила и не окликнула его.
…Жизнь продолжалась. Но только в ней, в этой её жизни, его и не было, и нет.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #5 : Июль 05, 2017, 08:18:45 »


6.

…Он ехал медленно и спокойно. Не реагировал на гвалт и гудки огибающих его автомобилей. На автомате. Казалось, что всё медленно текло в нём: мысли, чувства, кровь, импульсы. Осадком где-то в глубине души оставалось ощущение, что он сделал что-то не так, недоговорил чего-то, не сумел выразить словами. Может, нужно было рассказать Кате, как он ударил Романа по плечу, послал на все четыре стороны и целую неделю не замечал его? Может, нужно было рассказать, как плакал сам, закрывшись в её «чулане»? Может, и об этом надо было бы, как постоянно ждал - сначала у телефона, потом у двери, потом везде, где можно встретить человека? Может, и о том, как решил закончить отношения с Кирой и выдержал, пожалуй, самый трудный разговор?
Может?..
А зачем?
Он для неё – не обида, которая стирается, как ластиком, при прояснении причин поступков и под порывом чувств. Он для неё - прошедшее время. Значит, что-то обломилось в ней, оторвалось, слетело, но всё ещё трепыхается внутри по памяти или по привычке, как рваная листва на ноябрьском ветру…
Она его жалела…
Да и не это страшно – не унижает жалость. Она жалела то прошедшее, которое, успев едва родиться, умерло и погребается сейчас под обломками его поступков. А отношение его, чаяния, чувства неважны уже. Хороша ложка к обеду…
…Из квартиры напротив вкусно пахло чем-то жареным и пряным. Замутило. Жданов попытался вспомнить, когда он ел в последний раз. Кажется, дня три назад. Или жизнь его теперь напоминает один единственный долгий день, в котором не запоминаются такие мелочи, как сон или еда.
Он тихо вошёл в свою квартиру, снял пальто и ботинки. На спинку кресла аккуратно повесил шарф. Не снимая костюма, лёг на диван. Кожаная обивка приятно холодила щёку. Он закрыл глаза. Он, кажется, уснул. Или просто не заметил этого.

                                                                  *   *   *

…Утро следующего дня выдалось тихим и солнечным. Как-то разом за ночь разогнались облака, рассеялся туман, просохли лужи. В комнате сразу стало сухо и светло. Катерина потянулась, обнимая подушку, и легко поднялась с постели. «Как удивительно погода влияет на человека», - подумала она. Ведь ничего не изменилось, а выглянуло солнце, и сразу захотелось жить. Открыть окно и подышать весенним ветром. Найти в ветвях раскричавшегося воробья. Подставить ладонь под капель с крыши. И улыбаться - началу нового дня.
Как символично всё, однако: такой погожий день и есть начало её новой жизни. Очередное начало. С утра ей нужно выполнить одну формальность – пройти медицинскую комиссию для приёма на новое место работы, а потом заехать в «Спешинал фо ю» к некоему господину Фролову, которому её рекомендовал Павел. Познакомиться, вникнуть в объём предполагаемой работы, договориться о начале первого трудового дня.
После обеда зайти бы к Кольке - в последние дни он неохотно общался с ней, цедя слова сквозь зубы, не приходил ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин и вообще – был каким-то угрюмым и подавленным. До конца Катерина не понимала, обижен ли он на неё за увольнение из Зималетто, а соответственно - за лишение Кольки законного куска хлеба. Или просто был озадачен поиском работы. Или всё ещё тужил о Вике, с которой связь оборвалась ровно тогда, когда Катерина уволилась с фирмы. В общем, она по нему скучала. В общем, какую чепуху бы он ни нёс, ей было легче с ним, чем вообще одной. Да, уже сегодня ей тяжелей одной, чем это было вчера и позавчера.
…Михаил…
О боже! Она ещё вчера забыла позвонить ему. А позавчера невнятно и скоро оборвала телефонный разговор, распрощавшись! Да что же это с ней? Она не привыкла обращаться так с людьми. Тем более - не сдерживать обещания.
Тут же, босиком, рванула в коридор и набрала его номер. Он был ей рад. Не задавал ни одного лишнего вопроса. Всё будто понимал и принимал. И на всё был готов ради неё. Так странно… Ещё никто так безропотно не принимал её, как Миша. Нет, Колька тоже принимал, и вообще был самым лучшим другом. Но он всегда сопротивлялся всему, что бы она ни сделала или ни предложила. А после всё равно соглашался с ней. Но это было другое… Колька был друг, а она ему – такой же «рубаха-парень». С Мишей всё иначе. Он видит в ней не друга, а прежде женщину. Где он её, женщину, увидел, Катя до сих пор не могла понять, периодически смотрясь в зеркала. Но это было, и неважно почему. Это было так приятно – когда любят не как друга, а как женщину. И почему-то вот сегодня, вот сейчас, в это солнечное утро, ей просто позарез была необходима эта любовь.
Договорились встретиться вечером и сходить в кино. Она сто лет не была в кино! Миша как будто угадал это и предложил сходить. Он часто угадывал её желания.
…Катя быстро переоделась, заправила кровать, умылась ледяной водой. Всё делала быстро и скоро. Это будоражило, было сейчас под стать настроению, и как бы жизнь даже текла быстрей за эти несколько минут обыкновенного мартовского утра. Направилась на кухню и… остановилась у дверей. Взгляд упал на табуретку, на которой… На подоконник, у которого… На краешек стола, за которым…
Что-то тяжёлое - глыбой - навалилось сразу и засело внутри. И нет уже этих мартовских лучей, освещающих кухню. Нет трели воробья в ветвях. Нет одурманивающего привкуса весеннего ветра. Да ничего больше нет, кроме этой пустой дерматиновой табуретки на полувыцветших ножках, которая пуста, от которой всё никак не отлипает взгляд! Она сумасшедшая, ненормальная, одержимая, раз стоит сейчас в проёме и не может войти туда, где ещё витает в воздухе аромат ЕГО одеколона! Ну, всё уже закончено, поставлены все точки вместо запятых, в календаре сменились числа! Он вчера всего лишь вернул ей обронённые ключи! Ему всего лишь тяжело расстаться с привычкой жить так, как он всё время жил, а она способствовала этому! Он ещё и сам не понимает, как быстро забудет её, и жизнь его потечёт опять по привычному и проторенному руслу! Это ОН не понимает. Но она-то это поняла уже давно! Тогда какого чёрта так ноет и клокочет что-то слева, не давая ей сейчас пройти и налить себе чашку утреннего чая?
Всё!
Нет его больше!
Нет ни обиды, ни досады, ни разочарования!
Ничего больше нет!
Так почему же?..
«Дура глупая! Дура!»
Рванула на кухню быстро и уверенно. Задвинула ногой табуреточку под стол. Как жизнь свою задвинула. Резко, рывком, без эмоций. Иначе не выжить сейчас. Иначе – не продержаться.
Через минуты на плите засвистел чайник.
Через час она уже была в медицинском кабинете, протягивая направление врачу. Он улыбался ей и был уверен, что она стесняется его или боится. Катерина улыбалась в ответ. Вот глупый! Всё самое страшное с ней уже давно случилось и осталось позади.
------------------------------------------------


7.

…О лоток звякнули металлический шпатель и расширитель. Катя вздрогнула от звука предметов.
- Больно? – улыбнулся гинеколог, замечая, как дрожат колени пациентки.
- Нет, - улыбнулась в ответ Катя. – Холодно просто.
- Пятый день нет отопления, - пожаловался он, стягивая перчатки. – Здание под слом, такой бардак. Никому нет дела до нас, смертных. Ну как же – мы бюджет. А были бы частники, работали бы в тепле. И вам, и нам уютно.
Катерина снова улыбнулась. Но уже чуть виновато. Она сочувствует ему, этому молодому гинекологу, пятый день мёрзнущему в кабинете и даже за это действо обиженному на весь белый свет за низкую зарплату, сумятицу в государстве и внутри себя. Но всё, что она сейчас может для него сделать, - это покорно следовать его указаниям и ничего не бояться, дабы не отвлекать делового человека на любые эмоции.
Через несколько минут врач излишне бодро отрапортовал об окончании обычной рядовой процедуры – осмотра.
- Когда мне приходить?
- После обеда, завтра.
- К вам?
- В регистратуру. Только проверьте, чтоб в справке обязательно был штамп.
…Низ живота противно ныл, но Катя была довольна - самая неприятная процедура закончена. Осталось получить заключение. А остальные анализы у неё в порядке – согласно возрасту и норме. «Не состоял, не участвовал, не наблюдался»… Никуда не деться от давно никому не нужных манипуляций с людьми, определяющих таким образом их годность быть в строю и «служить Советскому Союзу».
…Господин Фролов, коему рекомендовал Катерину Павел, служил небольшому ресторанчику на самой окраине Москвы, больше напоминающему заводскую столовую. Но неоновая вывеска с переливающимися буквами «Спешинал фо ю» и огромный вестибюль, отделанный бледно-зелёным мрамором, всё же имели привкус западного «напыления» и гламура. Ресторан был нов, реконструировался почти из развалин и был многообещающ, имея в прошлом неплохую историю посещения довольно известных в городе персон. Павел как бы извинялся за такое предложенное место работы, но Катерина тут же согласилась. Она сама не знала почему: то ли, возможно, смогла бы быть полезна Михаилу, то ли её обрадовало новое, воскресающее из руин, то ли ей просто было всё равно, куда идти и где работать. А может быть, всё сразу перемешалось в ней. И вот теперь она тут, стоит возле кабинета господина Фролова и ожидает приглашения, чтобы войти.
Усатый толстый ресторатор был необычайно любезен. Предложил на выбор воду, кофе или чай. Пошутил по поводу придуманного им же названия и неустроенности интерьера и финансовых дел. Тем самым сразу же настроил Катю на серьёзный лад и объяснил её фронт работ.
Работа была несложная и практически не занимала бы у Кати много времени. Зарплата, правда, оставляла желать лучшего, но на большее Катерина и не рассчитывала, учитывая все обстоятельства и собственное положение дел. А приступать к своим обязанностям нужно было через неделю. Что тоже было хорошо: она за это время успеет вникнуть в ресторанный бизнес и даже выяснить у Михаила некоторые тонкости в делах. А потом… А потом, возможно, они начнут работать вместе. Вот только бы ей обосноваться здесь и приработаться. Но финансы да кастрюли – не мир модельной красоты. Вот там ей точно места нет. И такого места ей уже не надо.
…Закончили беседу радушно и приветливо. Фролов передавал Павлу привет. А через несколько минут, распрощавшись с Катериной, погрузился в мир бумаг, смет и документов.
Хорошее всё же это утро. Солнце так и брызжет из-за деревьев да крыш домов. А небо совершенно синее. Как летом. Если запрокинуть голову и смотреть только на него, не замечая голых верхушек огромных берёз и тополей, если вдыхать этот свежий ветер полной грудью, то можно поверить в лето. В тёплый денёк. В беззаботность жизни. В тихое счастье.
Катерина не спешила подниматься со скамейки во дворе. Всё смотрела и смотрела на это синее небо, щуря близорукие глаза от ярких солнечных лучей. Отогревалась. Наполнялась радостью. Запоминала этот слегка будоражащий вкус предстоящих перемен.
Она была почти счастлива. Словно какая-то очень большая и сильная пружина медленно разжималась внутри и дребезжала по венкам-жилам, быстрее гоняя кровь. Это состояние хотелось зафиксировать в себе и длить, длить, длить…
Но длилось оно недолго.
Словно огромная серая мрачная туча, снова нависала над ней щемящая тоска. И имя этой «тучи» было всё то же, простое и незамысловатое, - Андрей Жданов.
Он как будто прочно обосновался у неё внутри. Всем. Цветом пиджаков. Порывистыми жестами. Запахом одеколона. Тембром голоса. Выражением глаз. Прикосновениями. Улыбками и нахмуренными бровями. Он навязчиво как будто всё время был возле неё. Ходил за ней. Спал в её постели. Ел за её столом. И вот сейчас как будто сидел с ней рядом на скамейке.
Такое с ней впервые, и это было очень странно. Ведь нет физического тела, но как будто оно всегда есть возле. И это постоянное присутствие пугало. Злило. Раздражало. Бесило, в конце концов! То, что она не хочет даже вспоминать, не то что помнить, - это он, вселившийся в неё и не дающий ей покоя. А покой ей сейчас очень нужен. Она элементарно устала. И даже кружится голова и немножечко мутит. Весна, авитаминоз?
Уехать бы куда-то. От всех и от всего. Но она не может. Ей приходится работать. Да ещё этот автомобиль, купленный в кредит, за который больше всего и переживает папа.
И она будет работать. А отдохнёт потом, потом…
…Поднялась со скамеечки, поправила пальто. Зашагала к остановке. По пути позвонила Михаилу. Он обрадовался, что она освободилась раньше. Через несколько минут он ждал её возле ближайшей станции метро.
- Привет.
- Привет.
Катерина легко запрыгнула к нему в машину. И с ним было легко и просто. «Почему?» - иногда думала она. Может, потому, что он ничего не требовал и рад был всему, что она сама давала. А может, потому, что чувствовал и понимал её. Ведь когда чувствуешь человека как самого себя, с ним легко – всё.
Познавала истину?..
Училась иначе жить?..
Или себя сейчас убеждала?..

… Фильм был скучноватым. Где-то на его середине Кате захотелось спать. Михаил прижал её к себе и, кажется, даже не дышал, чтобы не тревожить. Тепло и удобно.
Он накрыл своей ладонью её ладонь, сжал пальцы. Катерина напряглась и замерла. По нутру пробежал холодок неприязни и раздражения. Что это с ней? Миша много раз обнимал её и брал за руку. Но сейчас неприятие этого действа росло с неудержимой силой.
Она нашла причину, чтобы вытянуть свою ладонь из его руки – поправила очки. Да, ей срочно и очень долго нужно было поправить очки. Двумя руками.
Но вот руки снова на коленях. И снова он накрывает её ладонь своей. Что же ещё ей срочно надобится поправить? А, вот эти бантики на карманах пальто. Их нужно немедленно перевязать иначе.
Вместо того чтобы отвлечь внимание Михаила от себя самой, она, кажется, привлекла его наоборот. Он как бы ожидал, что она закончит важную необходимость.
Наклонился к ней:
- Кать, всё в порядке?
- Да, конечно.
- Тебе помочь?
И она представила, как они сейчас, возясь в полутемноте и перегораживая собой экран, до окончания фильма перевязывают на пальто атласные тесёмки! Улыбнулась, сдерживая смех.
- Нет, спасибо. Я уже всё.
Он всё равно потом обнял её. А она терпела. Злилась на себя, на него, но больше не было причин отстраниться. Почему и откуда вдруг внезапно родилась такая неприязнь к любому физическому контакту с Мишей, она не понимала. Пыталась отвлечься на кино. Пыталась рассмотреть блики от потоков света. И даже вспомнила нелепую детскую считалочку:
«Плыл у беpега пескаpик, - проговаривала она как можно чётче в уме каждое слово. – Потеpял воздушный шаpик. Помоги его найти -
Сосчитай до десяти».
И считала. И повторяла всё сначала.
Когда на экране появились титры, с облегчением вздохнула: «Всё, домой».

- Не понравился фильм? – Михаил расстроился, но скрывал расстройство.
- Ты что! Очень. А… вторая серия будет? – попыталась пошутить.
- Обязательно. Но если ты расскажешь, что увидела в первой, – улыбался ей в ответ, застёгивая куртку. – Ну? Пошли на выход?
Они шли медленно. Катерина держала Михаила под руку - он так откровенно подставил локоть, что отказаться было бы более чем странно.
«Пушкарёва, ты ненормальная? - уговаривала она саму себя. - Сама же позвонила человеку, сама же согласилась на кино, а теперь шарахаешься, как от прокажённого? Раз уж начала этот вечер, так закончи его!»
И вообще… Что это с ней? Он такой хороший, так добр к ней, такой понимающий. Ни одного лишнего вопроса или слова – будто улавливал её состояние и просто следовал ему. Так было и раньше. Ну и кто дал ей сейчас право причинять неловкость человеку?
Катя почти убедила себя – поувереннее взялась под руку и побыстрее зашагала.
- Ты так и не рассказала, как тебе новая работа.
- Вполне. Понравилась. И добираться близко.
- А помнишь, ты хотела что-то у меня спросить?
Помнит она, конечно. Но почему-то даже сил нет на то, чтобы заставить себя сейчас говорить с ним об этом. Что бы такое у него спросить?..
- Да. Ресторан прошёл сертификацию предприятия общественного питания. Ты не помнишь, какие нормативы для этого используются? Их шесть… или семь.
- О, конечно помню! – закивал он. – Смотри. Первый касается общих технических условий кулинарной продукции. Называется он…

…Ещё недавно мама говорила, как Михаил подходит ей в мужья. Спокойный, умный и НАДЁЖНЫЙ. И она ещё недавно была согласна с ней. Что же сегодня с ней такое, что элементарное действие, как идти под руку и просто говорить с ним, вызывает дикое раздражение, поднимая в ней волну негодования и протеста? Да она устала просто и всего лишь хочет домой.

- …Третий определяет правила работы обслуживающего персонала. Называется он…

…О Боже…
По пути попалась огромная стеклянная витрина. Пока проходили мимо неё, Катя украдкой смотрела в стёкла. А что, они неплохо смотрятся. И даже вышагивают вместе как-то в такт. Катя чуть ближе придвинулась и шевельнула пальцами на его локте. Михаил сразу же накрыл её ладошку.
«Ну что? Не страшно, Пушкарёва? И никто тебя не съел, а, кажется, наоборот – ещё и нежничают».

…Зачем она делает это с ним, делая его счастливей?..
Или себя?
Но нет, нет и ещё раз нет этого счастья! Можно сколько угодно раз уговаривать себя, тянуться к человеку и контролировать даже, как дотронуться, как прикоснуться, что сказать и как поцеловать. Да, заполнят тело, как пустой сосуд, новые ощущения, и, наверно, случится бОльшая близость. Но слияния с человеком – НЕТ! Ничего не отзывается внутри так, чтобы заволакивало, пьянило, сносило голову и заводило в бесконтрольность! Наоборот – раздражает, бесит, злит до мутоты по органам! Может, рано ещё всё это с Михаилом? Может, не каждому дано – терять вот так голову, чтоб заволакивало, и окунаться в ощущения, продиктованные душой? Может, ей – не дано?
Но ведь было же иначе! Было, было!
…Когда она плыла и уплывала в неведомые дали от одного случайного прикосновения ДРУГОЙ руки!
…Когда туманилось и расплывалось всё перед глазами всего лишь от шёпота ДРУГОГО, в котором – тоже всё о работе да о делах!
… Когда она теряла счёт секундам, месту, положению и погружалась в полное безвременье, в котором только лишь могла постанывать да прерывисто дышать, когда ДРУГОЙ целовал её и старался нежно брать, как будто она хрупкое изваяние, нечаянный подарок, случайно уготовленный судьбой!
Всё это БЫЛО! С НИМ. Значит, ей дано?!
Но всё закончилось.
«Уехал цирк, а клоуны остались».
«Клоуны», развлекающие и занимающие других, доставляющие им радость. Разве клоуны – жертва?

- Пятый - санитарно-эпидемиологические правила и нормативы…

…Борщёв всё говорил, а Катя уже не слышала его.
Ей думалось одно: она забылась - праздник на её улице давно закончен. Она забыла этот «праздник» достойно проводить. И просто поблагодарить за то, что всё это с ней случилось. Только почему она сейчас об этом? Всё уже неважно…
Ей хотелось одного – домой.
Перед глазами – снова кухня и табуретка, на которой сидел Андрей. Он что-то говорил… Она почти не помнит что и не видит разницы с его другими, повседневными словами. Да что за чёрт! Ну, самое время – вспоминать об этом! Не избавиться и не укрыться даже сейчас, когда она так сама этого хочет!
«Ну всё уже. Уже всё».
То ли уговаривала себя, то ли отдавала приказания. И заставляла себя слушать Мишу.
Он всё продолжал и продолжал. Катя по-прежнему кивала, как японский деревянный болванчик с пружинкой вместо шеи.
Михаил…
Другой он. С другим человеком всегда другие отношения. Когда-то самым верным и лучшим её советчиком была её же голова. И тогда жизнь её приобретала совершенно иное качество. Да, может, жизнь и была бы бледней. Только плата за короткий праздник, цирк, устроенный Андреем, – слишком высока, и слишком коротким было счастье, чтоб за него расплачиваться надёжностью, верой и покоем.
А Михаил другой. И новое, доброе и светлое - всё это с ним ещё, возможно, будет.
…Внезапно посыпался сухой колючий снег. Он бил в лицо, причиняя боль коже. Но Катя как бы специально подставляла непогоде щёки, - отрезвит, встряхнёт, приведёт в себя. И это удавалось – она чувствовала, как тело наливается силами, словно новой жизнью. А прошлое… Оно отрубается, отсекается, как будто кто-то опускает резко гильотину. Удивительно гармоничное совпадение – непогода попала в нужные струны её души. Струны расслаблялись, исполняя в ней единственную мелодию – нет больше прошлого. Нет Жданова Андрея. И памяти об этом тоже больше нет. Вот так, сейчас и резко. Иначе не выжить.
Да, она не всё успела заплатить по счетам. Чего-то не хватило… Что-то лопнуло и с хрустом порвалось в ней. Так она не сильная – она такой лишь быть хотела.
И… сколько можно по счетам платить?
Да довольно уже.
Довольно!
Хватит…
- Миша! – перебила его на полуслове. – Я домой хочу. Отвези меня, пожалуйста. А по дороге мы договорим.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #6 : Июль 05, 2017, 08:35:32 »



8

…Утро снова было солнечным и морозным. Неприятное сочетание такого ослепительного солнца и кусков яркого белого снега, почти зимнего, - холодного и смёрзшегося. Ни зима, ни лето… Слепило глаза, Андрей щурился. В машине было проще – тёмное стекло, обычная привычная серая дорога. Включил радио.

«Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит. А ходят в праздной суете разнообразные не те»…

Хотел было выключить – пасмурно как-то, уныло, но оставил.

«И он не с теми ходит где-то, и тоже понимает это. И наш раздор необъясним. Мы оба мучаемся с ним».

Про Малиновского песня, ей-богу. К нему почти не заходит, и даже кажется, что старается не попадаться на глаза. Обиделся. Андрей чувствовал это. И было ведь на что: ну не виноват один, близкий, что у другого, близкого, вдруг резко меняется качество жизни. А раньше жизнь была общей, полна и весела, оформленная качеством лжи…

«Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит. Мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт»…

Андрей вздохнул. Нет, не про Романа песня. Как странно всё. Не нужна ему никакая другая. Да вообще никто не нужен. И это скорее злило, чем радовало. Жить в своём кабинете, как крот, вползая в него во тьме и выползая в сумерках, - это не могло радовать. Не могло заменить чего-то. Не могло сделать его жизнь ни спокойной, ни счастливой. Чего-то не хватало…Чего? Радости. Но эту штуку нельзя насильно где-то взять или скультивировать из ничего. Она или есть, или нет. Её не было.

«А той, скажите, Бога ради, кому на плечи руки класть… Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе. И неосознанно наметит кого-то дальнего себе»…

…Наметила Кира себе. Но ближнего. Никиту, который полжизни добивался её. Сдалась. Как на амбразуру кинулась! Сразу же, как только Андрей поговорил с ней. Назло ему? Вопреки себе? Ведь плохо ей, плохо - чувствует…
Андрей сжал губы. Засаднило где-то под лопаткой. Оно, что-то там, уже который день саднит.
Ну что скрывать от себя самого – тяжело ему и больно, когда прямо на его глазах они дефилируют, пропахшие ароматами цветов и одеколона. Всё понимал – так правильно, так надо. Вряд ли ревновал. Но было больно.
Да и вообще… Кажется, пора завязывать с кофе и виски. Что-то слишком часто стало давить и щемить слева. Не по годам.

«О сколько нервных и недужных связей… Дружб ненужных. Во мне уже осатанённость»… - вырывалось из динамиков.

Он был согласен. Как никогда. Впервые. Вот жил человек, не очень-то довольный своей жизнью. А поменять её - неподъёмное дело. Привычки и инерция – великое дело, позволяющее мириться с недовольством, принимать нежеланное, поступать согласно звучному и правильному слову «надо». И постепенно засасываться в болото собственной жизни. Сначала по щиколотку. Потом по колено. Потом по плечи. И вот уже по самую макушку. Чем дальше, тем невозможнее выбраться из этого болота, даже если не раз протянута кем-то соломина или бревно…
А сейчас…
А сейчас в нём как-то вдруг и само по себе всё перевернулось с ног на голову. Ромка-всё тот же близкий друг - ближе никого нет, но всё то, что предлагает он, претит и даже раздражает. Длинноногие модельки, то и дело хлопающие перед ним ресницами, своей пустотой вызывают тошноту. А люди, ежедневно проходящие возле него, - просто люди.
Он стал отшельником, готовым к постригу в монахи?
Жданов улыбнулся.
Ещё чего! И не собирается даже. Просто как-то раз – и просеялась разом вся недлинная его жизнь, как сквозь сито, разделяя случаи, события и людей на главное и неглавное. На то, где стОит задержаться, а где просто - пробежать и мимо пройти.
Мама говорила вот уже несколько раз, что таким образом он может пробежать мимо важного. И вообще - «аппарат для фильтрации жизни» у него неправильный. От жизни надо брать всё, а вот себя не отдавать кому попало.
Мама никак не могла простить ему расставание с Кирой…

«О, кто-нибудь! Приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ!»…

Да не чужая Кира. Он больше хорохорится перед матерью. Куда деть годы, пробытые с ней, в которых были и нежность, и понимание, и терпение, и терпимость, и общие привычки? Куда деть тот комфорт, в котором хорошо было им двоим? Куда деть её любовь к нему? А Жданов чувствовал и сейчас, что Кира всё ещё его любит.
Да, любит. Иначе бы не устраивала театральные представления с новым женихом в главной роли на глазах у всех - смотрите, мол, не многое-то и потеряла, наоборот: приобрела. Иначе не задерживалась бы у дверей Зималетто, нарочито долго что-то разыскивая в сумочке и поправляя кант на сапоге. Иначе всё так же заходила бы в его кабинет, всё больше напоминающий сейчас берлогу, - одна, без провожатых в виде секретарш или курьера. Она словно играла выбранную собой же роль, в которой первой скрипкой была ревность.
Как глупо…
А Катя…
Ну что Катя? Да всё – Катя. Можно сколько угодно раз винить Романа за этот пошлый, идиотский розовый мешок. Можно истязать себя за то, что так необдуманно жил и вёлся за тем, кто впервые учил его ухаживать, а не отбиваться от назойливых женщин. Так странно вышло всё, когда никто не виноват. Да, никто. Значит, и нечего исправить.
Так странно вышло, что Катя была нужна ему чуть ли не с первого дня знакомства. А потом он и вовсе не мог без неё жить. Не работать – ЖИТЬ не мог.
Да, виноват уже потом. И не каждую вину загладить можно. И уж точно не тогда, когда тебя всего лишь жалеют, а не любят. А любят – прошлое, светлое и звонкое своей чистотой, как эта прозрачная капель…

Андрей смахнул капли с пальто, выходя из гаража при Зималетто. Опять прищурился: всё то же ослепительное солнце, мешающее смотреть глазам. За грудиной что-то ныло и саднило. Ну что за ерунда? Метеоусловия, что ли?
Рабочий день как будто и не начинался: коридоры и рецепшен пусты.
- Вот чёрт…
Сколько раз уже он грозился уволить всех с работы! Под порывом чувств и даже как-то раз осознанно. Но поднявшаяся на месте «пыль» ровно так же и оседала, как взмывалась вверх. Куда он без них и без всего этого?
И они никуда без всего.
На рабочем месте Клочковой сидела Кира. Водила тонким карандашом по листу бумаги, вычерчивая замысловатые узоры. Андрей улыбнулся. Обрадовался. Чему – пока не понимал сам.
- Привет.
- Привет.
- Ты ко мне? Одна?
- Да. Я хочу поговорить.
Он пропустил её в двери и не спеша вошёл следом. Пригласил сесть. Она покорно заняла кресло напротив его стола.
- Ты завтракала? Будешь что-нибудь? Заказать?
- Нет. Давай закажем. Кофе. А ты?
- Тоже нет. Но от кофе пытаюсь отказаться, - снова улыбнулся ей.
Вот чёрт! Ну почему же так непривычно ноет за грудиной? Пройдёт. Сейчас пройдёт, как только он отвлечётся.
- Почему?
- Да вычитал в одном журнале - кстати, ты его забыла у меня, - что кофе сильно портит цвет лица. С тех пор я думал, а как именно портит: меняет цвет на чёрный? Не, не хочу.
- Андрюш… - прыснула, не удержалась.
Пауза. Она волнуется, перебирая завязочки на кофте. Эта пауза-заминка как никогда сейчас почему-то тяжела. Ещё минута - если она не заговорит, ему станет совсем невыносимо.
Жданов подошёл к окну. Внизу, на асфальте, возле табачного киоска мартовское солнце совершенно разошлось - просачиваясь сквозь голые ветки раскидистой берёзы, выписывая замысловатые узоры. Вот – ромбы, сложенные в пирамидку… Вот - рваные круги… А вот и ровная сплошная линия, как остро очерченная стрела, тянется куда-то в сторону шоссе, исчезая под колёсами машин…
- Кир, так мы поговорим?

…Утро снова было солнечным, но морозным. «Марток – надевай семь порток» - любила приговаривать Кате мама. Но «портки» на время заменялись зимним пальто - это всё, чему Катя следовала. Она вообще часто мёрзла. А в такую неустойчивую погоду – тем более.
Проснулась рано – захотелось ещё раз посмотреть документы, полученные от Фролова, а времени так мало. Ведь завтра на работу, новую для неё. И как бы она ни хорохорилась, что всё получается, и как бы ни старалась - было немножко страшно. Ресторанный бизнес – совсем новое для неё дело. Но это даже лучше. Посидев до рассвета за документами, вышла одеваться: осталось заскочить в поликлинику и взять последнюю справку.

- Фамилия? – сонным голосом спросила регистраторша.
- Пушкарёва.
Минута, две, десять… Грузная нерасторопная тётка, казалось бы, увязла в медицинских картах, ровно выстроенных на полках в ряд. Через «сто лет» она вернулась.
- Нет такой.
- А мне сказали, что справка будет у вас. Мне для работы, заключение. И… чтоб печать была, - улыбнулась Катя, невольно стараясь как бы оправдаться за доставленные неимоверные и пустые хлопоты регистраторши.
- И справки нет, - ответила тётка через вечность, неспешно перекопав все ящички на своём столе.
- Что же мне делать?
- Идти к врачу. Всё там.
Настроение испортилось при одном воспоминании об очереди вчера перед кабинетом. Взбежала по ступенькам – быстрей занять. Но пустота коридора её приятно удивила. Робко постучалась в дверь. Её пригласили, и она вошла.
За столом восседал не тот молодой мужчина, что был вчера, а миниатюрная ухоженная дамочка с белокурыми кудрями.
- Я к Логинову.
- На больничном, - коротко ответила наманикюренная дама, поправляя в волосах шиньон. – Пройдите.
Как холодно в кабинете! Как будто тут только что ночевала зима. Катя поёжилась, невольно скрестила руки на груди, подошла к столу. Скорее бы на улицу. Там солнце.
- Я Пушкарёва. Мне сказали, что у вас справка.
Женщина закопошилась в карточках и бланках. Потом достала одну из них, открыла. На стол выпал ярко-зелёный лист бумаги с колонками и графами, исписанными цифрами и аббревиатурой. Замерла, изучая. Недовольно вздохнула. Посмотрела поверх едва видимых на лице очков на Катю и пригласила сесть.
- Не-е-ет, спасибо, - улыбнулась Катерина. – Ведь только же взять?
- Вы одна? - вдруг спросила врач.
- В каком смысле?
- Ну пришли сейчас - одна?
- Да, - кивнула Катя. – Но потом за мной заедут, на машине.
Зачем она выдала такую подробность - сама не поняла. Но слишком удивил её вопрос женщины.
- Это хорошо, - кивнула та, уже настойчиво приглашая к стулу. – Вернее, плохо всё, конечно… - на минуту смутилась она. – Но не так страшно.
…Какой-то механизм, всё это время раскручивающий её, генерирующий желание быстрее закончить со всеми формальностями и тяготами остатков вынужденного зависания в прошлой жизни - как она сама говорила себе, - сейчас остановился. Так внезапно останавливают дитя, поднимая на руки, пока он в воздухе ещё семенит ножками, спеша к вожделенной конфете или игрушке. Так перед носом падает кирпич, не задевая, - и человек стоит, рассматривает его, не понимая ни случившегося, ни очертания самого предмета.
Мгновение, заставляющее остановиться…
- Что… плохо? Что… страшно?
- Ох… - опять вздохнула дама. - Ну почему всё это мне? – вполголоса, бубня себе под нос, ткнула в красную надпись на обложке медицинской карты. - Вот тут у вас… - она медлила, внимательно всматриваясь в Катю. – Вам же говорили?.. Подтвердилось.
- Господи, да говорите.
Сердце сжалось и затрепетало. Дыхание невольно перехватило горло. Но улыбка всё ещё не сползала с губ - она как будто приклеилась, припечаталась, как бы заставляя организм жить по инерции - в ожидании нового и только хорошего.
- Ну вот…- женщина помедляла, как будто собираясь с мыслями и духом. Перевернула перед Катей зелёный лист и тыкнула ногтём в одну из строк.
- T4N1Mх… - прочитала Катерина. - Что это?
- Я объясню сейчас…- врач поднялась со стула и зачем-то налила воды и достала какие-то пузырёчки. – Но то, что всё не так страшно, вы запомнили?
- Да, - послушно кивнула Катя, не сводя глаз с кроваво-красного лака на ногте женщины, которым она опять тыкнула в строку.
- «Мх» - к сожалению, мы не проводим таких обследований, и метастазы кольпоскопией не выявляются. «N1» - это…
…Сердце вырвалось из груди и запрыгало возле горла. Но ничего сейчас не важно. Ничего не видно сейчас – ни стола, заваленного бумагами, ни окна, в которое бьёт лучами теплеющее солнце, ни стопки белых простыней, ни шашечек на куске коричневого пола. Только губы этой женщины, только на них и внимание всё, чтобы не пропустить самого главного - ни единого звука, как капель, слетающего с них. Но всё же что-то она прослушала, пропустила, не поняла в её спокойной речи-объяснении. Не до букв сейчас, не до букв.
- Что со мной? – голос металлический, стальной.
- Девочка, держаться, да? – врач зачем-то взяла её за руку. Нет, не взяла - коснулась. Зачем-то пододвинула стакан с водой. Зачем-то так внимательно на неё смотрела.
Улыбка с Катиного лица медленно сползла, превращаясь в странную гримасу. Но всё равно ещё напоминала прежнюю улыбку.
- Да, - опять кивнула Катя.
- Саркома матки. Подтвердилось, к сожалению, - выдохнула женщина. Как с парашюта прыгнула. И сделала из стакана три больших глотка. – Нечастый случай, - отдышалась она, - но встречается. Стадия большая… Вот тут вам направления…
Она засуетилась в бумагах, избегая смотреть в глаза. Но потом всё же прервалась:
- Держаться, да? Вы… как?
- Я… в порядке, – ответили ей Катины губы. - А какая стадия?
- Четвёртая. Поэтому вот вам…
- Я… пойду. Спасибо.
- Стоп! – женщина резко потянулась к ней, растопырив пальцы. Пытаясь задержать. – Я вам не всё договорила. Сядьте! И направления! Чёрт… - она уже давно переволновалась. Ей было тяжело, но она обязана отдавать свои долги, раз уж замещает заболевшего коллегу.
- Я потом… - Катя попятилась к двери. – Потом - за направлением.
- Вы как? – выдохнула женщина.
- Я – в порядке. Правда. Не волнуйтесь.
Закрылась дверь за Катиной спиной. В коридоре по-прежнему никого. И только луч солнца - пронзительный, слепящий, яркий - прилип к коричневому полу остро очерченной большой стрелой.
- Как у тёти Зины…- шепнула. Или ей показалось, что она шептала что-то.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #7 : Июль 05, 2017, 08:58:40 »


9

- Что с тобой, Андрей?
Сшибая стулья, роняя на ходу бумаги, Кира ринулась к нему.
- Не знаю. Нехорошо как-то. Не могу понять…
- Где-то больно? Что?
- Нет, нет, я в порядке, - всё же получилось улыбнуться. – Какая-то тревога. Не понимаю… Кира, дай трубку. Я наберу отца.
В кабинете его не оказалось.
Андрей позвонил домой.
Застал его там - отец задерживался просто.
Разговор был короток. Андрей как мог скрывал волнение. Причину этого звонка придумал на ходу: Павел вчера проверял отчёт и положил его в одну из папок; ссылаясь на забывчивость, Андрей уточнил, где она лежит.
С папой было всё по-прежнему, в порядке.
Кира не сводила с Андрея глаз: «Ну, как там?» – в этом взгляде.
«Всё хорошо, отбой тревоге», - кивнул Андрей.
Как тяжело дышать… Наверно, не включён кондиционер. Или сегодня просто день такой – душный…

…Катя зашла за угол поликлиники. Как шла – не помнила. Но тут, в этой слякотной грязи под сапогами да в зарослях какого-то кустарника, безлюдно и темно. Скамейку бы. Огляделась – только пожухлые оголившиеся пучки травы и эта грязь. Прислонилась к стенке здания и замерла. Беретка съехала набок, выпуская наружу волосы. Очки… А где очки? Может, поэтому сейчас перед глазами так темно? Нет, на месте – целы-невредимы. И душно. Не хватает воздуха. Но она на улице. Так почему же нечем ей дышать?
Расстегнула верхнюю пуговицу пальто. Потом ещё одну.
За забором с грохотом проехала машина.
По тротуару шли прохожие, о чём-то говоря.
Лотошница поправляла стенд с газетами и журналами.
Окна здания напротив отражали солнечные лучи.
А вот из этого набухшего бледно-коричневого ростка среди едва пробившейся молодой травы, наверно, скоро распустится мать-и-мачеха…
- Господи… Господи. Не может быть.
Беретка окончательно сползла и упала под ноги. Катя сняла очки и с силой потёрла глаза, лоб.
- Не может быть…
Всё казалось нереальным. И эта улица. И эти люди за чёрным крашеным забором. И это по-летнему ослепительное солнце. И та женщина в кабинете с ярко-красными наманикюренными ногтями. И она сама – тоже нереальная. Нет её. А кто-то вместо неё стоит сейчас и за всем наблюдает со стороны - историю про совсем неведомое и непонятное ей.
А может, это сон?
Захотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться.
Ладони уже стёрты и в крови от шершавой стены здания. Но она, Катя, всё никак не просыпается.
-Да не может быть!!!
На крик её залаяла какая-то собака. Дунул втер, раскачивая голые ветки-прутья раскидистого куста. И капля – большая, холодная - ударилась о выступ и брызгами попала на лицо.
Всё реально…
И это не сон…
Но не может, не может такого С НЕЮ быть!
Подняла беретку. Пыталась отряхнуть, очистить – бесполезно. Засунула её в карман. Где-то был пакет… А, вот он - тоже грязный, но с одной стороны годится. Застегнула пуговицы на пальто. Поправила очки. Пора идти. Стоять здесь, за углом, совсем невыносимо.
Что-то сделалось с ногами. Они как будто ватные.
Кажется, ей направо – там троллейбусная остановка. Надо заранее приготовить деньги, чтобы карточку купить.
За своей спиной собрала большую очередь в троллейбусе: карточка не поддавалась и не хотела входить в турникет. Катя засовывала и принимала её назад – раз, два, три… Какой-то пожилой мужчина молча взял картонку и помог ей.
- Спасибо, - кивнула. Всё просто – не той стороной вставляла.
…Третий подъезд, четвёртый, пятый… А её какой? Да вот же он.
- О господи…
Нельзя сейчас домой. Дома папа. А она ничего не сможет скрыть. Куда же?
Стояла несколько минут молча и без движений. Ноги сами повернули назад, к третьему подъезду. Там Колька. К нему.

- О, какие лю-ю-ю-ю-ди! Да без охра-а-а-аны! – Зорькин нарочито сильно распахнул входную дверь. - Вы ко мне? Или перепутали подъезд? А?
- Привет. У тебя… - Катя пыталась отдышаться. Лифт никак не приезжал, поднималась по лестнице пешком. – У тебя Интернет работает?
- Интернет?.. А как же! Куда ж я без него? Вот, кстати, только что работу по нему себе нашёл. Хочешь – и тебя пристрою?
Она вошла молча. Сняла сапоги. Пальто бросила на стул у зеркала – на вешалку не стала вешать.
- Э-э-э! Тапки-то обуй!
- Ты один?
- Да, - уже серьёзно ответил Колька, не сводя с подруги глаз.
- А мама где?
- Так там же, где и дядь Валера с тёть Леной были, - у дядь Толи. Яблоки же… Забирают старые. Новые же скоро… - растерялся он.
- Когда вернётся?
- Сказала - в понедельник... А что? Случилось что-то?
- Раз, два, три… - Катя загибала пальцы, считая вслух. Четыре дня. Много. Да, это самая приятная на сегодня новость. – Я у тебя сегодня. Можно?
- Да ради бога… - совсем озадачился друг, следуя по пятам за Катериной, пока она проходила в комнату и усаживалась за компьютер. – Пушкарёва, не темни. Ты снова натворила дел, да?
Катя только нахмурилась. Под пальцами заиграли клавиши, на экране высветилось табло.
Колька придвинул второй стул и уселся рядом.
- Пожалуйста, принеси мне чаю.
Отвлечь, хоть на сколько-то увести отсюда его. Она сейчас совершенно не готова что-то объяснять ему и пересказывать. Она единственное хочет – убедиться, что всё сегодняшнее никак не относится к ней.
- С… лимоном? – почему-то уточнил он, не трогаясь со стула.
- С лимоном. Или… Колька, у тебя есть яблоки?
- Да, - нахмурился он.
- Порежь мне их в чай. Мелко-мелко. Как мама делала, помнишь? Пожалуйста… Сможешь?
- Смогу. Катька, а что же всё-таки произошло?
- Всё потом. Пожалуйста. Потом.
Он покорно встал и вышел из комнаты. Катя тут же набрала аббревиатуру, которую недавно видела на ярко-зелёном рецепте. На экране забегали ровные строчки.
Читала, не дыша.
«T - От латинского слова tumor — опухоль. Описывает и классифицирует основной очаг опухоли. Цифра 1-4 означает степень»…
- …Т4, - вспомнила она. В горле пересохло.
«N - От латинского nodulus — узел. Описывает и характеризует наличие регионарных метастазов»…
- N1. Господи…
«Mх - выявление отдалённых метастазов не проводилось, их наличие не известно»...
Ну да же, да… Ей предлагали какие-то рецепты, бланки. Наверно, для того, чтобы выявить, где они, эти самые м… метастазы…
Пальцы не слушались, дрожали. То и дело перескакивал курсор. Катя оглянулась на дверь – Кольки не было. Закрыла на минутку глаза, стараясь отдышаться. Смахнула рукавом мелкий пот со лба. Удалось собрать себя. Она набирала чужие, странные слова дальше.
«Диагностика трудна. Можно заподозрить саркому матки по быстрому росту опухоли, наличию болезненности при исследовании, общему недомоганию, быстрой утомляемости»…
«…быстро дает метастазы в другие органы»…
«…может протекать бессимптомно, создавая у женщины иллюзию благополучия»...
«…лучевая терапия»…
«до настоящего времени вопрос об эффективности полихимиотерапии при лечении больных остается в достаточной мере спорным»…
«Прогноз. 3 стадия - 12 процентов»…
- А четвёртая? А там как?
Глаза жадно впились в экран монитора. Двигала и двигала бегунок. Дальше – только совершенно непонятные фразы и слова про практику в Америке и опыты израильских врачей…
- О господи! Да что же это?
Обхватила голову руками и медленно раскачивалась на стуле, как будто баюкала себя. Слёз не было. Ничего не было, кроме стеклянных глаз и неподвижной мимики лица. Оно застыло. Такой её и увидел Колька - со стаканом горячего чая в руке, истончающим аромат свежепорезанного яблока.
Не почувствовала.
Не заметила.
Он поставил чашку на пол и наклонился к монитору, нависая над ней. Несколько минут молчал.
- Катька, что? У кого всё это?
- У меня, - ответили губы.
- Ты… А, я понял, ты так обиду вымещаешь на мне за Барто, да?
Она не отвечала, смотря куда-то поверх всего.
- Ну скажи, обиду, да?
Удалось улыбнуться окаменевшими губами. Как же ей хотелось сейчас сказать ему, что это так!
Посмотрела на него во всю ширь глаз. Пристально, внимательно - так, что он вздрогнул.
- Погоди… Не может быть!!! – взорвался, нечаянно задев ногой чашку с кипятком. Не почувствовал боли.
- Может, Колька.
Она была спокойная, как будто пересказывала прогноз синоптиков или сто раз перечитанный роман. Неживая.
Колька сжался, снял очки и зажмурился. Катя поднялась со стула и обняла его. Так и стояли, замерев.
Вечность.
-------------------


10.

Вечер был не по времени тёмный. Андрей уже закончил на сегодня всю работу, но всё стоял и стоял у окна. Рассматривал яркие точки-огоньки окошек в зданиях да сизые контуры облаков, застывших в небе. Тревожное состояние прошло, сменившись ленью, полной апатией ко всему и единственным желанием – спать. Но совершить такое действо, как отойти от окна, одеться и спуститься вниз, тоже было лениво.
В дверь постучали. Андрей  не оглянулся и не ответил. «Ну кого ещё там принесло?»
- Палыч, вечереет! – вошёл Малиновский и начал без всяких предисловий. – А после вечера непременно будет ночь. А после ночи знаешь что? Пра-а-а-альна, утро. Ты домой-то едешь?
- Некогда.
-Чем же ты так занят, болезный мой? – Роман уселся на кресло и пару раз крутанулся на нём, отталкиваясь каблуками.
- Вон, - кивнул Андрей на заваленный бумагами стол. – Осталось доделать два отчёта, составить смету да ещё доклад.
- Ну что ты мне подсовываешь эту макулатуру? Она тут у тебя уже которую неделю всё лежит. Давай сдадим и получим абонемент на книжки. Например, на Дюма «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Или, на крайняк, на Сергеича «Я помню чудные мгновенья»… А?
- Малиновский, отвяжись, а? Домой собрался? Так езжай!
- Да я-то поеду, поеду. А вот ты как-то осунулся, взбледнул. Заболеешь ещё. И по моей вине, – Малиновский скрестил на груди руки, приняв размышлительную позу. – Не, не могу оставить.
- Слушай, шёл бы ты уже, а!
Жданов раздражался. Всё понимал – Роман сквозь свою вину и собственный страх и отчаяние за плачевные дела на фирме пытается продраться к нему, взбудоражить, развеселить, снова сблизиться. Но не мог, не получалось – каким-то странным образом расходились их пути. Малиновскому – всё так же «налево», Андрею – прямо, лбом и в одиночку. Но без Ромки ему было бы ещё хуже…
В дверь снова постучали. Кира. Спросила разрешения и вошла. В глазах - тревога, в намерениях – остаться сейчас с Андреем и поговорить. Утренний разговор ведь так и не случился. О, нет, только сейчас не с Кирой! В любой другой день, но не сейчас!
- Андрей, ты освободился?
- В общем, да.
- Мы смогли бы сегодня решить кое-какие дела?
Малиновский деликатно раскланялся и направился к дверям. «Ну что же ты делаешь, заботливый ты мой! Нашёл время – уходить!»
- Кирочка, ты прости, но не получится сегодня. У Романа встреча с… Одинцовым (на ходу припомнил фамилию банкира), нужно обсудить кое-что. Прости.
- Я понимаю.
Вышла вслед за Романом. Андрей подхватил пальто и направился вслед за ней. В вестибюле догнал Малиновского, ткнул в бок, подталкивая к лифту. На первом этаже друзья попрощались с Кирой, Жданов потянул Романа в гараж, к своей машине.
- Что с тобой? С дуба рухнул? То отмахиваешься, как от навозной мухи, то запихиваешь в автомобиль?
- Дурак ты, Малиновский. А впрочем, это неважно, – улыбнулся, поправляя очки и шарф. – Знаешь, а поехали в кабак?
- К… куда-куда? – запнулся «муха».
- Ну, хотя бы в «Красный вагон» на Сретенке. Годится?
- Одна-а-а-ако, - закашлялся Роман. - Хорошо. Рули.


- Катька... – Они опустились на пол, свернулись оба в калачик, так и сидели. Коля прижимал её к себе. Катя прижималась щекой к его плечу - висла. – Ты мне расскажешь всё?
- Не хочу…
Силы как-то сразу покинули её. Тело стало ватным, бескостным, отяжелевшим. Руки плетьми спускались вниз. Даже на простые ответы сейчас требовались огромные усилия.
- Да чушь какая-то, чушь! – он чуть встряхнул её, но она опять на нём повисла.
- Вон там бумажка… Всё написано. Вон там.
- И… что же делать?
Он растерялся, как ребёнок. Тяжело задышал. Задрожали плечи. Катя поняла, что он беззвучно и беспомощно плачет. Собрала последние остатки сил, чуть отстранилась, взглянула на него. Поняла, что в его полные ужаса глаза смотреть сейчас не может. Прижалась снова, обняла крепче.
- Что-то будем делать, Коль. Ты мне поможешь?
- Да, да… - всхлипнул он. – Идти куда-то надо. Куда в таких случаях идут? Тебе сказали? А?
- Да никуда я не пойду.
- Сдурела?! – почти что крикнул, отстранив её.
- Да тише ты. Я про другое – «делать». Помнишь тётю Зину?
- Ну да. Помню. И что?
- Ей было 37. И такой же диагноз.
- И что, и что?! – Колька беспомощно тёр глаза, стесняясь собственных слёз. – А тебе-то сколько?! Тётя Зина… уже пожила своё! И лет ей было много!
- Ох, Колька, - Катя улыбнулась. – Да разве пожила? А лет мне 25. И это редкий случай. Так врач сказал.
- Пойти бы щас и… накостылять этому врачу!!!
- Ну, успокойся… - Катя сильней прижала его к себе. В глаза друг другу так и не смотрели.
- Делать что-то надо, - он почти взял себя в руки. Только голос ещё слегка дрожал.
- А тётя Зина делала. Ты помнишь?
- Плохо помню…
- А я запомнила это почему-то. Она узнала про… - Страшное слово не смогла произнести. - …него за три месяца до смерти. Всё это время провела в больницах. Я не хочу так, Колька, понимаешь? Я не хочу.
- Да мало ли, как у кого бывает? – возмутился он. – Может, с тобой иначе будет? А может, у тебя вообще не этот…он? – тоже не решился произнести диагноз.
- Смотри… - Катя вдруг начала снимать заколку и распускать косичку, убранную в неё. Колька недоумённо смотрел на неё, ещё по-детски всхлипывая. Когда все прядки были освобождены, она провела по волосам ладошкой. – Смотри… - разжала кулак. Жалкий клочок волос запутался меж пальцев. – И так уже второй месяц.
- А… что это?
- Так и бывает. Я успела об этом прочитать…

Сидели молча, неподвижно, по разным сторонам коврика на полу. Оба смотрели вниз пустыми взглядами. С застывшими лицами, с остекленевшими глазами. Меж ними висела тишина. Такая, которая звенит в ушах. Такая, которая обволакивает в кокон.
Минута, две, пять – этой тишины.
На этом маленьком куске ковра они сейчас взрослели. Как странно, что так быстро вдруг может повзрослеть человек! Природой на это действо задуманы годы. Каждый понимал, что прошлого больше нет. Что больше никогда не будет всё по-прежнему. Всё то же в комнате: ваза на столе, сушёные яблочки на подносе, телевизор, пара боксёрских рукавиц… Но их, прежних, больше нет. Хотя вот они сейчас - любое зеркало покажет…
Катя первая глянула в трюмо. Два ссутулившихся существа, мало похожих на людей… Тяжело вздохнула. Вытянула ноги – затекли, онемели.
- Колька, ты обещал помочь же. Да?
- Конечно… - едва уловимо кивнул. – Только говори, что делать.
- Во-первых, и это самое главное, ты сейчас пообещаешь молчать. Никому об этом. Ты понял? Никому!
- А как же дядь В…
- Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Ну? Обещаешь?
- Да.
Катя недоверчиво и пристально смотрела на него. Колька многократно снова повторил:
- Да, да, да! Клянусь.
- Мне надо где-то жить. Я не смогу дома. Я не умею врать, и папа всё равно поймёт, что что-то не в порядке. Я не могу так с ними… Я не могу для них…так… - комок из слёз сдавил горло, мешая дышать и говорить. Несколько минут молчала.
- Можно у меня…
- До понедельника. А дальше – нельзя. Давай подумаем и вспомним - может, у кого свободна хотя бы дача? Потому что денег на съём квартиры сейчас нет.
Колька задумался. Оживился даже. Сдвинул брови. Снял и надел очки опять.
- Подожди немного. Я обдумаю одну идею.
- Только обещай мне, что не будет никакого воплощения этих идей без меня!
- Да, обещаю.
- А дальше… Дальше мне нужна работа.
- Ч...то?
- На мне кредит. За машину. Родители не смогут оплачивать его.
- Катька, ну о чём ты сейчас?..
- О деле. Ты понимаешь, что не смогут? Кажется, лучше меня.
- Подожди немного… - он опять задумался.
- Да некогда мне ждать!!!
…Прорвалось! Взорвалось внутри! И выплеснулось, брызнуло слезами. Катя что было силы зажала ладонями лицо и разрыдалась. Горько, громко, взахлёб, содрогаясь телом. Едва вздыхала между всхлипами, ртом хватая воздух. Не могла остановиться и не хотела. Слёзы брызнули сквозь пальцы, текли ручьями, реками, мочили воротник одежды. Колька бросился к ней и накрыл собой. Вжал в себя, как будто желая всё её несчастье забрать себе, на себя. И тихо причитал ей в макушку:
- Ну тихо, тихо… Всё будет хорошо. Успеем всё. Я сделаю. Всё хорошо… Ну тихо, тихо… Всё успеем… Придумал я… Придумал…

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #8 : Июль 05, 2017, 09:29:35 »


11.

Утром Катя проснулась лежащей поперёк разобранного дивана. Подушка на полу, одеяло почти там же, на ней самой – Колькина клетчатая рубашка. Она не помнит, как засыпала. Провал. Какой-то провал в пропасть после случившейся истерики с ней, и больше ничего.
Поднялась. Прошлась по квартире. Кольки не было.
Очень хотелось пить. Катя взяла стакан и налила воды из-под крана. Как бы в возмущении качнула головой - мама никогда не разрешала ей пить некипячёную воду: отвратительная экология, хлорка, примеси, бактерии и прочее, что сильно сокращает жизнь…
Пила жадно и с удовольствием.
Теперь всё равно.
Присела на краешек стула, пригладила растрёпанные волосы. Не глядя отряхнула пальцы. Потом взяла какую-то конфету со стола. Не поняла, сняла ли с неё фантик.
Всё равно. Всё - всё равно.
Нет, кроме одного – ей надо где-то жить в эти месяцы. Попыталась напрячь память - может, у кого-то есть свободная квартирка или дача? Миша… Он в Москве снимает двухкомнатную квартиру. Мысль об этом отозвалась верещанием в животе и небывалым протестом: «Только не туда». С Мишей нужно поговорить. Набраться сил и попрощаться. И чем быстрее, тем лучше, пока он не начал искать её.
Мысли текли медленно, но всё в том же направлении.
…У папы есть друзья, много. Может, у дяди Толи? Исключено…
- О, господи! - вскочила со стула и заметалась. – Папа! Мама! Они не знают, где я! И не должны ничего узнать! Да они сейчас, наверно, мечутся там как в лихорадке!
Рванулась к телефону, но… Медленно осела на пол возле него.
Ну хорошо, сейчас она придумает, как задержалась с Колькой - загляделась каким-то фильмом, зачиталась книгой, заискалась по Интернету новую работу, а потом она уснула… Но что потом? Куда потом ей деться так, чтобы поверили родители?
С силой потёрла виски. «Собраться, взять себя в руки, Пушкарёва! Ты должна!»
И мысль пришла. Крамольная, дурная.
- Мамочка…
- Катенька, ой, радость-то какая! Ну как ты там устроилась? И вообще – ты как? А то Колька, как всегда, не договаривал детали.
Выдохнула… «Колька, дорогой мой Колька!..» Осталось догадаться и сообразить, что он вчера наговорил родителям и где она сейчас.
Пара общих ответов, и всё не так сложно - она в командировке, в Париже. Отправлена туда немедленно, от новой работы. А новая работа – «старая», в «Ллойд-Морисе». Вот почему так спокойны и обрадованы родители…
«Ох, Колька, Колька… Как же мы потом?..»
- …Мамочка… Вы там, пожалуйста, держитесь!
- Катюш, да не волнуйся ты за нас. Ты главное – сама обустраивайся и хорошо работай. Ты такая молодчинка, что вернулась на прежнее место!
- А папа? Папа как?..
- Он тоже радовался. Так что телевизор свой уже включил под самый конец матча.
Смеётся мама. Нарочито громче говорит, чтоб лучше было слышно. Междугородний ведь звонок…
Комок из слёз её опять душит, душит… Нет этих самых слёз, но невозможно говорить. Зажала ладонью трубку, чтобы продышаться. Она должна быть бодрой и весёлой. Довольной, деловой, счастливой. Нельзя сейчас иначе! Но как же, как же ей всё это время без них прожить?!! Без ласковой ладошки мамы на её плече!!! Без папиных объятий, которыми он не поддерживал, а держал!!! Без плюшевого пса, к которому она всё время прижималась и доверяла тайны, не доверенные себе?!! Без запаха муки и сдобы. Без громкого: «Вот идиоты! Кто ж так бьёт?!». Без старых книг на полочках. Без тени от раскидистой берёзы. Без… Как же ей эти жалко вымеренные месяцы без этого прожить?!!
Смеётся мама. Радуется за неё. Так и должно быть. Вот и хорошо. Они единственное знать должны – что с ней всё в порядке.
До боли сжала пальцы в кулаке – помогло. Помогло говорить ровно и спокойно.
- Мамочка, я позвоню ещё потом. Вы не скучайте, ладно? И папе передай привет. Я позвоню ещё.
- Конечно, доченька. Мы будем ждать. Мы рады за тебя. Пусть счастье будет…

Отбой… Короткие гудки. И полное отсутствие сил. И даже воля сейчас не помогает – подняться с пола.
В замочной скважине звякнули ключи. Такой её и застал Колька. Рванулся было к ней, но чуть помедлил.
- О, привет. Я был уверен, что ты продрыхнешь до обеда. Ты кому звонила? Трубка не на месте…
- Родителям.
- И что? – напрягся он в ожидании упрёков. Ведь помнил же, что давал слово – ничего не делать без неё.
- Спасибо. Ты когда успел?
- Уф… - выдохнул. – Да утром же сегодня. Вот ещё, смотри. – Он аккуратно поставил на пол сумку, а в руки ей сунул что-то маленькое и белое - игрушечного щенка. – Вещи твои. Хоть что-то. А этот зверь… Ну пусть будет, с полки взял.
- Спасибо, Колька, – безучастно кивнула. – Но как же дальше, а?
- Не дрейфь. Прорвёмся. Иди сюда, - он протянул Кате руку и поднял её с полу. Повёл за собой в комнату, к столу. – Вот ещё, смотри.
Из конверта вывалились зелёные бумажки. Сыпались дальше и дальше: одна, две, пятьдесят - куча…
- Откуда это? – Катя откровенно испугалась.
- Наши. С тобой, – довольно улыбнулся Зорькин.
- Ты что несёшь?! Откуда деньги?
Он понимал, что ни шутить, ни темнить сейчас не удастся. Выложил всё начистоту. Как устроился работать в «Ллойд-Морис», как взял большой заём у друзей под маленькие проценты, как даже нашёл жильё. Совсем недорогое и в этом же районе. И уже договорился о въезде завтра. Осталось только Кате посмотреть…
- Ругать будешь?
- Колька… - Бросилась к нему. Обняла, прижалась. – Коленька… Я не могу всё это взять.
- Можешь. Я отработаю долги за пару месяцев. И дядь Валере мы сделаем перевод.
- Я… Я всё верну.
Слёзы - крупные, как роса, прозрачные, как стекло, заструились и закапали с подбородка.
- Ну, перестань…
Зорькин обнимал её, поглаживая по спине. Смотрел поверх очков куда-то вглубь комнаты. Но взгляд уверенный и острый.
- Я…
- А хотя… - улыбнулся он лукаво и чуть отстранил Катю от себя. - Я согласен. Отдашь. И даже отработаешь. Нам же не нужны долги, верно, Кать?
Она кивнула. Покорно, слепо, откровенно - как ребёнок.
- Колька… Там, в ящичке стола, остался мой дневник… Ты не взял его, а?..
- Вот это не-е-е! Увольте. Да и тёть Лена всё время в комнате была. Я брал необходимое, прости, - кофточки какие-то, юбки да трусы. А эти ваши романтические штучки… Нет, увольте.
- Да, необходимое…
- Ну, Пушкарёва… Давай не раскисай. Мы едем смотреть квартиру? Да? Так одевайся, что стоишь! Сумка у калошницы, справа.

Квартира подошла. Да любая бы понравилась уже только тем, что в ней она останется одна. Зорькин собрался остаться и даже жить с ней. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить его уйти, но приходить в любое время. Катя понимала, как он переживает за неё. Но ещё больше понимала, как необходимо ей сейчас просто быть одной.
В квартире был проведен Интернет, а Колька привёз компьютер.
Спасение её. Её мученье…
В тот же вечер Катя набрала в поисковике страшное, чужеродное слово. И читала, читала, читала. Одна из статей родственников больных вытащила из неё последние силы. Более-менее активной жизни остался месяц… Ещё один – мучений. Последний – зависания между небом и землёй…
Выключила компьютер, везде включила свет. Уселась в кресло, подобрав ноги. Что-то пискнуло под рукой - мягкое и шерстяное. Собачка. Та, которую ей Андрей на Новый год дарил…
«Ох, Колька, Колька… Что же ты наделал? Зачем её принёс? Ну куда же, куда ещё больнее?..»
Пригладила синтетическую белую шерстку, подёргала за лапки, на палец накрутила хвост.
- Какое счастье!.. – сказала в добродушную мордочку собачки. – Счастье, что всё закончено с Андреем. Как будто кто-то вёл меня – вот так уйти. А он… А он забудет. Да он уже, наверно, забыл обо мне… Забыл ведь, да?
Слёзы залепили-затуманили очки и мешали видеть. Она сняла их и протёрла об рукав. Надела снова. Ни один мускул на лице не дрогнул, а слёзы всё катились. Сами по себе.
- Всё к лучшему. Пусть он меня забудет.
К ночи заныл живот и затошнило. Но совсем несильно. Всё это легко, и ещё можно было терпеть. Катя уткнулась лицом в подушку и попыталась заснуть. Ей вспомнилось детство. Да, да, она – совсем маленькая, идёт-семенит за папой, вложив свою ладошку в меховой варежке в его большую и горячую руку. Под ногами хрустит снег, успевший накружить и нападать под ноги. А воздух… В нём запах праздника, перемежающийся с шоколадом, мандаринками, апельсинами и обязательно с салатом «Оливье». Ну, какой же Новый год без этого салата? Мама резала его как-то особенно – Катя никогда и нигде не пробовала ничего вкуснее. И вроде приготовлен-то он обыкновенно, но ничего подобного она не ела. А под ёлкой утром обязательно появятся подарки.
Всё это давало неповторимое ощущение предстоящего праздника, от которого захватывало дух…
…Не поняла, когда и как уснула.
                                                                   *   *   *

- Жданчик! Ну вот какой «нежданчик» - ты сегодня на удивленье много пьёшь! – Малиновский довольно причмокнул и похлопал друга по плечу. – Ты ра-а-а-дуешь меня, Андрюшка.
- Закажи ещё.
-Хех! – хмыкнул Ромка, и вскоре на столе появилась очередная бутылка виски.
Ну вот зачем он поехал в этот чёртов бар, да ещё Малину взял с собой? Скучно. Как скучно! Несмотря на то, что музыка орёт, заглушая разговор, и что девочки какие-то тут же, которых Ромка притащил к ним за стол. Спасает только виски. С ним не так всё раздражает - проще, незаметнее.
Он лил и лил в себя стакан за стаканом. Чувствовал, что пьянеет. Но от этого ему становилось только лучше. На четвёртом стакане он дёрнул Малиновского за рукав, приглашая наклониться к нему.
- Слуш-ш-шай, убери их, а? Достали.
- Жданов, ну ты монах! – отстукивал под столом друг каблуком в такт музыке. – Ты приглядись! Не девочки – богини! А та, что в красном, даже умненькая. Правда, сис… декольте у неё слишком закрыто.
- Говорю тебе – убери!
- Для тебя ж старался… - погрустнел он. – Ну хорошо, как скажешь.
Ромка поднялся, подошёл к девушкам, обнял обеих и каждой что-то сказал. Они разулыбались, кокетливо уставились на Андрея, но быстро встали из-за столика и ушли. Роман вернулся к Жданову.
- Доволен?
- Вполне. И ещё… - Андрей обернулся. Шатнулся так, что едва удержал равновесие. – Тут громко очень. Выключи, а?..
- Э, э, э! – Малиновский пересел на стул возле друга. – Тебе, пожалуй, и правда, хватит. Пойдём-ка на балкон.
Андрей покорно поднялся и неуверенной походкой шагнул вперёд. На балконе было полно свободных столиков. Они заняли тот, что между окнами, в тени от освещения, где почти не слышно голосов и музыки.
- Ты зачем меня сюда привёз, а? – улыбнулся Жданов, пытаясь пошутить.
- Я??? – поперхнулся друг. – Да я тебе ещё по дороге предлагал «Смарт Сити», но ты упёртый же! Опять я, по-твоему, виноват, да?
- Ну нет, нет. Не обижайся.
- А чего это тебя так распластало? – Роман оценивающе смотрел на него. – В былые времена и больше пили. Стареешь, Ждан?
- Устал я. Я устал, Ромка.
Сказал серьёзно, тихо, как-то изнутри. Скрестил руки на столе и положил на них голову. Взгляд остекленевший… Спина сутулая, сгорбленная, как у старика… Меж бровей и у глаз первые морщины. А на висках… Малиновский всматривался и не понимал – то ли это белый свет из зала, едва просвечивающийся на балкон, так на волосы ложится, то ли седина…
- А я тебе про что? Работать меньше надо! И отдыхать. Андрюх, ты понимаешь слово «отдыхать», а? Или такого понятия в принципе нет в твоём лексиконе?
- Да отдыхаю я.
- Аха! – усмехнулся друг. – Среди макулатуры и после полуночи. А знаешь что? Не идёт тебе холостяцкая жизнь, не идёт. Вот честно скажу, не покривлю душой, - Малиновский приложил ладонь к пиджаку, но справа, - я раньше не хотел, чтобы ты женился.
- Почему?
- Ну… - замялся он. - …не хотел. Неважно. А сейчас хочу. Спасать тебя надо, болезный мой!
- Инструкцию напишешь? – усмехнулся Андрей.
- Не. Женю.
- Дурак ты, Малиновский.
Вздохнул как-то надрывно, тяжело. Но не обиделся, не огорчился, не разозлился, не отмахнулся от него. Виски расслабляло и делало безвольным. И в первый раз не бодрило, а лишало сил.
- Обещаю, что ничего не сделаю больше без твоего ведома! Только предложу. Ведь предлагать-то я могу, а, Ждан?
- Я её люблю.
- Опять двадцать пять! – всплеснул Роман руками. – Ну так женись на ней! Ну кто мешает-то? Давай! Вперёд!
- Она меня не любит.
- Ты пророк Юсуф, да? Или бабка Ванга?
- Я был у неё, Ромка. Не любит она меня. И слушать ничего не захотела.
- Что-что? – не расслышал тихий шёпот друга Малиновский и перегнулся через стол. – Когда был? Тебя? Да перестань! Давай подумаем, как…
- Не сметь! – откуда-то взялись силы, Андрей мёртвой хваткой вцепился в лацканы его пиджака. – Не сметь, ты понял?
- Молчу-молчу… - пытался вырваться тот, оглядываясь по сторонам. – Псих ненормальный. Пошутил же я!
- А я и правда женюсь. Увидишь. Скоро.

---------------------------------


12.

…Всё болит. Который день болит всё, как будто на теле нет живого места.
«Ну, раз есть боль, живая, значит?»
Катя утешала саму себя. Не утешалась. Живот скручивало судорогой, тошнило. Отвратительная тошнота, не прекращающаяся ни днём ни ночью. Который день. Кажется, пятый?
Всё открывала и открывала страницы Интернета, превозмогая немощь. Всё сходится. Только ей ещё пока везёт – не все мучения пришли разом, и они не так сильны. Но это же начало.
Всё время вспоминалась родственница. Сейчас, как никогда, память чётко выхватила из сознания определённые детали. Как тётя Зина тихонечко стонала, но тут же начинала улыбаться, если кто-то в комнату входил… Как бескровны и неподвижны были её губы… Как она шептала, обессиленная, не могущая говорить… Как с трудом переворачивалась набок, а на атласной белизне подушки оставались блеклые клочки её волос…
Как потом лежала неподвижно, а Катя всё не понимала: ну как же так? Она ведь просто спит! Как папа прижимал её к себе и прятал - защищал, берёг от неизбежного. А сам беззвучно плакал, стесняясь, отворачиваясь от всех…
Ей тогда казалось, что всё нереально, всё это будто фильм, который она невольно созерцает на экране. Но это было не кино. И было очень страшно. За то, что жизнь конечна. И конечна она так внезапно и так не вовремя.
Но единственное успокаивало, утешало, согревало - ни с ней, ни с мамой, ни с её отцом так сейчас не будет. СЕЙЧАС не будет! А об очень далёком времени нет смысла думать, и тем более - переживать.
И вот сейчас…
Почему же с ней?..
Разве так бывает?..
Разве справедливо это?..
И неужели это всё никак нельзя остановить?!!
Слёз не было. За эти дни Катя будто разучилась плакать. Как хорошо, что она одна в квартире. Можно не есть, не пить, не одеваться, не причёсываться. И не смотреть на себя в зеркало. Потому что нет её уже. Внутри – нет. Только ещё совсем немного иногда по полу походит кто-то, именуемый Катей Пушкарёвой. А через пару месяцев её фамилия и имя будут всего лишь выгравированы. На камне или на доске.
Как странно…
…Она недавно сказала правду Мише. И это оказалось так легко и просто! Сама не ожидала, что не дрогнет в ней ничего – ни сердце, ни жалость, ни смущение. Так и сказала, что не любит его. И что подобного с ней никогда уже не произойдёт. Потому что она любит, как и любила, Андрея Жданова. А покуда это так, то ни заменить, ни заместить, ни изменить этого нельзя. Извинилась за поданные и неоправданные надежды, коли таковые были. Попросила не звонить и не искать её. И положила трубку.
Ей впервые было так безразлично это всё. И от этого – тоже легко.
Сложно было другое.
Постоянно, минуту за минутой, день за днём она вспоминала свою жизнь в Зималетто. Вот странная какая! Ещё совсем недавно она приказывала себе вообще об этом накрепко забыть! И ей почти удавалось. А теперь…
Она ложилась на диван, прижимала к себе белого щенка и будто бы специально вызывала в себе эти воспоминания.
…Вот она выходит из лифта и погружается в мир очень красивых и уверенных в себе людей… Растерялась, стоит, оглядывается, неуклюже мнёт в руках пирожное… А потом вошёл ОН, и она окончательно потерялась – в людском муравейнике и в НЁМ…
…Вот ОН буквально запрещает ей, одёргивая и окрикивая другую: «Катя кофе варить не умеет!»… А она умела всё. И всё хотела делать для него…
…Вот она несётся по подиуму, слепая от прожекторов и чужих смешков и возгласов: «Откуда тут это недоразумение?»… «Уберите!»… «Вот же караул!»… А ей всё нипочём - она видит только ЕГО. И ей важен ОН сейчас, и только…
… «Катя, я вам верю.
- Да, Андрей Палыч. Я не подведу»…
« Катя, вы не оставите меня?
- Я всегда буду с вами, Андрей Палыч»…
« Я люблю вас, Катя.
- Нет, не может, не может этого быть»…
«Я люблю тебя, Катя!
- Мне жаль, Андрей. Но это всё, что у меня теперь осталось – прошедшее время и память обо всём. Мне жаль»…
О господи!!! Может, за всё за это смеётся, хохочет теперь над ней судьба, вот так приклеивая немощью к постели? Кто завладевал ей всё это время и завладел в конце, что она, сама же осуждая Андрея, так быстро научилась притворяться? И мстить. Ежедневно взбалтывая в себе коктейль из обиды, ненависти, беспощадности, в которых уже и для неё самой поблекла и будто потерялась любовь? Как ничтожно смешны сейчас все мелочные обиды и огорчения! Как велика сейчас боль предательства его, себя!
Предала. Она – предатель! И ничего уже не переделать, не изменить, не отправить вспять не потому, что она бы этого не желала, а потому что теперь уже не может! Реально не успеет больше ничего! Время так безжалостно утекает, как песок сквозь пальцы. То время, в котором она единственный раз была счастлива. Рядом с ним.

Да. Так лучше. Пусть лучше он её совсем забудет. Так лучше для него.

…В дверь позвонили. Катя вздрогнула. Знала, что это Колька, но каждый раз теперь вздрагивала от таких неожиданных звонков. С трудом поднялась. Не вытирая слёз, открыла.
- Привет.
- ЗдорОво.
- Ну проходи, чего стоишь?
- Ты не сдержала обещание.
- О господи, какое?
- Первое – не плакать, - Колька скинул куртку и ботинки и прошёл на кухню. Тут же открыл холодильник. – И второе не сдержала! Я просил тебя вот это всё доесть!
- Я не хочу, - ответила безучастно.
- Придётся.
- Насильно станешь меня кормить?
- Может, и насильно.
Катя, постояв на кухне несколько секунд, ушла в комнату и опять легла. Колька уселся в кресло, напротив.
- Ну? – многозначительно спросил он.
- Что ты хочешь?
- Ты в зеркало себя видала?
- Нет.
- Поднести? Или тебя к нему?
- Хватит издеваться.
- Ну хорошо, не буду, - стушевался он. – Если хочешь, расскажу тебе, что там, в «Лойде».
- Расскажи.
- Сегодня проверял финансовый отчёт. Там полно ошибок. Переделал всё. Фомин сказал, что я соответствую должности финдиректора. Ну, как тебе?
-Угу.
- Во-о-о-от. А ещё…
…Он говорил и говорил. А Катя тупо смотрела, не отрываясь, на надпись на его кармане свитера. Вот кто так вышивает: свитер тёмно-синий, классический, а надпись яркая, аляпистая какая-то. Полная безвкусица… Взгляд скользнул на брюки. Коричневые, едва прикрывающие носки…
- Колька, - перебила его. – У тебя есть ещё деньги?
- Да, - растерялся он. - А… это ты к чему?
- Купи себе костюм.
- Зачем? – обалдел он. – У меня же есть.
- Пусть ещё будет. Не может же быть у человека всего один костюм. Ну, или хотя бы… Купи себе другой свитер.
- Да не надо мне! Что это с тобой?..
- Ты просто купи. Можно потом. Когда меня не будет. Ладно?
- Прекрати!!!
Не крикнул, а взревел. Подскочил с кресла, метнулся к ней и дёрнул за руку. Только сейчас Катя поняла, как сдерживал он себя всё это время. А сейчас не смог – прорвалось. Хорошо это или плохо, она не знала. Села на диван, прильнула к нему.
- Ну прости, прости… Знаешь, о чём подумала сегодня? Мне так хотелось быть красивой. Красиво одеваться, причёсываться, свободно и уверенно себя вести. Ну, как все они вокруг. А я всё не могла. То из-за папы - он бы обязательно не одобрил, то из-за себя.
- А что из-за себя? – вздохнул он, пытаясь успокоиться.
- Да какая разница, что на меня надеть? Всё равно уродина. А потом, разве главное – на человеке это тряпьё?
- Ты с другими мыслями вернулась из Египта.
- С другими. Я про прошлое тебе сказала. А сейчас мне всё равно, что на мне и как.
- Значит… - он секунду поразмыслил, - …тебе не важно, что я вот на всё это безобразие смотрю? – приподнял краешек старого халата. – И вот на это… - тронул растрепавшиеся волосы. – Да?
- Колька, - хмыкнула она, слегка ткнув ему пальцем в лоб. – Ты – друг. Любая же я тебе нужна?
- А. Друг. И не мужчина, - делано обиделся он. – Любая, знаешь.
- Вот скажи… - она удобнее устроилась на диване. – Разве могла я Ж…Жданову понравиться, такая? Какой он и… какая я была.
Колька отстранился и пристально осмотрел её.
- Такая? Точно нет.
- Да я про то, про прошлое.
- Ну…тоже вряд ли.
- Вот. И я всё это понимала.
- А кто тебе мешал переодеться-то, коль так хотелось нравиться ему?
- Не знаю…
- Ну а сейчас… - он напрягся, но продолжил: - …а сейчас смогла бы переодеться?
- Смогла бы. Хоть в широченное декольте. Как у Машки Тропинкиной. Какая разница-то? Но не для него – для себя смогла бы. – Она вздохнула, поправляя старенький халат. – Но поздно.
Он помолчал с минуты две, закусывая губу и хмуря брови. А потом выдал ей – как в омут бросился с головой:
- А что, отличная идея! Давай переоденемся, а? Вот так, как хотели бы, а? Давай?
Катя рассмеялась. Расхохоталась с надрывом, без остановки. На глазах выступили слёзы. Она утирала их, но опять смеялась.
Удалось. Хоть такой глупостью и ребячеством обрадовать и рассмешить.
- А что? – не обращал внимания он. – У нас есть деньги.
- У нас нет времени, - она вдруг стала серьёзна и снова каменна и холодна.
- Ну почему же? Ты же читала там что-то в Интернете? Неделя, две, месяц – есть?
Она только вздохнула. Не хотелось обижать его отказом - вдохновлённого, заботящегося о ней и развлекающего её. Да что бы она сейчас вообще бы делала без него? Он – самый замечательный. Он настоящий друг.
- Есть.
Ближе к ночи он ушёл. Катя, закрыв за ним дверь, взглянула в зеркало в прихожей. Оттуда на неё смотрело неживое существо с прозрачной иссиня-бледной кожей. Волосы растрёпаны и торчат клоками. Халат сместился куда-то набок. Кофта вытянулась ещё больше, увеличилась на несколько размеров.
Чучело. Или мумия. И только моргающие глаза отрицали, что в зеркале уже мёртвый человек.

Ближе к утру Катя проснулась – очнулась от очередного забытья. Солнечный луч бесцеремонно прокрался в комнату через дырочку в плотно задёрнутых шторах и по-домашнему устроился в её волосах. Потом скользнул по лбу. Потом защекотал глаза. Потом упал надломленной стрелой на пол. Бесцеремонный, игривый весенний луч. Он словно поднимал её: «Давай, давай, вставай! Ты что тут разлеглась, когда на улице весна такая?».
Сползала медленно с кровати, опираясь на локти и ладони. Всё так же ныло тело. И тошнота. Непрекращающаяся изматывающая тошнота. Но Кате всегда становилось легче от глотков сырой воды из-под крана. Пока ещё становилось…
На кухонном столе она заметила конверт. Вскрыла и… Из него посыпались голубые и фиолетовые купюры.
«Опять… Колька-Коленька… Да не нужно мне ничего…»
Нет, одно ей всё-таки точно было нужно – захотелось ещё и есть.
Ела какой-то бутерброд и не чувствовала вкуса. Запивала чаем и не понимала, сладок ли он. Нечаянно задела локтём карман – на пол выпала белая собачка. Эту незамысловатую игрушку Катя теперь всегда брала с собой: спала с ней, ходила по квартире и просто сидела в кресле.
- Ой, прости, прости!... – подняла она щенка и посадила перед собой на стол. – Я не хотела тебя ронять. Доброе утро. Как тебе спалось? Что снилось?
Пёс смотрел прямо на неё - большими карими глазами. Пристально, внимательно, серьёзно.
- А мне… Андрей снился, – сказала шёпотом и обернулась, как будто кто-то мог её услышать. – Мы покупали с ним пирожные. Много-много! Странный сон… Но хорошо так было…

…Окно, и на кухне занавешенное шторами, всё равно пропускало солнечные лучи. Издевалось над ней это солнце, на её глазах после долгой и холодной зимы оживляя всё вокруг. Она ещё совсем недавно радовалась весне. Когда же это было? В том году? В прошлой жизни.
Сграбастала щенка и уткнулась в него. Снова плакала – тихо, беззвучно и без слёз. Сидела так минуту, десять - вечность. А потом… Поднялась и раскрыла шторы.
Вспомнить. Впитать. Запомнить, как это бывает, когда всё вокруг начинает жить. Когда уже трава, зелёная и свежая - клочками. Когда набухли почки – вот-вот раскроются и лопнут. Когда не из окна, а прям перед тобой - маленькая странная птичка пьёт из лужи. Когда воздух такой, что не надышишься им, не насладишься.
Она пошла в прихожую. Оделась. В сумочку пихнула белого щенка.
И вышла.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #9 : Июль 05, 2017, 10:07:25 »


13.

Вернулась. Надышалась опьяняющей весной и опять вернулась. В свой дом, который так и не становился своим. В свой ад, который только разрастался в этих стенах, совершенно поглощая её. В свою странную полужизнь, от которой осталась какая-то краюшка…
Невыносимо было возвращаться после этого дурманящего запаха весны, но она вернулась. Как загнанный и раненый зверь, сдающийся сильному противнику. Как проигравший воин. Как слабый и беспомощный ребёнок, до смерти забитый не по плечам горем.
И потянулись снова дни.
Один, два, пять... Сто раз измерена шагами маленькая чужая полутёмная комната – от двери к окну, от окна к двери. Сто раз то застелено, то скинуто покрывало со старого скрипучего дивана – ложилась и вставала, вставала и ложилась. Сколько же можно?!!
- Раз, два, три, че-ты-ре, пять, - навязчиво твердила она вслух, расхаживая. - Я иду ис-кать. Кто не спрятался – я не виновата…
Да она сама от себя и не спряталась. Если только что от всех. Никуда не деться от реальности, упорно преследующей её «на краю света», в этом смраде с задёрнутыми гардинами. Всё так же болел живот, а может, и чуть сильнее. Всё так же тошнило, и холодная вода из-под крана перестала помогать. Всё так же зубья деревянной расчёски опутывались тусклыми клочками её волос. И всё так же она продолжала жить. Тянулась и тащилась нескончаемая вереница чёрных, как один похожих друг на друга дней, начинающихся белыми пятнами рассвета где-то там, в окне, за шторками.
Иногда вечерами ей казалось, что она вот сейчас уснёт, а утром уже не проснётся. И тогда ей повезёт - как не каждому, как тем, про которых она читала в Интернете, - основные мучения обойдут её, растворяясь в последнем сне-полузабытье. Но как же Колька? Войдёт, увидит её такую… Испугается, наверно, и расплачется как дитя…
А она продолжала каждый день засыпать и просыпаться. Просыпаться и засыпать.
И уже не знала, благодарить ли кого за это или с грустью принимать очередной чёрный день.
Катя всё время думала о родителях. Ну как они сейчас там? Из кухни снова слышится аромат пирожков и ватрушек? А папа всё так же ругает какую-то очередную футбольную команду неумех? Ведь не права она сейчас, вот так спрятавшись от самых близких! Не простит её отец! Что же будет с мамой? Ведь с любой радостью или бедой всегда идут к родным. А она от них сбежала… Но не может она пока иначе!
Их больше не увидеть…
И об Андрее она всё время думала. Представляла его лицо, походку, голос. Вспоминала его слова. Свои слова. И как он, как тот ещё заправский вор, влез в её квартиру…
Улыбалась, не замечая, что лицо мокрое от слёз.
Вот сейчас, вот именно сейчас, поверни всё вспять, она бы сделала всё-всё иначе!
Она бы…
Она бы кинулась к нему прямо с порога. Прижалась бы к нему, не позволяя снять ни ботинок, ни пальто. И сказала бы, как она его ждала и любит. А потом стеснялась бы, что расхаживает по дому в такой ужасной старой и растянутой кофте. Ринулась бы в комнату – переодеться. А он…
БЫ.
БЫ!
БЫ!!!

Усилием воли заставила себя не вспоминать об этом. Отвлечься. Немедленно! На любое! Ну зачем о том, чего уже никогда не случится?

…Ложилась и вставала с диванчика.
Шла на кухню, согревала чай и тут же забывала про него.
Опять ложилась и вставала.
Час. Два. День.
«Если и есть ад на земле, - стенало у нее внутри, - то он так и ходит по пятам за мной».
Ходил, приближаясь близко-близко и отступал прочь, выделяя ещё немножко времени - помучаться.
Временами в ней вскипала беспомощная ярость - тело, ещё живое, сопротивлялось и было не согласно с приговором. Временами она просто выла, как дикий маленький зверёк. Временами смотрела в пустоту. Отрешённо. И улыбалась. Так смотрят старики на мир за окошком в цветастых шторках. Пытаются проститься? Запомнить? Пожелать добра?
Временами отвлекалась на такие мелочи, которые никогда не замечала, - ну хоть куда-то деть себя!

…На включённом мониторе красовалась дамочка в обтягивающем синем платье -рекламировала какой-то банк. Улыбалась во все тридцать два зуба и заманивала посетителей. Отвлеклась сейчас на это - удалось. Катя впервые не прочитала слов, но рассмотрела дамочку – фигурку, позу, платье. Легко, свободно и играючи двигалась дамочка. Как само собой!
Везде и всюду люди возле неё и были сами собой. Хотелось – плакали, хотелось – хохотали, хотелось – покупали тот наряд, который ХОЧЕТСЯ, а не который им кто-то разрешает или велит. Почему же у неё с самого начала никогда не было так?!
«И никогда уже не будет!»
Не будет!
Не будет!
Не будет!!!
… Не заметила, как споткнулась о стул, налетев на него. Стул с грохотом перевернулся, уронив вещи, ещё недавно вывешенные на спинке.
- Чёрт! – Катя едва удержалась на ногах, не полетев на пол вместе со стулом. – Чёрт! Чёрт!!! – слёзы брызнули из глаз, рождая вместе с собой небывалую ярость. – Чёрт! Чёрт! Чё-е-е-ёрт!!!
Она пнула перевёрнутый вверх ногами стул. Потом ещё раз. И ещё, пока он, цепляя за собой кофточки и блузки, жалобно скуля, не стукнулся о шкаф на противоположной стенке. Открылся бар. Оттуда выпала посуда. Грохот, лязг и визг разбитого стекла только сильнее взрывал в ней какую-то нечеловеческую, почти звериную энергию, бесконтрольную, неподвластную ничему и необузданно дикую. Она разбрасывала и разбрасывала теперь уже осколки - впервые с лёгкостью и совершенно бездумно. Она ещё не понимала, не успела удивиться, как это приятно – хотя бы вот так, хотя бы на этот краткий миг и хоть сейчас быть такой свободной.
Случайно порезала палец – отломанная ручка от кружки подскочила слишком высоко. Высочилась капля крови.
- Ну что же! Значит, я ещё живая! Почему – не будет? Почему?! Ведь что-то я ещё могу!
Захотелось выйти в коридор – сейчас душила её эта комнатная полутьма, но обломки и осколки перегородили выход. Отодвинула их ногой, чтобы открыть дверь. Дверь не открылась – распахнулась ей навстречу.
В прихожей наскоро причесалась и забрала волосы в витой кренделёк. Оделась, подхватила сумочку. На минутку остановилась, размышляя. Перевела дух, перебарывая слабость. И… взяла конвертик с Колькиными купюрами, аккуратно сложив их в кошелёк.
«Я ещё живая. Я живая. Я… ещё…»

Решение пришло само собой и казалось таким естественным. Она вошла в магазин со стеклянными витринами, за которыми красовались разодетые манекены. Только взглянула на них мельком, улыбнулась.
В салоне магазина были покупатели. Или не были – не заметила. К ней подходили консультанты и что-то предлагали. Или не предлагали – внимания не обратила. С минуту задумалась над юбочкой в мелкий клин и над красным джемперком с открытым декольте – и сняла вешалки. И плащик – длинный, чёрный, с атласными манжетами и оборками на воротнике. В него, в такой же, был наряжен один из манекенов. А она всё смотрела и смотрела на плащ, проходя каждый раз мимо, и не могла позволить себе даже мечтать о таком…
«Коленька, прости! Я… Я всё отдам».
…Апрельское закатное солнце всё ещё слепило глаза. Ветер был ещё прохладен, но ароматен и как-то необычно свеж. Мимо неё по тротуару шли такие же красивые и улыбающиеся люди. Какой-то молодой человек вдруг спросил у неё о времени, улыбаясь ей. Катя улыбнулась ему в ответ и ответила. Нахмурилась через секунду, как же она смогла забыть про брекеты и так откровенно улыбаться? Смогла. Широко и открыто, с вызовом этому всё время чуждому для неё миру. И сейчас это удивило и рассмешило её – «чуждый» мир был к ней добр.
Сейчас – ничего не страшно и ни за что неловкости нет. Она запросто может вот так, закинув ногу на ногу, оголив коленку из-за распахнутого плаща, сидеть на скамейке и жевать пирожок. Она даже может уронить его сейчас - не из рук, а прямо изо рта: бамс-с-с… Кусочек пирожка остался на асфальте. Через минутку слетелись воробьи и не оставили от лакомства ни крошки.
Она даже может сейчас вот так взять и остановиться посередине сквера, раскинуть руки и крикнуть что есть силы: «Я люблю тебя, жи-и-и-изнь!».
Нет, не станет. Там и тут, возле лавочек - коляски со спящими детьми. Не напугает.
Но одного ей сейчас неудержимо захотелось точно… Только сначала ей надо сделать один звонок.

- Павел Олегович? Добрый вечер.
- Добрый, - с секунду помолчав, ответил он.
- Удивлены?
- Пожалуй, больше да, чем нет. Случилось что-то, Катерина Валерьевна?
- Нет, всё в порядке. Звоню узнать, как у вас дела.

…Маркер в пальцах Жданова Андрея дёрнулся, проводя кривую оранжевую линию на документе, и замер. Не поворачивал и не поднимал головы – застыл, как каменное изваяние. Только едва нахмурил брови: «Не послышалось? Не показалось?» Сердце, кажется, тоже замерло: притаилось где-то там, за рёбрами, в грудине.

- …И что, они на это не согласны? Или неохотно согласились? – продолжала Катя.
- Да вроде бы согласны. Но сами понимаете – лучше дождаться четверга.
- Нет, - ответила коротко и уверено. - Мне кажется, что вряд ли стоит давать им такую отсрочку. Придумают ещё за это время то, что точно не устроит нас…
- У вас есть иное предложение? – на слове «нас» Павел улыбнулся. Особо сильно прижимал трубку к уху – всё никак не мог уловить, понять, что изменилось в голосе этой девочки? Никак не мог подобрать ни момента, ни слов, чтобы узнать, что изменилось в её жизни, и почему не пригодилась его рекомендация для её нового места работы. Но Катя как будто умышленно не давала даже секундной паузы. Снова от чего-то убегала? От чего?..
- Да, у меня есть предложение. Я позвоню им завтра, сама. И мы поговорим. Вдруг что-нибудь изменится? Вы не возражаете?
- Конечно, нет, - облегчённо, но в то же время тревожно вздохнул Жданов–старший.
- А вечером, примерно в это время, я позвоню вам. Хорошо?
- Я буду ждать.

…Маркер был выброшен – резко и на пол. Ещё ни разу Андрей не чувствовал себя так препогано – он ничего не понимал из того, что больше всего на свете ему хотелось хотя бы слышать. А ещё – не понимал, что произошло сейчас с отцом: он одновременно и обрадован, и встревожен. Но спрашивать не собирался. Ему сейчас могли приставить бы ружьё к виску, занести над ним топор, разжечь у ног пожарище, в котором пообещали бы заживо спалить, но он не вымолвил бы ни единого слова о том, о чём отец только что улыбался с этой… С той, о которой он больше ничего не собирается ни знать, ни слышать.
Отец вдруг сам спросил его - неожиданно и внезапно:
- А ключи ты лично ей отдал?
- Ага. Лично. В руки, – засуетился, но быстро пришёл в себя, сохраняя ледяное спокойствие. - Па, вот смотри, в седьмой колонке…
- …Да знаю, знаю. Вижу… Давай смотреть.

…Как же медленно тащится такси! Катя нервничала в нетерпении, ёрзая на переднем сиденье «Ниссана».
- Спешим? – не выдержал водитель, вяло улыбаясь.
- Не слишком.
- Встреча? – поинтересовался, помня, куда везёт пассажирку.
- Свидание, - улыбнулась Катя, стараясь успокоиться и не выдавать своё нетерпение души.
Нетерпение… Ей всё хотелось делать сейчас быстрее. Не идти – бежать. Не ехать – мчаться. Не раздумывать – делать. Как будто она боялась опоздать. Или передумать.
Продираясь через многорядье трасс вечерней заторенной Москвы, такси наконец-то привезло её к подъезду родного дома.

…Уселась на скамейку, подальше от своих окон. Чтоб не заметили. На часах – без пяти шесть. В это время родители всегда едут в магазин. Почему-то в шесть, ни минутой позже - так повелось с её детства. Сердце сжималось и замирало под новеньким плащом. Катя ежесекундно смотрела на часы. Всё дрожало в ней, каждая поджилка. Невыносимо ждать. И уйти теперь невозможно.
Вот они… Папа распахнул подъездную дверь, пропуская вперёд маму. Всегда вместе, всегда рядом, всегда говорящие о чём-то, вплоть до пустяков… Остановились у машины – оглянулись. Не торопятся садиться и заводить мотор.
«Он ещё больше поседел… А у неё всё тот же взгляд – игривый… И… улыбаются».
- Па…почка! Ма!..
Зажала рот ладошкой, чтобы не крикнуть что есть сил, не броситься к ним, не подать знать. Впитать! Запомнить их такими! Счастливыми, весёлыми, не знающими горя! Они прошли уже свой путь, в котором было столько бед, лишений и этого самого горя! И она просто не имеет права всё это повторить!
Впитать… Каждую морщинку… Каждую складочку на платке… Каждое движение руки… Каждую улыбку…
«Родные вы мои… Простите! Я не могу… Я не успела!.. И всё не так… Простите!»
Всё зажимала и зажимала рот ладошкой, беззвучно плача, сотрясаясь телом. Она знала, что будет тяжело. Но что так – не знала.
…Автомобиль уже отъехал, оставляя после себя серо-белые кудряшки газа, а Катя всё сидела на скамье. Застывшая, неподвижная - неживая. Слёзы сами по себе высыхали на ветру. Что взять с неё - с влаги…
Из кафе неподалёку раздавалась музыка – начиналась вечерняя дискотека или для кого-то торжество. Решение пришло внезапно и смело. Катя вышла на шоссе и снова остановила такси. Назвала адрес.
… Всё те же красные диваны… Всё та же ковровая дорожка на полу… Всё тот же звон бокалов и чуть смущённые посетители от речей ведущего, исправно исполняющего свою работу… Всё по-старому!
Да не всё.
Прошла уверенно и быстро через весь зал и заняла пустой столик возле сцены. Официант быстро подошёл к ней.
- Что желаете?
- Виски.
…Глоток… Второй… Третий…
Не забирало, не пьянило, не кружило в голове. Бесполезное питьё!
Ведущий караоке обратился к ней, подмигивая:
- Ну смелее, девушка! И вы почувствуете себя королевой бала. Потому что…
Катя поднялась и ступила на сцену.
- А песню выбрать я могу?
- Всё для вас, юная леди!
- «Катя-Катерина».
- Отличный выбор! – воскликнул ведущий. – Теперь поищем вам партнёра? Та-а-а-ак… Кто у нас тут заскучал?..
- Нет. Я одна. Можно?
…Зал аплодировал ей стоя. Или это всего лишь шум в её голове от пару глоточков виски?
Неважно.
Ей так легко сейчас и свободно! Легко – делать всё, что душа велит. И люди откровенно улыбаются ей. И весь мир будто тоже.
-------------------



14.

Вернулась снова поздно, ночью. Который день. И упала на диван, не раздеваясь. В плаще и ботинках. Всё неважно! Важно единственное – она смогла то, что всегда получалось с трудом или казалось просто неосуществимым.
Что же с ней такое…
А нечего терять. Дни так быстро улетают, что держишь их, каждый, как на ладошке. Последние дни - других уже не будет. Поэтому каждый новый день щупаешь, как пальчиками, - вдоль и поперёк. Разве можно потрогать время? Оказывается, можно. Но только тогда, когда чётко осознаёшь и понимаешь, КАК оно конечно.
Очнулась среди ночи. Переоделась. Стараясь не смотреть на себя в зеркало, смыла макияж. А потом… Всё же посмотрела на себя. Смело, пристально и открыто. Себе в глаза. Перед ней какая-то другая Катя, не она. Что-то изменилось… Черты лица – острее. Изгиб сжатых губ – чётче. Выразительнее прищуренные глаза. И…нет больше той девочки с доверчиво распахнутым взглядом. Но разве велика пропажа?..
Сняла заколку, тряхнула волосами. А что?.. Если накрутить оставшиеся прядки на бигуди, как это часто делала мама, то ей, наверно, тоже так пойдёт.
Да многое она теперь может. Например, слетать в Париж. Ей всё время туда хотелось, но страх полёта затмевал всякую мечту. И ещё она одно решила, когда возвращалась домой. У Кольки есть работа, много, и часть её можно делать дома. Вот она и будет Кольке помогать.
Распахнула халатик. В первый раз рассматривала себя пристально и долго, поворачиваясь то левым, то правым боком. Похудела… Но не сильно. А под одеждой и вовсе незаметно.
И самочувствие вполне приличное. Иногда болит живот, иногда головокружение, но это всё терпимо и проходит. Не проходит сейчас единственное – мутота где-то под рёбрами. Но и так бывает – она читала в интернете. Всё это ерунда и сейчас не важно. Важно совсем другое – она СМОГЛА преодолеть себя, собирая будто из осколков, поднимая из пепла, ада, из руин. Она теперь сильная и смелая! Пусть ненадолго, пусть всё это скоро закончится, оборвётся, но она смогла! И это ещё не все её победы.

…Ей действительно всё стало удаваться. Как будто в ней заменили батарейки. На Энерджайзер? Кажется, так когда-то говорил Роман Дмитриевич? Провидец. Работа продвигалась быстро, а Колька на радостях носил ей ещё и ещё. Таким образом, появились первые свои деньги. Их хватало на погашение части кредита. И на очередной костюм Кольке. И на оплату комнатки. И на внезапно перечисленное «денежное вознаграждение» на папин пенсионный счёт. И даже на поездку в Париж. Но трёх дней в одном из самых красивейших городов мира было несказанно много. И бесполезны были все эти дни – она ничего не замечала. Неодолимо тянуло домой. Как будто она взяла очень рьяный разбег на слишком короткую дистанцию, в котором лишь мелькали нечёткой пеленой деревья, здания, люди и события. Как будто она всё бежала, едва переводя дух, чтобы успеть первой к финишной ленточке. А что за ней?..
Гнала от себя такие мысли.
Могла «остановиться» только дома, в этой маленькой квартирке на первом этаже, как только открывала дверь и входила. За месяц пребывания тут она привыкла, к этому дому. Смирилась. Приняла. Согласилась с неизбежностью. И просто жила. Так, как позволено, и столько, сколько отпущено. Но Катю всё время не покидало ощущение, что она всё время бежит по какому-то длинному коридору с множеством дверей, и каждый раз забегает не в свою… Но существует ли теперь эта, одна, единственная, своя «дверь»?.. Освобождаясь внутренне от напыления из страхов, комплексов, нерешимости и ложных убеждений, она внешне спряталась в скорлупу «марафонца», улитки - успеть. Но не могла решиться на единственное, всё же мучащее её, - на разговор с Андреем.
Остались главные вопросы. Остались важные слова. Вина её – изматывающая, острая - осталась. Все мелочи давно ушли и растворились, отодвинулись на задний план, казались теперь смешными.
Она очень по нему скучала…
Та встреча на её кухне серым мартовским днём уже давно воспринимается не так…
Катя, кажется, мало что может вспомнить про эту встречу. Кроме глаз его, наполненных печалью. Кроме рук, излишне жёстко хватающих её, - пытающихся остановить. И кроме «Я люблю тебя». Нет, и ещё одно она запомнила, впечатала в себя. Он, уходя, смотрел куда-то вниз. Ссутуленный, совершенно сникший, и пальцы его дрожали…
Так не смотрят виноватые. Так смотрят потерявшие что-то очень важное, главное, сознавая, что пропажу не вернуть.
Что потерял тогда Андрей? Зималетто? Нет. Трудная и напряжённая полоска в жизни – не пропажа. Себя? Но для этого надо слишком часто и много идти вопреки себе, наперекор. А Андрей – не жертва чьей-то воли. Что же?
Её.
Зачем она ему?
Минутка за минуткой к ней возвращалась снова в сотый раз их прежняя жизнь - карусель из работы, чужих людей, звонков, встреч, признаний, обещаний. Она ни разу не усомнилась в том, что нужна ему. Он доверял ей. Что есть ценней доверия? Тогда зачем же этот план, по которому он минутка за минуткой приучал и приручал её к себе, разрешая ей мечтать о большем, кроме как служить ему и просто быть всегда рядом? Ведь он возник не сразу, а потом… После чего?
Катя снова расхаживала и расхаживала по комнате. От окна до двери, от двери до окна.
Может, когда подарила ему сама какое-то пирожное?
Может, хоть раз дала понять, что хочет большего?
Может, смотрела слишком зачарованно и откровенно?
Всё не то…

В дверь позвонили. Катя сразу же открыла – только Зорькин мог вот так, запросто, вламываться к ней без предварительного телефонного звонка.
- А ну-ка покажи! – начал он без предисловий.
- И тебе привет, Колька.
- Иди-ка, вот сюда иди! На свет!
- Ну что ещё?.. – покорно поплелась за ним.
- Пушкарёва, да ты… ну как сказать… В общем, «я старый солдат и не знаю слов любви»…
- Ты что несёшь! – вырвалась и подтолкнула друга в комнату. – Чай будешь?
- В общем… хорошеешь как-то ты. Другого цвета стала.
- А какая же была?
- «Когда я? Куда я? Доколе? Зачем? – начал он выразительно и чётко. - Таинственна суть мирозданья. Худею, вздыхаю, не сплю и не ем, но все не найду понимания. И рвется нестойкая ткань бытия, в прорехе вопрос без ответа: «А может быть, я – это вовсе не я,
А нечто зеленого цвета?»
- Очень остроумно!
- Да это комплимент… - насупился он.
- Я так и поняла. Ну что там, с чаем?
- То есть, заварить? Я буду. Заодно расскажешь, где ещё сегодня побывать успела.
- Да я сама приготовлю, - Катя двинулась на кухню, но повела Кольку за собой. – Разговор есть.
- Ты доделала восьмую папку?- улыбнулся он.
- Пожалуйста, послушай и подумай. После чего Андрей мог взять и не поверить нам?
- Нам? – Зорькин засунул в рот целое печенье. – Ну я не з…а…ю… Может, он Фома не...еру…щий?
- Мне это очень важно.
- И он важен?
- Мне важно отыскать эту отправную точку, понимаешь? – Катя продолжала о своём.
- О, так это проф.ф.фто. Пято..о сентябь…я…я, когда ты…
Дальнейшего она не слышала. Нет, разговаривать сейчас с ним было бесполезно – не совпадают они сейчас ни в настроении, ни в желаниях. Да и слишком голоден он. Оставив Кольку одного на кухне, Катя вернулась в комнату.
Дверь – угол – окно… Угол – дверь – окно... Её исхоженный маршрут.
«Нам»…
Привязалось же это Колькино слово….
«Нам»…
«Нам?»
- НАМ! Вот когда!
Когда она первая нарушила своё обещание – никому про Никамоду не говорить. Рассказала всё Кольке, посчитав, что иначе и быть не может. Но для Андрея-то всё иначе было!
«А дальше… Испугался не Андрей, а… Малиновский».
Картинки – одна ясней другой - всплывали перед глазами, как будто она только что могла их видеть в щёлку двери.
Они всё время жили в страхе, что самое важное для них на том этапе можно так легко отнять. Так же легко, как добывались через биржу деньги, занимались-отдавались кредиты и важные персоны шли на удивительно быстрый сговор с Катей и Андреем! Жданов верил, но до конца не мог понять… Ему нужна была гарантия… Гарантия – в плане. В идиотских незамысловатых пунктах Малиновского, который пишет так же, как и говорит. Сколько раз она сама слышала то одну, то другую реплику Романа, прочитанную потом на белом офисном листке! И сама же хохотала над обладателем столь остро заточенного языка. Да и над самой речью Малиновского, никогда не мудрствующего лукаво…
« - Он - посторонний. Он так бы написал про любую. Он ничего не знал про нас. Поэтому он говорил на всё том же «птичьем языке», к которому привык. Беда была одна – что ты это прочитала», - всплывали обрывки фраз Андрея.
Да, так и есть! Но ведь Андрей всё это исполнял! Зачем, когда она и так за ним?.. Когда она и так везде?.. Не Малиновский – ОН всё знал и помнил про неё, но чётко следовал плану! 

Опять измерена маленькая комнатка на шаги. Дверь – угол – окно… Угол – дверь – окно...
Он так хотел, но так и не научился притворяться… Даже с Кирой вёл себя всегда так, как будто исполняет сговор, долг. Кира вряд ли это понимала, а Катя это чувствовала, видела, как только иногда ей удавалось наблюдать отношения этих двоих… Он старался КАК БЫ любить свою невесту, но так и не сумел ЛЮБИТЬ её.
А с Катей…
Закружилась снова голова от вспоминания, как он её касался… Как говорил, что счастлив… Что он впервые жил… Ни разу не сказал ещё тогда, что любит. Он и тут не смог обмануть её, а по плану это было бы разумно…
Да не умеет Жданов притворяться!
Не сумел и с ней.
Память теперь всё чётче и чётче выхватывала кусочки их последнего разговора.

«- Мне захотелось самому дарить тебе всё то, что приготовил Малиновский. Ведь это же нравилось тебе! Да? А ничего другого я не умел …»
«Не умел»…
«Не умел»…
«Нравилось тебе»…
«Нравилось»…

Невыносимо!.. Отголоски голоса Андрея набатом звучали в голове. Разрывали голову на тысячи осколков. Оглушали её сейчас. Какая – то невидимая пружина снова натянулась в ней сейчас и лопнула с ржавым всхлипом. Отнимая силы. Окончательно обезоруживая её. И опустошая.
- Да-а-а-а! – ответила самой себе и будто бы ему. – Нравилось же мне!
На почти нечеловеческий стон подруги с кухни метнулся Колька, по дороге опрокидывая чашку и разливая чай.
-Что?!! Катя, что?!!
Впилась в него большими, как омут, блестящими от слёз глазами. Слёзы капали, как крупная и прозрачная роса. Она не вытирала их и даже не моргала. Прижимала ладошки к горлу, мелко и лихорадочно дрожа.
- Катя, что?! – Зорькин чуть тронул её за худенькое плечо. – Ну говори же! Больно? Где?
- Мне… - едва переводила дух, - …мне надо с ним… к нему… с ним поговорить.
- Ух… - перевёл он дух. – Вот чёрт! Как напугала…
- С…сколько времени? – растерянно смотрела на наручные часы и не видела стрелок.
- Одиннадцать почти. Воспитанные люди в это время… - он пробовал шутить, силясь быстрее проглотить печенье.
- Завтра. Завтра, Коль.
- Ты… вздохнул, но всё-таки продолжил: - Ты к нему пойдёшь?
Катерина кивнула головой и на секунду приложила ладонь к его губам.
- А ты… Обещай мне. Вот с…сейчас и здесь. Что ты никогда не рас…скажешь про меня, что со мной. Обещаешь?
- Обещаю, - закивал он. – Да, обещаю.

                                                               *   *   *

…День не задался ещё с утра. Да, Жданов это ещё утром понял, что так и будет. А было – очередной разговор с матерью о том, что ему пора жениться; очередная попытка Киры помириться с ним; очередное провидение Малины, что он медленно и верно превращается в отшельника-бобыля; очередная опрокинутая чашка кофе из рук Клочковой на важный документ, который сегодня в банк везти. Что больше всего его выводило из себя, он не понимал, но то, что этот кофе стал последней каплей и разбудил внутри него зверя, доселе мирно спавшего, - это факт.
- Малино-о-о-овский! – крикнул Жданов в динамик автоответчика. – Иди сюда! И быстро!
Через минуту, заподозрив явно неладное, друг был уже перед ним.
- Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.
- Сядь! – приказал Андрей, поднимаясь с кресла и расхаживая по кабинету.
- Да мы, чай, не баре… постоим… - Роман попробовал возмутиться.
- Сядь, я сказал!
Малиновский осторожно сел на стульчик, подгибая ноги под сидение и скрещивая руки на груди. Дабы не мешать летающему мимо него другу. Зацепится ещё, оступится, - хуже будет…
Минута тишины, две, три…
- Может, по чайкУ? – не выдержал Роман.
- Может, мне уехать к чёрту, а? - Жданов остановился прямо перед ним. Глаза нездорово блестели, в пальцах вертел пёстрый маленький мяч, волосы взъерошены. Да он и не спросил сейчас, а как бы констатировал решение. Ещё не твёрдое, но уже почти превращённое из желания в действо.
- К тётке, в глушь, в Саратов? – ещё по инерции пошутил друг, но как можно тише.
- Думал я, куда, - совершенно серьёзно ответил Жданов. – В Лондон, там пока пуст дом. Родители же тут.
- Обалдел? – Малиновский поднялся со стула, но потом обратно сел. – Зачем?
Андрей вздохнул, пригладил пятернёй волосы, ещё пару секунд будто в замешательстве постоял возле Малиновского и направился к своему столу:
- Корнэра помнишь? Отец ведёт переговоры с ним. Но лично же – всегда лучше. Вот я бы и мог – переговорить. Дней за… десять.
«Жданов, Жданов… - подумал Ромка, - Как же ты боишься слабым быть!.. Хреново тебе? Ну так бы и сказал. Зачем передо мной-то выламывать комедию?..» А вслух произнёс:
- Хорошая идея. Только жаль, что Корнэр уже второй месяц как в Париже.
- Чёрт. Перепутал. Не Корнэр, а … Бенсон. Да, он, – оживился Жданов. - Мы ж с ним заключали договор на поставку раскройных машин.
- Угу, - кивнул Роман. - С ним. В тот понедельник и доставили.
- Тогда… - Жданов снова засуетился, и новая волна злости закипала в нём. – Тогда мне нужно с ним договориться о расширении ассортимента к раскройному оборудованию! Ты же слышал, как наш гений был недоволен вертикальными ножами? Или дисковыми… Слышал?
- Слышал, - участливо кивнул Роман. – И?
- Что «и»? Что «и»? И надо ехать!!!
- Куда?
- За ножами! В Лондон!
- Корейцы поставляли их, Андрей. Корейцы.
- Ну значит…- Жданов снова замаршировал по кабинету, стараясь не оборачиваться в сторону друга. Но Малиновский не спускал с него глаз.
- Не получается?
- Что? – буркнул Андрей.
- Врать – не получается?
- Да кто врёт-то?!! Кто?!! Дел по горло в фирме! То с Леничевым встречи по кредиту, то с Корнэром по этим чёртовым машинам, то с Бенсоном о шпильках и булавках! И никому до этого ведь дела нет! Всё о бабах, Кирочке, женитьбе! И что цвет лица у меня не тот, и живу не так, и вообще- не в том месте! Может, и карандаш неправильно держу в руках??? – кричал, размахивая руками. - И можно было каждому влезать в мою жизнь?!! Вот ты! – Жданов в два шага преодолел пространство от окна до стула, на котором тихо и скромно сгруппировался Малиновский. – Какого чёрта тут сидишь, когда работы уйма? А? Опять придумал план по…

Его несло. Без тормозов на поворотах. Всё в нём будто бы заволоклось какой-то чёрной пеленой – не выбраться, не остановиться. Не возникло даже мысли – закрыть на ключ кабинет. Неважно было, что войдёт отец или какой-то посетитель их компании. Словно большая ржавая шестерёнка давно сломанных часов раскручивалась сейчас в нём, и, скрепя, набирала обороты. В какой-то момент Андрей вообще перестал слышать, что он говорит, - связно ли, о том ли и по делу? Всё мелькало перед глазами чёрными колючими точками. А внутри взрывалась и взрывалась мина, расточая тысячи осколков во все места.
Всё это длилось бы и длилось, ели бы Роман не подскочил и схватил его за грудки.
- Ты что несёшь? А ну-ка повтори!
Андрей на время оторопел.
- Убери руки, я сказал.
- Нет, повтори!
Жданов рад бы был повторить, да не мог вспомнить, что… Рад бы был сейчас заехать со всей силы Малиновскому по морде, да не мог найти причину… Хотел бы успокоиться -  и тоже этого не мог. И…сник, ослаб в крепко сомкнутых кулаках друга на лацканах своего пиджака. Беспомощно отстранился.
- Отстань ты, а...
Малиновский тут же отступил, выпуская из кулаков материю.
- Послушай, Жданов, - начал он, переводя дух. – Я повинился триста раз за всё, что сделал и не сделал. Я триста раз побил челом о сруб светлицы. Я предложил тебе ещё и разговор с твоей милейшей Дульсинеей. Ты отказался. Так было дело? Так?
…Разум и спокойствие постепенно возвращались к Жданову по мере того, как проходила бешеная одышка. И память возвращалась – он снова говорил о Кате. Вот дурак!..
- Так, я спрашиваю? – не отступал Роман ни на шаг от друга.
- Так.
- И ты сказал мне, что простил. Сказал?
- Сказал, - вздохнул Андрей.
- Тогда какого чёрта ты сейчас стенаешь и истеришь, как сопливая малолетка - баба, снова и снова припоминая мне и себе столетние отмщённые грехи? Издеваешься? Надо мной? Над собой? А?
- Ну прости… - Андрей окончательно «сдувался» и снова горбился на стуле, как старик.
- Да себя ты прости! И живи уж наконец ты жизнью!
- Я живу, живу. Ты прости. Я… Со мной что-то, - с силой протёр ладонями лицо, лоб. – Я устал, Ромка. Я просто немножечко устал.
- Да вижу я, - Малиновский тронул за плечо друга. – А знаешь, поедем дней на пять в Лондон? Или в Париж? Туда, где не будет широкого ассортимента комплектующих для раскройных машин. А? Поедем?

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #10 : Июль 05, 2017, 10:29:10 »


15.


Ночь оказалась сложной. Катю трясло, как в лихорадке, тошнило и кружилась голова. Обо всём она подумала заранее, кроме одного: надо бы зайти в аптеку и купить более сильные обезболивающие. Перечитав лекарственные сайты в Интернете и так и не научившись что-то понимать в таблетках, Колька накупил ей какую-то ерунду – витамины, анальгин и зачем-то валерьянку. Последний пузырёк отвратительно вонял, даже будучи закрытым.
- Пей! - сказал он. – По 30 капель на ночь. Успокаивает.
- Откуда тебе знать? – недоверчиво спрашивала Катя.
- От тёть Лены как-то слышал.
И она пила, зажимая нос и не вдыхая. Старалась верить в чудодейственное зелье. И молила небеса, чтобы не становилось хуже.
Смогла уснуть только под утро. Но утро приготовило новые сюрпризы – оно оказалось субботним. А это означало, что Андрея на работе нет.
Но слово «нет» сейчас для Кати не существует. Оно чужеродное какое-то, пугающее, заставляющее ожидать. А вот этого – ждать - она теперь не может.
Повертела в пальцах свой мобильник – нет толку, ячейка с номером по имени «Андрей» удалена ещё в Египте. Приехать в Зималетто и попросить у охранника телефон – полное безумие – наутро о её визите будут знать даже уборщицы на цокольном этаже, а вот номер Потапкин дать ей не имеет право.
Поехать к Малиновскому? Она примерно помнит, где его квартира… Не стоит – она потратит больше сил, чем получит нужное: ни к какому разговору с Романом Дмитриевичем она сейчас точно не готова.
Палец нажимал и нажимал кнопочку на телефоне, пролистывая имена по десятому кругу. И…
- Павел Олегович, - вслух прочитала она.
Задумалась на минутку. А почему бы и нет? И даже если он откажет в помощи, то не спросит лишнего и никому не навредит. Он почему-то добр к ней… После того Совета, как все, он должен был бы презирать её. Но он как будто уважал её и просто был к ней добр.

…С минуту поговорили о делах. Катя снова напомнила о том, что к ней всегда можно обращаться. Павел спросил о её делах, и она заверила, что всё в порядке. Через небольшую паузу Катя всё-таки решилась на главное – спросила номер телефона. Пауза продолжилась – Павел молчал. «Даст? Откажет?» - трепыхалось сердце. - Ну пожалуйста, пожалуйста!..»
- Катерина Валерьевна. Хм… - начал он, подумав. – Мобильный – не такая уж и хорошая связь -  для разговора… А в Лондоне – так вообще часто плохо слышно…
- Пожалуйста! – выдохнула она. Или взмолилась, как ребёнок. – Мне очень нужно. Сегодня. Поговорить.
Как несложно говорить сразу честно и не скрывать эмоций! Ей впервые нет никакой разницы, что о ней подумают и как она выглядит перед серьёзным человеком. Ей единственное важно – получить этот телефон.
- Так вот я и подумал, - безмятежно продолжил Павел, как бы не услышав её мольбы. – Запишите сначала адрес. И уж на всякий случай – телефон.
- Спасибо! – выплеснула, не скрывая радости, сжимая кулачок. Только… - быстро записав все данные, опомнилась. - …почему в Лондоне?
- В восемь самолёт. Он хотел…
…Больше ничего не слышала – только по инерции кивала. Смотрела на часы, высчитывала разницу – успеет, ещё немножко времени есть. Дождалась паузы, поблагодарила Павла и быстро попрощалась.
Стянула с себя халатик, выдёргивая нежелающие расстёгиваться пуговицы прямо с тканью. Да нет этого времени! Опять его нет даже на то, чтобы выбрать одежду, причесаться, хоть как-то макияжем освежить лицо. А уж на то, чтобы подумать о разговоре, тем более его нет! Ну что же ей так не везёт…
Хотя наоборот. Ей несказанно повезло, что она вот именно сегодня и именно сейчас Павлу позвонила. А остальное – как получится. Остальное – мелочи, которые не важны.
Собиралась наскоро, натягивая на себя первые попавшееся под руку юбку и блузку. У зеркала провела минуту, подводя глаза и румяня щёки, - чтоб хоть как-то спрятать нездоровую бледность лица. С грустью улыбалась сама себе: «Надо же! Такая встреча, а я опять…»
Встреча. Катя сразу решила, что будет именно она, вызывая такси и указывая пунктом назначения адрес Жданова. А звонить… Да лишнее сейчас это. Тем более, она не вломится к нему, как он к ней, - подбирая к замкУ ключи…

…Как же близко он от неё живёт! Или слишком быстро мчится это оголтелое такси? Обрывки фраз для будущего разговора так и не смогли сформироваться в голове хотя бы в подобие членораздельных предложений. Постоянно в мыслях крутилось одно и то же – успеть увидеть. Волнение захватило и поглотило её до мелкой дрожи и испарины на лбу.
«Дура глупая! Ну думай, что сказать! Думай!»
У лифта в его подъезде так и не добавилось ни единой мысли в её голову. Добавился страх. Страх – позвонить в пустоту квартиры. Страх – не застать Андрея. И она расхаживала перед лифтом, умоляя его быстрей придти.
У его квартиры пыталась отдышаться – не получается, бесполезно. Прислонилась к деревянному полотну – тихо. Эта неодолимая теперь боязнь - опоздать – завладевала её организмом, поднимала её руку и повелевала нажимать на кнопочку звонка.
«Так нельзя!» - верещало где-то в глубине сознания.
«Пожалуйста, будь только дома!..» - просило всё внутри.

… Ручка двери щёлкнула и опустилась.
Вместе с ней куда-то в пятки опустилась её душа.
Он распахнул дверь, обмотанный по пояс полотенцем, и замер. Не вздохнуть....
- Я… - не узнала своего голоса. Откашлялась. – Андрей…
- О, господи… - смотрел на неё, как на материализовавшееся приведение, широко раскрыв глаза. – Это ты… - сказали его губы. – Это ты? – тряхнул влажными волосами, чтобы убедиться в реальности увиденного, в не сне.
- Привет, - ей почти удалось справиться с дрожью в голосе.
Андрей молча распахнул дверь, отступил назад, тем самым приглашая войти.
Секундная пауза.
Две секунды.
Три…
Вечность?
Улыбнулись оба этой заминке, не глядя друг другу в глаза. Жданов первым вышел из стопора.
- Давай, - протянул он руки, собираясь взять её плащ.
- Ты… уезжаешь? – кивнула Катя на чемодан.
- Нет, - коротко ответил Жданов, совершенно правдоподобно ей соврав. – Пройдёшь? – пригласил войти внутрь квартиры.
- Да.
Постоял с минуту на середине комнаты, следуя за ней, потом, опомнившись, ринулся в спальню - одеться.
…Она так запросто вошла к нему. Взгляд выхватил картины на стене, большую напольную вазу с засушенным цветком и много-много полок в стеллаже. Концерты, музыка, фильмы…
Прошла к балкону - он был открыт. За стеклом мчался поток машин, притормаживая на светофоре.
Вдоль стены - маленький диванчик. Катя села. Через полуприоткрытые рамы стекла пахло весной. Даже возле широченной магистрали под балконом этот запах не перебить ничем. А у самого его подъезда распустился кустик мать-и-мачихи, - она заметила.
Странное состояние! Она волнуется и как бы длит паузу встречи глаза в глаза с Андреем. Но в то же время ей так сейчас спокойно.
- А я потерял тебя, - улыбнулся он, внезапно возникая на пороге. В джинсах, в рубашке, наскоро заправленной в пояс, и босиком.
- Красиво у тебя…
- Обыкновенно… Ты… будешь что-нибудь? Ну, чай, кофе, коктейль какой-то есть…
Он точно так же смущался. Как тогда, когда вломился к ней. С трудом подбирал слова и виновато улыбался. Как будто и сейчас он повернул заправски ключ в её замке. Катя посмотрела на него внимательно и долго – выдержал, но тут же стал серьёзным.
- Если можно, чай.
Андрей опять исчез в глубине квартиры. Катя вышла в комнату и без приглашения села на диван. Со стороны кухни послышался звон столовых приборов. Что-то упало на пол. Ну, какой же чай? Какой же кофе? Он скоро уезжает, а она оттягивает и оттягивает разговор. Ей страшно? Она пыталась для себя понять это. Нет, не то… Ей спокойно. Нет, не то… Ей хочется быть рядом с ним. Нет, не то… Ей невозможно ждать, пока он приготовит чай и принесёт эти звенящие столовые приборы!
Резко поднялась – закружилась голова. С минутку постояла и пошла на кухню.
Андрей стоял к ней спиной, что-то нарезая. Лимончик…
Секунда…
Две…
Три…
Уже натянута незримая тетива.
Но уже давно выпущены или обломаны все стрелы…
И время - всё то же время, которое она теперь умеет, как чётки, перебирать в руках.
Да нет у неё больше ни минуты этого времени!
Подошла тихо и осторожно. Прижалась щекой к его спине.
Он замер с жёлтым цитрусом в руке. Нож вырвался из пальцев, падая на пол.
- Ка…
- Подожди… - обхватила его двумя руками, крепче, не позволяя обернуться. Нельзя сейчас. Не должен он сейчас видеть её слёз. Отдышалась. Получилось. – Я пришла поговорить.
- Я знаю, Кать. И… - Он снова попытался обернуться, но она снова не позволила ему.
- Прости меня.
Вот так легко и просто. Так искренне, честно и так коротко. Словно никогда не зрел в её голове длинный разговор, в котором она что-то объясняет, объясняет, объясняет…
Он снова замер, не пытаясь повернуться к ней лицом, и она продолжила, не обращая внимания на заливающие лицо слёзы.
- Ты… за всё прости, если сможешь…
- Тебя? Да за что же, Кать?..
- За Совет. За неверие и…
Он тяжело дышал. Он пытался не сделать ни одного движения. Он пытался не спугнуть и больше всего сейчас хотел слышать главное. Только это главное его сейчас волнует. Оно – одно. Всё остальное – мишура, суета будней…
- И…за прошедшее время.
…Да почему же так устроен человек?!! Он ждёт и дожидается, а потом не верит в это! Реально услышанное кажется невероятным! Слуховой галлюцинацией! Мечтой! Почему же в любое плохое или неблагозвучное верится с полутонов, а вот долгожданное или жизненно важное хочется длить, и этому требуется постоянное повторение, как глухому, внезапно мало соображающему идиоту, способному только различать звуки и обращение к нему? Странно, странно устроен человек…
- Как… это? – спросил он, задыхаясь.
- Я люблю тебя. Как и … в прошлом тебя любила.
К чёрту все сопротивления! К чёрту падающая чашка и за ней лимон! К чёрту всё, что сейчас вокруг, на этой кухне! И да здравствует всё, что спасает его сейчас, возвращая к жизни!
Осторожно повернулся к ней - Катя сразу же уткнулась лицом в его грудь. Обхватил ладонями её лицо. Она плакала. И улыбалась.
- Ну, Андрей…
- Ещё. Повтори, пожалуйста, ещё.
- Ты…прости меня… За…
- Не это!
- Я люблю тебя.
Смотрела прямо и открыто. Невзирая на потоки слёз. Не дожидаясь от него ответного признания. Ничего не ожидая вообще. Ей так легко было это говорить сейчас! Она ещё раз убедилась, какой же сладостной бывает правда. И долгожданным – обретенье.
- Дурочка моя… - прижал её к себе, уткнулся лицом в её макушку. – Моя.
Она чуть шевельнулась в его хватке, и Андрей сразу же ослабил руки. Снова взял в свои ладони её лицо. Коснулся губами влажных щёк. Влажных ресниц. Так же осторожно коснулся чуть солоноватых губ.
- Ты… прости меня. Пожалуйста, – задыхалась, едва удерживаясь на ногах. Всё плыло перед глазами. Но это состояние хотелось длить и длить. Вечность.
- Я люблю тебя, - шепнул ей в губы.
- Ты меня п…
- Я тебя люблю.

…Сколько времени прошло? Час? Сутки? Век? Не ощущалось больше время под его горячими дрожащими руками. Под его поцелуями, делающими её сумасшедшей, ошалелой. В шёпоте его - тихом-тихом, только для неё, как будто кто-то мог услышать. Кто первый вынырнул из этого тягуче-сладостного марева в сплетении двух тел – он или она? Кажется, она, когда почувствовала, как в сторону отлетела им расстёгнутая её заколка.
- Андрей…
- Что, Катюш, что?..
- Он…- она всего лишь смогла указать пальцем на чемодан, сиротливо и задумчиво прислонённый к косяку двери.
- Да чёрт с ним. Разберу потом…
- А как же… Билеты…
- И Малиновский, - улыбнулся Жданов, продолжая целовать её. – Ты знала, да? Откуда?
- От папы твоего…
- Ох, папа…
- Ну, подожди… - освободилась, поправляя и застёгивая кофточку на груди. – Так нельзя… И я…
- Да, - Жданов тяжело дышал, продолжая обнимать Катю, нависая над ней, как гигантский спрут. – Ты права. Я позвоню. На минутку.
Потянулся за телефоном, не отпуская её.
- Да поговорите, - улыбнулась она. - А я пока…
Андрей проводил её в ванную и вернулся к телефону.

Защёлкнута кнопка двери. В этом полузеркальном помещении она сейчас одна. Села на краешек кабинки, переводя дух и поправляясь. Какое счастье! Улыбка не сходила с её лица. Как просто всё и как волнительно. Ноет, кружится что-то внутри живота, но теперь совсем не так – в желании. В едва одолимом желании ласк Андрея, прикосновений, поцелуев. В желании не отрываться от него, сливаться, стать целым и… впустить в себя. При этой мысли снова закружилась голова. Но…
О господи.
Катя подняла глаза на большое зеркало напротив и увидела себя. Счастливую, растрёпанную, с блестящими глазами, излучающими сейчас почти животное чувство – долгожданное желание близости с ним.
О господи.
Всего этого ей, наверное, сейчас нельзя.
Или ему нельзя с ней.
О господи.
Ну что же с ней такое?
Ей вообще с ним ничего нельзя.
Она пришла за его прощением и получила его. Теперь и ему и её намного легче станет жить. Жить… ЕЙ – доживать. А ему потом?..

Улыбка медленно сползла с губ. Катя аккуратно пригладила волосы и поправила одежду. На мгновение закрыла ладонями лицо. Что она наделала, глупая? При чём здесь вообще была она всё это время? Как жить ЕМУ потом? Как ей ему сказать об этом? Нельзя. Но и солгать она ему не сможет.
Не так.
Всё не так сейчас!
ОБЯЗАНА СОЛГАТЬ!
- О господи… Но не сейчас, пожалуйста! Пожалуйста, пусть сейчас не будет хуже!..
Слёзы брызнули из глаз. Беспомощные, горячие, солёные слёзы. Она глотала их, не в силах остановить. Она ненавидела сейчас все эти зеркала, вернувшие только что её к реальности. И… благодарила эти блестящие стекляшки за возвращение в реальность.
- Катюш… - поскрёбся Андрей в дверь, и Катя вздрогнула. – Я соскучился. Ты скоро? Иди ко мне…
Невыносимо…
Как же унять эти дурацкие слабые слёзы, снова и вмиг сделавшие её маленьким несчастным безутешным ребёнком, выбивающие из сил, не позволяющие владеть собой? Нельзя, нельзя, чтобы Андрей их увидел.
Собралась, глубоко вздыхая. Умыла лицо ледяной водой.
- Да, я скоро.
Через несколько минут вышла из ванной. Широко улыбнулась ему. Он полулежал на диване и протягивал к ней обе руки.
Заметалась, растерялась, засуетилась, оставаясь всё такой же безвольной рядом с ним. И растворились снова рядом с ним всякие мысли. Осталась лишь тревога, переплетённая с желанием – прижаться к нему. Не отпускать и просить самой – быть неотпущенной.
- Андрей… - вымолвили губы. – Я попить. На кухню…
Струсила. Испугалась своего желания и порыва. Своей бездумности и того, что будет впереди… Ей так хотелось этого сейчас… Но хоть немного отдышаться!

Он подождал минуту – не смог больше. Пошёл за ней на кухню, прокрадываясь и желая остаться незамеченным. Он не может без неё теперь жить больше одной минуты. Он теперь ничего без неё не может.
Андрей увидел её облокачивающейся на подоконник и смотрящей в окно. Взгляд невольно выцепил всю фигурку, целиком, разом. Тоненькая талия… Короткая юбка, едва прикрывающая колени… Ножки босиком… Закружилось, завертелось всё внутри. Как же он соскучился по ней!
«Не уйдёшь теперь никуда. Не отпущу. Не уйдёшь…»
Подошёл сзади, плотно прижимаясь к ней. Прижимая её к себе, обхватывая-окутывая руками.
- Катька моя…
- Твоя… - отозвалась она, запрокидывая назад голову.
Он взял её на руки, как ребёнка. Ничего больше не сказав и не медля. Минуя гостиную, понёс в спальню.
- Андрей…
Не отозвался, кивнул только – не до слов сейчас, не до слов…
Расстегнул кофточку, лаская грудь поверх бюстгальтера. Под его прикосновениями она часто задышала, всхлипнула и прижала его ладонь своей.
- Анд…рей…
…Он всё помнил, вспоминая сотни раз, и понимал, что она стесняется. Что её нужно очень нежно и осторожно брать. И не давать опомниться от ласк и поцелуев. Для этого надо контролировать себя. Но желание рвалось наружу с непреодолимой силой. И Катя не отрезвляла его сейчас, а наоборот, к себе манила, притягивала, заволакивалась возбуждением, как пеленой. Как же справиться с собой? Невозможно…
Она любит его…
Всё не в прошлом…
Она любит…
Она…

…На ней одно бельё – кружевное, белое. Засмотрелся на минутку, не в силах отвести глаза.
- Ты… красивая такая…
- Андрей… - едва прикрылась руками, но он сразу же обхватил её, навалился, опираясь на локти. Он помнил, постоянно – не дать прийти в себя от поцелуев, не дать стеснению и неловкости завладеть ей больше, чем желанием…
…Бюстгальтер там же, где его рубашка….
…Трусики там же, на полу, где его штаны…
- Катька моя… Я люблю тебя… Люблю…
- Андрей…
Она чуть вильнула бёдрами, не позволяя войти в неё. Жданов улыбнулся. Целовал исступлённо, жарко, едва дыша.
- По… подожди…
- Что? - простонал, не слыша своего голоса. – Что, Катюш?
- Мне…
Она прижалась к нему, что есть силы. Вжалась лицом в грудь. Спряталась в нём, в таком большом и горячем.
- Нам, наверное, не надо, но я…
Он замер. Прижимал её к себе, тяжело дыша. Успокаивался. Тормозил себя. Приходил в чувства.
- Я понимаю… - выдохнул, улыбнулся, узнавая свою прежнюю стеснительную Катю.
- Не понимаешь… - шепнула она в самое его ухо. – Не понимаешь, что я… что я хочу тебя.
…Она ли вдруг произнесла это? И почему сейчас так просто и легко произносить подобные слова? Они естественны… Они самой срывают голову, раскручивая всё внутри. Они доводят до сумасшествия, до дрожи и его, сменяя удивление на вновь вернувшуюся неутолённую жажду.
- Что? – переспросил он, пьянея, тая, плавясь на её глазах. Чуть отстранившись, пытаясь сосредоточиться на её словах.
- Я хочу тебя…
…Волшебные, чудодейственные слова, уносящие обоих в рай. И такие простые – в звукосочетании…
…Он ласкал её, не входя… Прислушиваясь и, будучи влекомым всхлипом, чуть отстранялся.
- Пожалуйста… - взмолилась она.
А он и сам уже не мог больше медлить.
Входил осторожно, неглубоко и бережно.
Глаза в глаза… Губы в губы… Дыхания переплелись…
- Ещё…
- Не больно?
Она слегка мотнула головой, сильней сжимая его ягодицы. Сильней притягивая его к себе. Он не решался действовать сильнее, но она просила. В порывистых вздохах, во всхлипах, в запрокинутой назад голове, во всё больше ускоряющемся ритме, который она же задавала.
А он сдавался. Впервые сдавался ей, окончательно теряя последние остатки разума, рассудка.
- Ещё!..
И он следовал за ней. И ничего сейчас не существовало больше – ни полутёмной спальни, ни закатного солнца, бьющего последними лучами в щель от штор, ни мира, ни Вселенной, ни Галактики. Только она и эти вздохи в его губы:
- Ещё…
- Да…
- Люблю тебя…
- Я люблю…

…Лежали долго, друг к другу тесно прижимаясь. Срастаясь, пропитываясь друг другом, вживляя друг в друга свою плоть. Тяжело дышали, приходя в себя.
- Кать… - первым заговорил Андрей. – Ты… Ты какая-то…
- Другая стала? – улыбнулась она, поднимая голову и глядя на него.
- Ну, если только … Ну, может быть чуть-чуть…
- Тебе не нравится, Андрей?
- Ты что! – прижал её к себе ещё крепче. Сберегая от себя, неё самой, от всего мира. – Нравится. Очень.
- Я не другая. Это я, – снова улыбнулась. – Это я, Андрей.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #11 : Июль 05, 2017, 10:54:43 »


16

Они о чём-то говорили. Или просто шептали друг другу какие-то бессвязные слова. Всё не важно – ни единое звукосочетание. Важно – прижиматься, прижимать к себе, тихонечко целуя в разгорячённую солоноватую кожу. Важно – пропитываться друг другом, вновь вливаясь. И таять в поцелуях мягких губ, отогреваясь и окончательно теряясь в них. Важно – не расцеплять пальцев рук, то осторожно, то сильней сжимая. Словно держаться друг за друга, боясь на секунду отпустить. И в первый раз за нескончаемое время одиночества дышать легко и свободно.
Так же свободно и легко пришёл к ним сон, не снимая улыбок с губ, не размыкая объятий. Вернувшаяся радость, случайно заблудившаяся в суете бытия, принесла покой и умиротворённость. Андрей не помнил, был ли хоть когда-то таким счастливым.
Катя не помнила, была ли хоть когда-то так счастлива, как сейчас. Да и вообще – ни о чём не помнила больше.

Утро выдалось дождливым. Крупные тяжёлые капли с грохотом стучали по аллюминевому козырьку балкона. Порывистый ветер раскачивал только что одетые в первую листву ветки берёз и тополей. Катя проснулась первой. Только что ушедший сон ещё не разомкнул её ресниц, но сердце забилось-застучало сильно и тревожно. Ещё ничего не понимая, она сжалась вся внутри. Явь возвращалась к ней, вытесняя окончательно утреннюю негу.
Аккуратно приподняла руку Андрея, выбралась из-под неё, перекатилась на край постели. Не шевелилась, старалась не дышать – не разбудить бы его. Он, встревоженный, во сне прошептал что-то и обнял рукой подушку. Подпихивая под себя, удобнее устраиваясь, словно прижимал к себе Катю. Она смотрела на него, не в силах отвести глаза. Любовалась. Улыбалась. Но внутри всё дрожало.
Выждав немножко времени, убеждаясь, что Андрей всё же спит, Катя соскользнула с кровати и на цыпочках вышла из спальни. В ванной оказался его халат – закуталась в него, как в одеяло. Оглянулась. Вокруг зеркала. Всё те же зеркала, отражающие её, куда бы она ни делась. Села на пол, как вчера, подобрав под ноги халат – так себя не видно. И застыла.
- Господи. Что же я наделала.
Реальность безжалостно вкатывалась, втекала в неё, оказываясь слишком жестокой, затмевающей такое зыбкое безвременное счастье, казалось бы, нескончаемую радость. Возвращался страх, опутывая её, как паутиной, в которую она невольно угодила.
- Что же я наделала?!
Катя вернула ему себя. Приучила, приручила, стала необходимостью, позволила впитать её, но ведь остаться с ним она не может! Вчерашний день, напоминающий праздник и пир душ и тел, закончился. Закончится и следующий. И ещё один. И наступит тот, в котором от неё убудут силы. И тогда дыхание смерти всё отчётливее будет слышно возле неё, нашёптывая уже совершенно другой лейтмотив. А что же будет с ним, с Андреем? Даря себя сегодня, она отнимет у него завтра больше. Она опять сломает ему жизнь. Потому что теперь точно знает, что он её любит. И каждодневно по крупице станет приносить ему горе, которое она не хочет и не смеет разделить с ним. Она оберегла родителей от этого горя. И теперь несёт его единственному дорогому человеку? Да что же с ней такое?.. Что же она делает с ним, с его жизнью?
Расслабилась вчера… Поддалась импульсу, безотчётному желанию. Соскучилась очень. Но разве это оправдание?
- Господи…
Обхватила голову руками, распластываясь на полу. Ей нужно уходить… Сейчас, сейчас же, пока ещё не поздно. Соврать про что-то или уйти тайком. Неважно, как!
Нет, нет, нет, врать она ему не может… Значит, тайком, пока он спит. Пока не поздно. Пока ЕЩЁ не поздно. Только бы подняться с пола и выйти. Это же не сложно.
- Щас, щас, щас…
Слёзы застилали всё, расплывались перед ней предметы. Подняться нет сил. Где же их найти сейчас, чтоб попрощаться? Да просто ни о чём не думать. Обо всём она подумает потом.
- Щас, щас…
Горечь неизбежного ввернулась ей под кожу с новой силой. За эти несколько минут сделала её несчастнее, чем это было в самый трудный день. Идти на поводу слабости своей – принимать потом двойную расплату…
Поднялась, держась за стенку. Не взглянула в зеркала. Утёрла рукавом халата слёзы. Неуверенным шагом тихонечко вышла. Ей нужно вернуться в спальню. Там остались её вещи. Ей нужно в последний раз вернуться, чтобы уйти. А обо всём остальном она подумает потом, потом... Сейчас – на ногах бы устоять, удержаться.
Прислушалась – за дверью спальни тихо. Значит, Андрей ещё спит. Осторожно приоткрыла дверь и быстро вошла.
- Катька…
Она вздрогнула и невольно пошатнулась. Андрей улыбнулся и протянул к ней обе руки:
- Катька моя. Иди ко мне. Я уже соскучился.
-Анд…рей… Я…
- Да знаю, пить ходила, да? Ну иди, иди ко мне.
Дождь беспощадно барабанил по металлу, отлетая брызгами на балконное стекло. Распахнулась створка рамы. В неё тут же влетел ветер и своими внезапными порывами стал яростно трепать какую-то клеёнку на ящичке у самых перил. И она оранжевым лоскутком рвалась во все стороны, готовая вылететь из-под цветочных горшков и кружить пленницей по полупустому балкону, поднимаясь и оседая на пол. Андрей обернулся на окно и улыбнулся, всё так же протягивая к Кате руки:
- Видишь? Ветер тоже просит. Ну? Иди…
Кате опять ничего не видно – перед глазами белая пелена от выступивших слёз – предателей. Быстро моргнула и растерянно улыбнулась ему.
- Нет…- замотала головой. Я… Андрей…
Внутри единственная мольба: «Господи, помоги!»
Жданов легко выпрыгнул из-под одеяла и через секунду оказался возле неё. Обнял, нежа в руках, как котёнка. Прижался щекой к её макушке, пряча свою улыбку в её волосах.
- Катька… Как же хорошо. Как хорошо мне с тобой. А я соскучиться успел, пока ты там ходила где-то…
Катя сжалась и не дышала, проглатывая слёзы. Андрей будто бы не замечал, как она напряглась. Продолжал, гладя её по спине, чуть раскачивая, как бы баюкая в объятьях:
- Вот теперь так всегда будет. Да, Кать? Такое счастье!.. Вот так теперь всегда…
Он ничего не замечал пока, поглощённый своей радостью. Умиротворённый, расслабленный и тянущийся к ней.
«Господи!..»
Катя не шевелилась, не поднимала рук, так и стояла - застывшая, оцепеневшая. А внутри всё рвалось на части.
И Андрей тут же спохватился. Почувствовал неладное. Чуть отстранил её. Обнял ладонями лицо.
- Кать. Ты что? Ты… плачешь? - В его глазах удивление, настигающее волнение, перерастающее в животный страх. – Что случилось? Кать…
«Что случилось?..»
«Что случилось?..»
Слова его звучат эхом в её голове, причиняя физическую боль. Не выразить, не объяснить, не обмануть и не двинуться с места. Тело как парализованное. Она видит перед собой только его испуганные глаза. Понимает, что боится он только одного сейчас – что плохо ей было или случилось что-то с ней, пока он спал. «А не сейчас, Андрей, случилось!..»
И ей надо признаться, причиняя ему боль. Умышленно сделать больно и решиться на это. Даже, обманув, знать: ему станет больно. Но меньше, легче, чем потом. Надо сказать, что ей пора идти. Вот только глубоко вздохнуть и броситься в омут, бездну, в пустоту, как с парашюта. Она же умеет так. И она должна так. Ради него теперь должна!
«Ну же, Пушкарёва! Ну же! Давай! Сейчас! Ну?»

Да не может она уйти сейчас!!! Всё трясётся, содрогается внутри в предыстерике и шоке от вынужденного поступка. Не объяснить не может, не отстраниться от него и не оторваться! Она не может вообще теперь оставить его! Такого счастливого и тут же – перепуганного. Такого по-детски доверчивого и опьянённого любовью и обретением её, Кати, и тут же – опасающегося новой потери. Она не может сейчас уйти ради него. Видит Всевышний, она хотела, но она не может! Она слабее перед ним, собой, чем казалась самой себе.
«Господи! За что же ты так со мной?..»
Ноги ватные, тело под стать им тут же сдавалось тоже, обмякая. А перед ней всё те же его перепуганные глаза.
- Я… - не узнала своего голоса и обхватила Андрея руками. Что есть силы. Прижалась, сжала – не оторвать. Нет, нет, нет, не отпустить теперь. Невозможно… - Не плачу. Ты что… Ну как ты мог подумать? Мне просто… надо позвонить.
- Папе, да? – в голосе Андрея недоверие и огромное желание, чтоб это и только это было причиной её расстройства и горьких слёз.
- Не ему.
- А… А кому? – задохнулся от ударов сердца, сам не понимая, почему ему так страшно. Но тут же опомнился, застеснялся собственного натиска и такого заявления на собственность. – Да, прости, - засуетился. – Да, конечно.
- Андрей… - чуть отстранилась от него сама, чтобы снова видеть его глаза. Теперь ей так легко смотреть на него, и это просто необходимо. – Кольке, - поняла, что вводит его в большее замешательство, но продолжила. Каким-то внутренним чутьём определяла сейчас, как выйти ей и вывести его из такого напряжения. Улыбнулась, – он не должен видеть грусти. - А… папе не могу пока звонить.
- Почему? – насторожился Жданов.
- А я в Париже, - удалось улыбнуться и даже заигрывающе теперь смотреть на него
- Вот те новость, - нахмурился Андрей. – Так. Сядь, пожалуйста, и расскажи мне всё.
- Да нечего рассказывать…
- Катя.
- Я … - вот теперь совсем легко говорить любую правду. Особенно когда он всё ещё встревожен. Особенно когда сейчас нужно обязательно перевести его внимание с её ещё влажных глаз. – Я… просто живу не дома.
- Где ты живёшь? – Андрей не отставал. Рассматривая Катю, крепко держа за руку, он намерен был узнать всё и сейчас. Страх отступал от него.
- Ну, хорошо…- вздохнула она. – Мне Коля снимает комнатку. Я сейчас живу одна. Ты веришь мне? – опять заволновалась. Коснулась ладошкой его щеки.
- Конечно, - кивнул Андрей. – Но почему? Повздорили с отцом?
- Ну… да, да, - согласилась Катя, радуясь такому предположению.
Жданов притянул её к себе. Вздохнул прерывисто и с облегчением, как вздыхают маленькие дети. Вот в чём дело. Уф… Да, что-то с нервами у него, что он так за что-то испугался. Или слишком теперь боится не просто потерять, а вообще отпустить от себя?.. Обнял её, целовал и целовал в макушку, прислоняясь то одной, то другой щекой.
- Напугала ты меня, Катюш... – переводил дух. - Дурочка моя. Любимая. По такому пустяку – и плачет… Да помиримся мы с папой. И я, и ты. И всё хорошо будет теперь. Вот увидишь. Я никуда не отпущу тебя, Кать. Ты слышишь? Никуда не отпущу.
Она опять затихла. Ослабевая в его объятьях, сдаваясь ему, себе, судьбе. Да, она слабее, чем казалось. Да, это так. Значит, пока так и будет. А потом она снова станет чуточку сильней. Потом. Может, завтра?..
- Там… - вздохнула, прижимая к своей щеке его ладошку. – Там вещи. И ещё мне взять… надо.
- Сегодня?
- Сегодня.
- Ну так поедем, Кать!
Не улыбался он – сиял. Светился. Был преисполнен сил. И нереально, невозможно погасить этот только что зажегшийся в нём свет. Она не может, права не имеет.
- Да. Поедем.


…Он вёл машину одной рукой. Во второй держал ладошку Кати. Словно она сбежит, выпрыгнет на ходу или растворится в салоне автомобиля. Катя прижималась к его плечу. Ехали молча. Единственное, что спросил Андрей, было про работу в ресторане. Катя сразу не нашлась, что ему ответить, и решила отделаться простым «не подошло», переводя разговор на Зималетто. Андрей охотно рассказывал о делах, а она не вникала в содержание его рассказа. Судьба дарила ей второй счастливый день. И она с благодарностью его принимала. Прислушалась к себе – только слабость да чуть кружится голова. И это тоже счастье, что ей и физически неплохо. Взглянула на Андрея – он даже говорил, продолжая улыбаться. Да. Она подарит ему ещё один такой же радостный день. И ничего ей в этом теперь не помешает.

После светлой квартиры Андрея комнатка казалась тёмной и убогой. Даже запах в ней какой-то затхлый. А ведь привыкла к этой комнатке, считая даже домом. Надо же, как всё теперь иначе…
- Ты здесь живёшь? – нахмурился Андрей.
- Ага, - улыбнулась Катя. – Миленько и со вкусом. Не находишь?
- Не нахожу, - покачал он головой, озираясь. – Похоже на берлогу. Или нору, - сам улыбнулся. – Ты пряталась в этом бомбоубежище от всех?
- А я привыкла, - чуть с вызовом.
- Ну, значит, будем отвыкать, - притянул её к себе, поймав за руку. – И будем привыкать к другому. Да, Катюш?
Ничего не ответила – кивнула. Осторожно высвободилась из его рук. Удержал, не выпустил.
- Кать… А этот… Зорькин тоже здесь прятался с тобой?
- Ты что! – рассмеялась и сама прильнула к нему. – Колька просто друг. Ты же мне веришь?
- Верю, верю, - неуверенность в голосе всё же выдавала новые приливы ревности. – Кать… Ну а получше что-то этот… ДРУГ не мог найти?
- Да не было времени на это. Зато посмотри, какие заросли за окном. Знаешь, как красиво было бы тут… летом? – опять заигрывала с ним. Ей нравилось сейчас с ним это делать.
- Ага, ага, - кивнул Жданов. Пусть будет. А у меня тебе понравилось?
- Да, очень.
- Ну, вот и хорошо, - обрадовался. – Ты собирайся, Кать.
- Андрей… А может, я тут пока?.. А мы… - опять играла с ним.
- Катюш, - вздохнул он, - ну мы же взрослые люди?
Сказал так серьёзно, взлохмачивая и без того взъерошенные волосы, при этом становясь похожим на шаловливого подростка, задумавшего очередное хулиганство. Ревность всё ещё бродила в нём.
- Да, - хмыкнула, не удержавшись.
- Ну и Зорькину твоему зачем какие-то деньги кому-то там платить?
- Да, - кивнула она опять послушно, не в силах оторваться от него.
- Ну значит, собирайся, Кать!
- Есть! – приложила ладонь к виску, отдавая честь. Больше не хотелось поддразнивать его.– Да, я быстро.

…Андрей прошёл на кухню. Осмотрелся. На плите коричневый чайник с одним отбитым боком… На деревянной раме снизу вместо ручек голые железные штыри… На полу выцветшие квадратики линолеума… На столе аляпистая скатертёнка, уставленная какими-то пузырьками и колбами. Оглянулся на дверь – Кати не было. Воровато взял один пузырёк.
«Настойка валерьяны».
Поднёс к носу и чихнул.
- Что за гадость!
В колбочке красовались крохотные жёлтые таблетки.
- Нош-ка, - прочитал он и нахмурился. Перечитал ещё раз: - Но-шпа. О, боже. Это что ещё за зверь?
Прислушиваясь к шороху и шелесту, раздающемуся из комнаты, перечитал остальные названия таблеток.
- Кать!
Она тут же возникла на пороге с охапкой собираемых вещей.
- А зачем всё это?
- Это?.. – Смутилась, замешкалась, растерялась. Но тут же улыбнулась ему. – Это когда голова болит. Ну, бывает же?
- У тебя бывает?
- Да, но очень редко. Хочешь – помоги мне, - кивнула на пакетик, засунутый между стенкой и газовой трубой. – Сложи всё это вон туда, а? Можешь?
- Конечно.
Когда Андрей вернулся в комнату, Катя сидела за компьютером. Как только он приблизился, она кнопкой выключила аппарат. Что-то странным показалось Андрею в этом действе, но он никак не мог сообразить, что не так. И не до размышлений сейчас – сумка собрана. Катя улыбалась ему и разыскивала карандаш и лист бумаги – написать записку Коле. Жданов деликатно решил не мешать и вышел на балкон.
Пахнуло сыростью и бензином. Балкон днищем почти утопал в грязи. Голые ветки одинаковых – всех как один - деревьев лезли в стекло, будто протянутые просящие руки. Неприятная картина. Кроме одного, среди всей этой черни, голытьбы и грязи, выделяющегося на фоне всего: на маленьком пригорке распустился ярко-жёлтый маленький цветок. Вокруг него – клочки ещё неровной и несочной бледной травки. Взгляд невольно приковался к этой жёлтой шляпке маленького цветка. Он – словно жизнь среди коричнево-серой жижи прошлогодних остатков былого буйства природы.
Ну и местечко подобрала себе Катька… Вернее, этот… который друг её! Уж лучше бы в ссоре, да с отцом…

Во дворе она замешкалась. Оглянулась на свои оконца. Оглянулась на машину Жданова. Пальцы теребили пуговицу на плаще.
- Кать, ты что?
- Нет, всё в порядке.
- Ты о чём-то сожалеешь?
- Что ты, нет…
В машине Андрей опять заметил какое-то волнение Кати. Несмотря на то, что она улыбалась ему, что опять заинтересованно расспрашивала про Зималетто, что-то в ней было не так… Спрашивать ещё раз он не решился – только снова держал её за руку, перебирал её пальцы, как можно осторожнее ведя автомобиль. Домой он внёс её на руках. Никогда ранее не замечая в себе такой сентиментальности, вдруг подхватил её у лифта и понёс. Совсем сошёл с ума от счастья?..
- Вещи-то! – смеясь, воскликнула она.
- Подождут. Потом...
В прихожей долго целовал её, не отрываясь взглядом от лица, глаз, прядок на щеках. Шептал ей в губы что-то про любовь – он ничего не помнил: плыл, плыл, как лодочка в быстром ручейке-потоке долгожданных ощущений. Она плыла за ним, вздрагивая и поверхностно дыша. То вонзаясь ноготками, то поглаживая его спину. Он не помнил, что когда-то был таким счастливым. И это счастье хотелось длить и длить. Постоянно.

Зазвонил мобильный, и они оба вздрогнули.
- Что-то это мне напоминает, - улыбнулась Катя, переводя дух.
- Это я виноват… Не отключил его…
- Подойди…
- Не буду…
- Андрей… Подойди. Мало ли что…
Доставая из нагрудного кармана мобильный, не выпуская Катиной руки, Жданов тяжело вздохнул.
- Да, ма.
- Андрюша! – раздалось из динамика на всю прихожую. – Что случилось? А, сынок?
Катя чуть отстранилась, но Андрей только крепче взял её за руку. Шепнула ему, что хочет пить и сама всё найдёт на кухне. Этот аргумент сработал, чтобы отпустить её, и Андрей, войдя в комнату, облокотился на камин.
- Всё в порядке, ма. Роман звонил вам?
- Да что Роман, что Роман! – нервничала Маргарита. – Ты объяснишь, что происходит?
- Прям сейчас?
- Ты издеваешься? Ну не завтра же!
- Хорошо, сейчас, - Андрей заглянул на кухню и улыбнулся Кате, жадно пьющей воду из его красной кружки. – Мы с Катей, ма. Сейчас, завтра и потом. Это всё, что я могу сказать - на сегодня. Я сейчас немного занят, ма. Ты прости. Поцелуй за меня и успокой папу.
- Папу? – голос Маргариты стал значительно тише. – Да папа вот уже который час отпаивает меня каким-то отвратительнейшим зельем! Вы сговорились? Одна я ничего сейчас не понимаю, да?
- Ма, - Андрей шепнул потише, - пожалуйста, всё потом. А лучше - когда я заеду к вам. Или …мы заедем.
- Андрюша… - всхлипнула Марго.
- Я люблю вас, ма. Пока. До встречи.

Нажав на отбой, Жданов глупо улыбался. Странное состояние варилось в нём – он чувствовал себя совершеннейшим ребёнком, у которого наконец-то сбылась заветная мечта. Он даже вёл себя как-то странно: всё время удерживал Катю возле себя, с трудом позволяя даже на минуты куда-то отойти ей. Так бы и ходил за ней по пятам, если бы полностью позволил себе выражать свои желания. Он знал, что любит. Но чтоб вот так – не знал.
Заглянув ещё раз на кухню к Кате, которая теперь мыла несколько тарелок, оставленных в раковине со вчерашнего дня, предлагая помощь и получив отказ, позвонил Роману. Предполагал, что обижен Ромка за всего лишь СМС об отмене путешествия, но и тут не размышлял, а просто набирал номер.
- У аппарата, - ответил на звонок Роман.
- Ромка! Ты?
- Нет, не я.
- А кто? – хмыкнул в трубку Жданов.
- Конь питерский! В пальто!
- Ромка, ты прости, что так вышло. А? – начал Жданов с главного.
- А как вышло? Или ты считаешь, что я что-то понял из твоего «Ромка, не лечу. Прости»?
- Ну прости, правда, - Жданов постарался стать серьёзным. – Обругай, если хочешь. Но не сейчас.
- А сейчас ты кувыркаешься в постельке с очередной Клавой или Фросей? А, нет! – шипел в трубку Малиновский, предвкушая, что он угадывает, в чём дело. – Кирюшку пожалел?
- Я с Катей, Ромка.
- Ч…то?
- Я с Катей. А об остальном – потом.
- Жданов! Что? Ты слышишь? С кем, с кем ты?
- Ты прости. Потом!..
Отбой. Погас экран мобильника. Но новая, светлая жизнь у него теперь только загоралась. Он верил в это. И не представлял теперь ни для Кати, ни для себя иного.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #12 : Июль 05, 2017, 11:13:13 »


17.

Третий, четвёртый, пятый день счастья… Катя уже безмерно благодарна всем и вся за эти дни. Скрывать плохое самочувствие ей удавалось. Оно как раз приходилось на утро, когда Андрей уезжал на работу. Ей, только что выныривающей из сна, требовалось время, чтобы собрать себя, привести в порядок, настроиться на нужную волну. Так, как настраивают радиоприёмник: при повороте ручки он сначала трещит и шипит и только потом начинает издавать мелодичность, - на радость обладателю сей вещицы.
Андрей был тоже обладатель. Но всей её – души, тела, сердца. Она добровольно отдавала всё в себе ему, становясь во сто крат счастливей от его счастья. Она и любила его теперь как-то иначе. Не сильнее, нет, и не ярче. Катя словно повернулась на него, отворачиваясь от себя при этом. И сколько ж нового увиделось ей вдруг! Как он просыпается и засыпает. Как наспех или не спеша ужинает. Что выбирает из одежды. Как хмурит брови или улыбается. Как нервничает или расслабляется. Как торопливо или медленно с ней говорит. Она всё это видела и замечала раньше – ей всегда было интересно наблюдать за ним. Но сейчас всё было для неё иначе: Катя ЧУВСТВОВАЛА, что стоит за каждым действием Андрея и почему так. Она как бы видела его изнутри. И теперь ни одно его движение или слово не искажалось, не удивляло, не вызывало непонимания. Надо же… Для этого всего лишь надо было отворотиться от себя и повернуться на другого. А себя – только настраивать, как радиоприёмник, на нужную волну.
Несколько раз Катя вводила его в недоумение – не получалось скрыть, как закружилась голова, да и слишком резко спрятала расчёску, на которой путались клочки волос. Но ей удалось его успокоить, отвести любые подозрения. Интуитивно за эти несколько дней она научилась переключать его внимание с себя: совершенно правдоподобно рассказывала ему на его «Всё ли в порядке?», что волнуется, стесняется, привыкает к новому дому. А потом сама целовала его, нежничала с ним, прижималась. И он тут же таял и растворялся в этой нежности, совершенно обо всём забывая. «Обошлось», - с облегчением вздыхала она после и благодарила за ещё один подаренный ей день. И старалась не думать о том, будет ли одарена следующим.
Старалась, но у неё плохо получалось не думать о том, что дальше. Вместе со счастьем в ней поселился ужас, отнимая всё больше и больше покой. Да, это сейчас у неё получилось - убедить Андрея не встречаться ни с её, ни с его родителями. Да, это сейчас удалось скрыть слабость, головокружение и отсутствие сил уже ближе к вечеру. Да, это сейчас тональный крем скрывает под глазами сине-жёлтые круги. Но что же дальше, когда ей ничего больше не удастся?
Молча плакала без слёз, лёжа лицом в подушку, пока Андрей был на работе. Но потом приказывала себе подняться и работать. А потом встречала его с улыбкой, - усталого и счастливого, за день соскучившегося по ней. Рядом с ним всё становилось каким-то неважным, нестрашным и несущим радость и покой. Рядом с ним она жила. И благодарила за эту жизнь - пусть на самом деле и на грани.
Каждый день виделась с Колькой, по утрам. Тот приносил работу, забирая уже готовое, но больше приходил по одной единственной причине – переживал за неё. Он мало расспрашивал о том, как она живёт. Колька больше молчал и всматривался в неё, а Катя говорила и говорила, шутила с ним, бодрила, успокаивая его. Да и себя – тем же.
Сегодня была суббота, выходной, и они не встречались. Андрей уехал по делам, и Катя позвонила Зорькину сама: лучше так, чем воровато прятать телефон, пищащий от смс-ок друга. А писать он начал ей уже с утра, настойчиво прося звонка.
- Ну, как ты там? С отчётом что-то? Что ж ты так трезвонишь-то…
- И тебе доброе утро, Пушкарёва.
- Ну прости, прости, - стушевалась. - Нервничаю немножко. Андрей может вернуться в любую минуту. А я бы позвонила тебе немного позже, когда пошла бы в магазин…
- Ну да! Коне-е-е-ечно! – съехидничал Зорькин. – Меня же можно показать по графику и плану, согласно штатному расписанию…
- Ну что ты несёшь, а, Колька! – вспыхнула мгновенно, поднялась с кровати и плотнее закрыла в спальне дверь. – Ну как ты можешь, а? Ты же знаешь, что… Ты всегда можешь приходить! Только сам не ходишь!
- Да ладно, ладно, пошутил. Сам, да. Чего так нервничать-то? Из-за пустяка…
- Да как же ты…
- Ну всё, сказал же – пошутил, - оборвал Катю Зорькин. – Я быстро и по делу. Для начала – как ты?
- Ничего. Всё хорошо. Живу, - улыбнулась. И опять скрыла, как темнело утром в глазах и болел живот.
- Понятно… - многозначительно ответил тот, по привычке вслушиваясь в голос подруги, снова делая вид, что ей поверил. – Это хорошо.
- Случилось что-то?
Зорькин чуть помедлил, тяжело вздохнул.
- Дай слово, что не убьёшь.
- Господи… Что случилось? Ну? Говори!
- Что случилось… - передразнил её друг. – Дядь Валера за каким-то бесом аж в восемь вышел мыть ваше авто. Вот не спалось же человеку! И это в выходной!
- И? – Катя глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение.
- Вот те и «и». Не мог же я при нём в подъезд войти! Когда я влез в почтовый ящик, он уже был пуст.
- Колька… Да может, в этот раз не было там ничего? – сердце замерло в надежде пустой паники друга, обещавшего ежедневно проверять корреспонденцию у Пушкарёвых, дабы отловить редкие, но всё же поступающие письма из поликлиники, - с просьбой их посетить.
- Как же… Было!
- О, господи…
- Да не переживай ты так, Катька, - теперь заговорил чётко, быстро и серьёзно. – Через час позвонила тёть Лена. Узнала, как дела. И как у тебя тоже. А между делом похвалила наше здравоохранение. Вот, мол, заботливые какие, - переехали и адрес сообщили. Значит, было опять письмо. И только с новым адресом. Ну? Чего ты там примолкла? Обошлось ведь… - выдохнул в трубку.
- Ты… уверен?
- Я уверен.
- Ну что за дураки! – по-детски всхлипнула Катя, вытаскивая наружу сконцентрированное за несколько минут напряжение. – Чего они всё пишут и пишут? Только дёргают людей! Сначала, чтоб явилась. Теперь вот это! Переехали, и пусть! Кому надо, сам найдёт их! Ну сколько можно?!
- Катька, послушай, - начал осторожно. - Они же могут и ещё писать. Ты бы сходила к ним…


…Андрей вошёл на цыпочках, осторожно поворачивая ключом в замкЕ. За спиной прятал букетик хризантем. Он вернулся слишком рано – удалось быстрей закончить дела – специально не звонил домой, - хотел обрадовать внезапностью. Да и Катя могла ещё спать. Она с трудом по утрам вставала.
Нет, не спала, - из спальни раздавался голос. Андрей быстро скинул куртку, ботинки и прокрался к двери. Вот сейчас он дождётся, пока она закончит разговор, приоткроет дверь, а вместо себя просунет голубые хризантемы…


- Ты опять? Лучше сознайся, что ходить туда устал. Тогда я сама по утрам буду! – продолжала Катя.
- Да не устал и буду! Я же обещал тебе. Не в этом дело! И успокойся ты! Я не про это… Тебе бы надо туда сходить… Да и мы невольно проколоться можем. Видишь, как дядь Валера…
- Никуда я не пойду!


…Андрей прислушался. Голос Кати приглушённый, но сильно выдающий её волнение и даже гнев. Отложил цветы на кресло. Снова вернулся к спальне.

- Я просила же тебя не говорить об этом! А они отстанут, вот увидишь! И забудут. Ну зачем им ещё писать? Справка у меня. Всё, что хотела, я уже взяла. Сказала им, что ничего мне больше не надо! Пожалуйста, Колька, - взмолилась. – Ну походи к моим ещё чуть-чуть… Ты обещаешь мне?

Андрею ничего не слышно – Катя перешла на шёпот. Он невольно прислонился ухом к дверному полотну. Что-то странное было в этом разговоре… Сначала показалось, что Зорькин обижает её. Но нет – у них какие-то спорные дела, личные, о наличии которых он не знает. Стоять и слушать обрывки разговора – как-то не по себе. Можно же спросить её, и она всё расскажет. Нет между ними тайн. Но Андрей уже который день почему – то чувствовал иначе…
…Она вдруг становилась напряжённой, как только он заговаривал о родителях – своих и Катиных. "Стесняется", - думал он и соглашался сам с собой её не торопить. А после ссоры трудно примириться, да ещё прийти к Валерию с такими переменами в жизни дочери, как он, Жданов, - тоже нелегко. И тоже уступал Кате, не настаивал. Всё было бы логично и объяснимо, если не одно но: улыбаясь и подавая ему надежды, Катя словно чувствовала внутри себя, что этого никогда не случится… И первое сомнение поселилось в Жданове: может, Катя не уверена в нём? А может, Колька – не просто друг, а друг, ещё и имеющий на неё виды? Или есть ещё какой-то друг, который вовсе и не друг, о котором знает Зорькин? При этой мысли в мёртвой хватке сцеплялись зубы. Но он молчал, сдерживал себя. Слишком велико было счастье обретения, затмевающее все эти возможные неточности и недоразумения. Им нужно время для того, чтоб научиться чувствовать и понимать друг друга. И этого времени теперь – уйма. Или это он так сходил без неё с ума, что теперь боится потерять, вот и мерещатся ему всякие небылицы?..
…Она вдруг и внезапно начинала вести себя неестественно решительно и даже смело. Явно уставшая после работы, явно желающая отдохнуть, сама же предлагала Андрею куда-нибудь сходить. И никогда не отказывала ему, если он не сразу понимал, что она устала. Катя словно бросалась на амбразуру, доказывая ему и самой себе, что может много больше, чем на самом деле может. Никогда ранее Андрей не замечал за ней такого.
А вчера… Она не закрыла дверь в ванной, умываясь и причёсываясь. И он вошёл. Повернул к себе, обнял. Вместо ответного объятья Катя напряглась и что-то спрятала за спину. Андрей не стал акцентироваться на этом, но как бы случайно провёл по её спине рукой. В её зажатом кулачке была расчёска. Списал это действо на случайность, но почему-то запомнил – из-за резкости движений и страха в её глазах.
И вот теперь из-за двери спальни слышатся обрывки тоже странного разговора.
Справка…
Ходить куда-то…
Обещанье…
И всё это с ним, другом этим, который просто друг.
«Что же ты скрываешь от меня, Катенька?..»
Уже забыв про неловкость этого действия, как подслушивать, Жданов вплотную приник к двери.


- Спасибо, Колька. Да нет, спасибо тебе. Что бы я без тебя… Конечно, убрала. Куда? Да в сумочку. Так и не вытаскивала ни разу. Чего мне любоваться на неё? Ну, мне пора… Да, всё хорошо… Да, не жалею. И люблю его, очень… Я позвоню тебе в понедельник. Да, сделаю, конечно. Там пару данных не сходились, и я…

Чем больше вслушивался Андрей в тихий голос Кати, тем точно больше ничего не понимал. Невольно оглянулся на вешалку в прихожей. Туда, на самый дальний крючок, Катя вешала сумочку.
Не жалеет…
Любит…
И, значит, всё это обсуждала с ним, который просто друг? Или не его обсуждала? Или не его любит?
Мысли закипали в голове, как варево в огромном чане. С каждым словом Кати он вообще переставал что-либо понимать. Или начинал чувствовать себя параноиком, который усложняет всё и всего боится. Медленно, вливаясь, как тонкий ручеёк, в нём снова нарастала вязкая тревога. И ревность. Он так и не мог избавиться от ревности к этому просто другу. Несмотря на то, что верил ей. Во всём.
…Катя продолжала говорить о работе. Потом начала прощаться с Зорькиным. Что-то спрашивала про завтра. Андрей на цыпочках отошёл от двери. Она не должна знать, что всё это время он был дома. Почему не должна – не понимал, но именно так сейчас почувствовалось. Взял цветы и попятился в прихожую. Схватил пальто, ботинки и босиком вышел из квартиры. Он через пять минут вернётся. Довольный и соскучившийся. Улыбчивый и счастливый. К ней, с работы.

…Остаток дня и вечер они провели дома. Жарили картошку, из маринованных огурчиков и помидорок выкладывали смешные рожицы на тарелках друг у друга. Из спаржи прямо на столе выкладывали предложения, задиристые вопросики и такие же ответы. Смеялись. Прижимались друг другу и нарочито как бы обиженно пересаживались по разные стороны стола. Потом долго целовались и играючи оттягивали поход в спальню, таким образом взращивая друг в друге желание, - уже безостановочное, до нетерпения…
…Нежились под невесомым одеялом и снова прижимались друг другу. Размякшие, расслабленные, шептали всякие глупые банальности, в первый раз пробуя называть не по имени, а по ласковым прозвищам или животным. Сошлись на «солнышке» и «котике». Долго хохотали…
А вечером, завернувшись в плед, смотрели какой-то боевик. Ни Катя, ни Андрей не вникали в содержание и даже в то, как он называется. Какая разница? Так уютно и блаженно под этим пледом. Когда она лежит на его плече. Когда он прижимает её к себе, иногда гладя по волосам, и едва заметно целует в макушку. Для счастья и покоя всего и требовалось-то – клетчатый плед и близкое дыхание друг друга. Так мало нужно для счастья…
К полуночи Катя уснула. Андрей аккуратно переложил её на диван, не перенося в спальню. Ещё долго сидел рядом, убеждаясь, что не разбудил. Утренний подслушанный разговор возвращался в память к нему, становясь только острее. Невольно обернулся на прихожую. Там, на дальнем крючке вешалки, должна висеть её сумка.

«Не смей, Жданов!»

Босиком пробрался в коридор, отстранил куртки и пальто: сумочка была на месте.

«Не смей, понял?»

Пальцы не слушались его и уже снимали сумочку. Она поддалась не сразу – длинная плетёная ручка запуталась в пуговицах и воротниках.

«Сдурел совсем?»

И вот чёрно-белый лаковый редикюль уже у него в руках. А сердце бьётся у самого горла, мешая дышать и глотать.

«Повесь на место! Не сходи с ума!» – надрывался разум, останавливая его.

Но тревожное сердце отстукивало  свой, никому не подчиняющийся такт: «Не мо-гу. Не мо-гу. Не мо-гу…»

Жданов обернулся на спящую Катю – она улыбалась, пригревшись.

«Господи, прости!»

Через несколько минут он был уже в ванной, наглухо закрывая за собой дверь и на всю мощь включая воду.
Через несколько секунд в пальцах скрипнул блестящий замочек.
Помада… Пудра… Пачка круглых розовых таблеток… Заколка для волос… Мобильник…

«Жданов!!! Остановись!!! Что ты делаешь, вор проклятый!!! Катя не простит!»

Но не остановить что-то уже раскрученное внутри.
Зашипела молния внутреннего кармана.
Паспорт… Визитка Зорькина, который просто друг… Зелёная, сложенная в четверть, бумажка…

«Да нет тут ничего, параноик ты проклятый!»

Пальцы развернули лист. Перед глазами в колонках и строках замелькали цифры и непонятная аббревиатура.
- Ничего не понимаю… Что это? Из банка, что ли?
Глаза цепко впились в печать на верху листочка.
- Полик…ника № 24. Ж…нс… уст….ия… - дальше слова вырисовывались совсем нечётко. Жданов приблизил лист к лицу – бесполезно, не прочесть. Ещё раз скользнул глазами по строкам и колонкам – все эти символы и знаки напоминали азбуку Морзе или достойную шифровку американского разведчика. А внутри закипало всё – ведь именно в этом листке и заключался какой-то смысл. Ведь именно его Катя и прятала от него, свободно обсуждая с Зорькиным по телефону.
Жданов тяжело вздохнул. Как тяжело – чувствовать себя обманутым или жить в неведенье. А ещё тяжелее – доверять, зная, что в ответ не доверяют.
Но настанет утро. И может быть, оно рассеет весь этот заоблачный туман.
Через несколько минут сумочка уже опять висела на крючке. Самом дальнем. Слева.

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #13 : Июль 05, 2017, 11:35:22 »


18.


…Надо точно уволить этого хрЕнового работничка! Наверняка спал в своей сторожке! Да ещё и пил – морда перекошенная и помятая, с глубоким рубцом от складок подушки.
«Андрей Палыч, случилось что? Воскресенье…»
Убил бы этого нерасторопного медведя! И уже за одно то, что слишком много говорит!
Только в кабинете у себя Жданов отдышался. Включил монитор. Набрал в поисковике едва различимый ребус из ни о чём не говорящих букв.
«Искомая комбинация слов нигде не встречается» - сообщил экран.
- Идиоты тупоумные! Встречается! Вот она, передо мной!
Начал набирать по частям.
«Фоносемантический анализ фамилии, имени, ника, псевдонима, логина, слова, торговой марки, названия чего-либо. Подберите себе классный псевдоним для общения, знакомства, чата, любви!»
- Издеваетесь?!!
Аббревиатура из латинских букв тоже отсылала его не пойми куда: то в какую-то химическую лабораторию, то на сайты электрического проточного обогревателя, обещающего бесперебойно работать на благо своего владельца.
Выругался громко, нецензурно, звучно. Но поддаваться эмоциям сейчас нельзя. Сосредоточился. Предположил пропущенные буквы - поликлиника № 24 была всего лишь городской, обыкновенной. Быстро переписал адрес и вышел, не замечая от Потапкина ему вслед: «Вы всё?»
Единственная мысль крутилась в голове, спотыкаясь о зигзаги уже с утра измученных мозгов: поликлиника - болезнь. Значит, случилось что-то. Сейчас узнает. Вот только проберётся через заторенные улочки и переулки нескончаемым потоком машин и узнает всё…

…Выгуляв себя до почтового ящика квартиры Пушкарёвых (и в этот раз почти на рассвете), Зорькин благополучно отправился досыпать. С одной стороны, это было очень хорошо, что подруга забыла оставить в регистратуре номер телефона. Узнал бы всё дядь Валера, и не жить бы им обоим. С другой – плохо. Не отвертелась бы подруга от родительской помощи и заботы. А там – глядишь бы, и… Вдруг… Но… Что делать ему, Кольке, потом? Как объясниться и оправдаться? Как помочь ей одному ему, когда он всё, что только и умеет, - так же, как она, перелистывать интернет-страницы, работать от зари до зари, чтоб были деньги, да исполнять любое её пожелание, случайно иногда слетающее с губ? Хоть бы Жданову призналась. Хоть не велика и трясогуска, мнящая себя орлом, да с ним вдвоём им было бы точно легче… Но разве Катьку можно в этом убедить? Упрямая какая… Обременить боится. Но ведь его же, Кольку, не обременяет. Ни в чём. Нет. И тот выдержит, не треснет. Ведь любит же она его. Или не уверена, что он её любит?..
Сон медленно обволакивал ресницы, путая мысли и думы в единый сплошной клубок. Ему снилось море. Волны шумели и с грохотом разбивались в мелкие брызги о прибрежные валуны. Синь воды сливалась с небом, слепила глаза. Он жмурился. А волны всё грохотали и грохотали о камни - сильные, свободные, сметая всё на своём пути. Обтачивая гранит. Звеня и оглушительно шурша между старым пирсом и раскачивающимися туда-сюда цветными катерками. Стучались об облезшие от краски борта. Звенели, вспениваясь и серебрясь на солнце.
Звенели…
Стучали…
Звенели…
- Ох… - Колька с трудом разлепил глаза. Явь медленно возвращалась к нему - стучали и звенели вовсе не волны, а в его собственную дверь.
Выждал несколько минут – видимо, мама снова заперлась на кухне и на всю мощь слушает «Маяк». Значит, открывать ему.
- Сейчас, сейчас… - нехотя поднялся, не с первого раза попадая ногой в единственный тапок, покоящийся под диваном. – Иду. Кого ж там так разобрало…
Повернул вертушку замкА, рванул на себя тугую, отсыревшую за зиму дверь, и…
- Вот чёрт! – машинально толкнул дверь обратно. Похоже, случаются в жизни чудеса – мысли умеют материализовываться. Но что-то сбилось в инфраструктуре телепатии – материализовались они совсем не так, как ему мечталось.
- Доброе утро, - Жданов выставил вперёд ботинок и точно так же толкнул дверь от себя. – А вы, я погляжу, не столь гостеприимны.
-Я-то? – Зорькин всё ещё по инерции пытался захлопнуть дверь. – Не столь, не столь.
- Простите, но сейчас мне нет до этого ни малейшего дела, - Жданов наполовину пролез в образовавшуюся щель.
На шум и возню в коридоре вышла Колькина мать:
- Что здесь происходит? Коленька, это…
- Здесь? Это… это ко мне, ма, - он отступил назад, натужно улыбаясь, поправляя на ступне единственный тапок. - Сотрудник мой, бухгалтер…
- Утро доброе, - кивнул и вымученно улыбнулся «счетовод», поправляя воротник и пятернёй приглаживая чёлку. Руку Зорькину подал первым.
- Проходите, - изобразил Колька радость, - прямо и направо.
- Ага, - кивнул Андрей, быстро снял ботинки и ветровку, и пошёл за ним.

Как только комнатная дверь плотно закрылась, улыбки на лицах обоих разом искривились и сползли. Жданов без приглашения уселся в кресло. Зорькин наскоро убрал бельё и устроился на диване.

- Чему обязан? – начал Колька без предисловия.
- Я пришёл не ссориться. Я…
- Предложить работу? – хмыкнул Колька, перебив. Он нервничал. Ещё сам не понимал почему. Или, может, ему передавалось волнение внезапного гостя, то и дело теребящего в руках очки?..
- И не за этим. В общем… Вот, - Андрей достал портфель и вытащил оттуда зелёную бумажку. Молча протянул.
Сердце Кольки ухнуло и будто замерло. Он не сделал ни одного движения, тут же сжался, сгорбился, потупил взгляд. Пять секунд на размышление – зачем к нему пришёл Жданов, если … ух… если всё и сам знает? Или не сам? Или не знает? Но Андрей не отсчитывал эти секунды, продолжал.
- Я был с утра вот по этому адресу, - тыкнул пальцем в полустёртую печать. – От здания – одни руины. По Интернету тоже не нашёл. Но я точно знаю, что только ты мне всё сможешь объяснить.
- Ну да. Здание сломали. Старое оно. Пятиэтажка. А по постановлению мэра Москвы… Правда, пятиэтажки рядом ещё не… - оттягивал Колька время, теперь внимательно всматриваясь в Андрея.
- Бог бы с ними, - выдохнул тот, не обращая на этот бред внимание. - Что с Катей?
- С Катей? Странно. Мне казалось, что вам лучше знать, - с вызовом.
- Я ничего не понимаю.
- Ну как же, - Зорькин поднялся и пару раз прошёлся по комнате. От двери до окна. От окна до двери. – Ну хорошо, могу напомнить. На двести сорок первый день от Рождества Христова, в восемнадцатый день по лунному календарю вы с Романом Дмитриевичем составили великолепный бизнес-план. О том, как не украсть у вас фирму. Ну и о том, как привязать к себе…
- Перестань, - перебил Андрей. - Что было, то было. И прошло. Я не об этом.
Он снова протянул бумажку. Зорькин снова не протянул за ней руки.
- У, как всё легко у вас… Сегодня было, а завтра уже прошло.
- Да хватит уже! – Жданов тоже встал, перегораживая Зорькину дорогу. Тому пришлось опять опуститься на диван. – Всё не так. Мы с Катей обо всём поговорили. Она меня простила. Я люблю её. Но я не понимаю кое-что. Что это?
После снова и снова протянутой руки с этой зелёненькой бумажкой, в которой приговор, от которой сейчас опять во все стороны веет бедой, а маленькая неприбранная комнатка опять наполняется страхом и ужасом, леденящим кровь, ему уже не отвертеться. Придётся что-то отвечать. Но что? Выходит, Катя рассказала всё ему, а этот напыщенный петух просто не поверил?
Взглянул мельком на бланк, зная в нём все колонки наизусть:
- А я откуда знаю?
- Знаешь. И только ты.
- Откуда это у вас? От Кати?
- Нет.
Зорькин взял бумагу, развернул. Да, она. Вернул обратно Жданову.
- Откуда?
Мысли Кольки работали чётко и быстро. Только одна, единственная, никак не приходила ему - как сохранить молчание? Но Жданов не отступит. Слишком решителен его вид. И слишком он взволнован. Может, удастся обмануть его. И успокоить.
- Послушай… - начал Жданов, тяжело дыша и очень откровенно. – Мне больше не к кому пойти. Мне самому неловко. Да я бы никогда не пошёл на это. Но я… В общем, я чувствовал всё время, что с Катей что-то не то. Она всё отрицала. А я боялся. Не понимал чего. Но я… боялся! Думал даже, не паранойя ли у меня, - Жданов хлопнул себя по лбу и горько улыбнулся. – Но она…- осёкся. Как тяжело было говорить.
- Что – она? – Зорькин стал предельно внимателен. Ловил каждое слово из уст Андрея.
- Да не знаю, как сказать… Она как будто скрывает что-то. Она со мной и не со мной. Она будто бы пришла на время. Она любит меня, но она… как будто она собралась уйти! Даже вещи в шкафчик не раскладывает свои! И я не понимаю почему!
Об одном сейчас мечтал Колька: чтобы раздвинулись половицы пола и он бы провалился вниз. Чтоб не видеть Жданова, самого себя и точно не стоять перед выбором – признаваться. Но Жданов ничего не понимает. И это хорошо. Значит, у него есть шанс – остудить его, сместить акценты. Он не скажет правды. Но, может, именно в Жданове сейчас и спасение Катьки? Потому что… Потому… Колька с силой потёр виски. Жданов впился в него горящими, с лихорадочным блеском глазами, - не отступит, не уйдёт. Ситуация выходила из-под контроля.
- Я ничего не знаю…
- Перестань! Вчера я случайно услышал окончание вашего разговора с ней. Сначала я думал, что у Кати кто-то есть. И, может, этот «кто-то» - ты. Но не всё сложилось у меня в эту догадку. Выпала из предполагаемого эта справка. – Жданов встал перед Колькой, нависая над ним, и снова протянул бумажку. – Я чувствую неладное. Мучается она. Сама переживает! Случилось что-то? Она больна?
- Откуда эта справка у вас?
-Я её украл, – признался честно, не тушуясь и не раскаиваясь в содеянном. – Но сегодня я верну на место. Пожалуйста, скажи. Мне нужно знать.
Жданов снял очки. Опять надел. С силой протёр глаза под ними. Пальцы его дрожали. Он тяжело дышал. Он волновался за Катю - и только. Не так, как волнуются за неудачную попытку получения желаемой информации, а именно за Катю. Колька безошибочно это понимал. Сколько же раз он сам хотел всё рассказать Андрею! У него есть связи, деньги, положение. Всё то, чего нет у него самого. Но не мог нарушить обещание, данное подруге. Плевать на совесть, на данное слово, на честь, в конце концов! Не тот случай! Он знал, что, проговорившись, организует новую беду. И не мог решиться. Ради Кати.
- Я не могу, - признался так же честно.
В Колькиных глазах – слёзы. Или это блики от очков, на которых попадает утреннее яркое солнце? Или та беда слишком велика, которая стелется сейчас по пальцам, сотрясая их, по голосам, заставляя вибрировать и дрожать, и по сердцам, отстукивающим набат меж рёбер?
-Чёрт!!! - не выдержал Андрей, забывая, что они не одни в квартире. Рванул к нему и ухватился за воротник рубашки. - Да говори же ты, в чём дело! Чёрт!
Колька не отстранился, не отнял его рук - так и остался неподвижным.
- Сядь, - то ли попросил, то ли приказал Андрею. Голос – металлический, неживой. Тот покорно послушался его, уселся на диван, рядом. Через минутную паузу, глубоко вздохнув, начал: - Да, больна. Серьёзно.
- Чем?
- Онкологически.
- Ч…то?
- У неё саркома матки. Последняя стадия. Редкое заболевание.
- Онк… Сар… Последняя?
Колька не ответил. Сжался ещё больше, опустив голову почти до самых коленей. Очки упали, брякнулись о паркет.
- По… подожди… Нет, подожди! – сказало что-то за Андрея. Ничего не видящими глазами он впился в зелёный бланк, тыкнул в одну их колонок пальцем. – Вот это? Пос… ледняя?
Зорькин не повернулся и не ответил ему, продолжая горбиться. Не ослышался Андрей. И перед собой сейчас видит совершенно измученного человека, который только и делал, что держался, а сейчас размяк, сдался, прогибаясь под их с Катей общим горем. А он не знал. Ещё с утра он думал про какую-то любовь, в которой третий…
Господи…
- Когда? – не до складного вопроса.
- В марте. Стало ясно.
- В марте? – долго сосредоточиваясь на названии месяца и вспоминая, какой сейчас, Жданов тихо произнёс: - Апрель сейчас. Апрель?
- Да, - шепнул Колька.
- Кто… - задыхался, поднялся с дивана и зашагал по комнате, - …кто ещё об этом знает?
- Только я и Катя.
- Так она поэтому… ну… не дома, да?..
Колька едва кивнул.
- Что можно сделать?
- Ничего уже. Ничего. Вроде.
Замутило, закружило в голове - зимней вьюгой. Выстудило кровь, ввернуло иглами под кожу. Он поднялся и начал вышагивать по комнате, но чувствовал своих ног. Он что-то говорил, но не слышал голоса. Ему что-то отвечал Зорькин, но он не мог разобрать ответа. Солнечный луч, стелющийся по полу из-под коротеньких ситцевых штор остро заточенной стрелой, ослепил глаза - Жданов ничего не видел. Не понял сам, как рухнул на колени возле Кольки, слабыми руками хватаясь за его штаны.
- Что же вы… Что же она… Что же ты… Почему не пришёл и не сказал мне? Почему?!!
Он хрипел и уже не тряс Кольку, а за него держался. Чтобы не упасть сейчас. Чтобы продержаться.
- Андрей Палыч... Может… воды вам? – Колька чуть подтянул его в сторону дивана, пытаясь усадить.
- Чего-о-о-о? Воды-ы-ы-ы? О, господи! Да что же ты сидишь?!! – собрал себя, поднялся одним махом, увлекая за собой Зорькина, ставя на ноги и встряхивая, как грушу. – Собирайся!
- К…куда? – растерялся тот.
- Куда-то! В поликлинику эту! Нет, не туда - найдём другую! Больницу, или что там? Что ты сидишь?! Держи! – на минутку выпустил Зорькина, схватил со стула какую-то одежду и швырнул ему. – Ты что, не понимаешь? Время!!! Но сначала к Кате. Мы за Катей едем. Собирайся, я тебе сказал!
- Андрей Палыч, - попытался возразить Колька. – Я не…
- Ты не пойдёшь, да? Тебя хватило только на то, чтобы найти ей эту преисподнюю с окнами в помойку? А я? Я? Ведь всё время был же я!!! Значит, не пойдёшь?
- И вы не должны идти.
- Что?!! - Он полностью потерял над собой контроль и самообладание. Его несло и перешкаливало, он походил сейчас на сумасшедшего или одержимого, готового, не глядя, кинуться хоть под танк, хоть под нож. Он не мог ещё осмыслить только что услышанного – не верилось, не понималось, не оседало пока внутри. И не мог больше оставаться здесь, стоять на месте. Ему надо к Кате. Сейчас же и немедленно. – Тогда я сделаю всё сам!
- Нет! – вскрикнул Колька, делая шаг к нему, перегораживая дорогу к двери.
- Охренел?!! Сделаю и займусь сейчас же этим!
- Нет! – он вцепился в ручку двери, мёртвой хваткой, - не отодрать. – Сядь.
- Да отвяжись!
- Сядь, я сказал. Потому что я ещё не всё сказал тебе! То есть… вам...
Тяжело дыша, теряясь от такой вдруг смелости и решительности Кольки, Жданов подчинился. Отступил назад. Рухнул в кресло. Бросил под ноги портфель. Всё как во сне. И эта комната. И этот человек, перед ним стоящий. И всё случившееся. Ненастоящее. И перед глазами всё тот же туман – очки не выручают…
- Пожалуйста, успокойтесь. Вам так сейчас идти нельзя. И… к Кате нельзя с этим.
- Нормально всё. В порядке. Почему нельзя? – выдохнул, вытирая рукавом рубашки крупные капли пота со лба.
- Она осталась с вами при условии, что вы ничего не узнаете об этом. А я – слово дал.
- Ну что за бред, – едва дышал. – Вот ТАК как раз нельзя.
- И тем не менее. Как только она узнает, что знаете об этом вы, она уйдёт. От вас и от меня. И мы потеряем её. Совсем. И сейчас же. И даже помочь не сможем …
- Ну что за бред?..- повторял уже в полголоса. – Так не бывает!.. – уверял себя. - Вот почему она… Так не…
Перед глазами яркие точки – вспышки. За ними ничего не видно. Ничего не слышно больше – гулкий шум в ушах. Кто-то мельтешит перед ним, жестикулируя руками. Кто-то трогает его за плечо.
- …я принесу, сейчас… - продралось сквозь пелену сознания.
- Ничего не надо. Я пойду. Пойду.
Пил воду и не чувствовал влаги. Он ничего сейчас не чувствовал. Попытался встать – ноги будто ватные, немые. Мотнул головой - реальность не вернулась в прежних очертаниях.
- Подождите! Вам сейчас нельзя!..
- Я в порядке.
- И к ней нельзя! – взмолился Колька.
- Я понял. Понял всё, - болевой шок отступал, но всё ещё притупляя нервы. – Не волнуйся ты. Я пойду.
Колька шёл за ним до входной двери. Пока Жданов одевался, рухнул на калошницу, прислонился к стене. Силы тоже покидали его, но он держался, не растрачивая их на последние слова. Андрей заговорил первым:
- Спасибо. За всё, тебе. Я позвоню тебе завтра. Надо кое-что. Не могу сейчас, - виновато улыбнулся.
Зорькин так же молча замотал головой, но Андрей не обратил внимания.
- Ну? Давай, пока.
Протянул ладонь. Колька поднялся и протянул в ответ Андрею свою руку. Так и стояли, словно держались друг за друга. Несколько секунд.

…В машине слишком холодно. Включил радиатор. Наверно, не работает. Давно не был в сервисе, может, неисправна помпа…
Возле автосервиса недавно построили маленький магазинчик сувениров. Всё – ручной работы, начиная от открыток и заканчивая статуэтками и ювелирными изделиями. Они могли бы завтра поехать с Катей. Пока он договорится о починке, она побродит возле витрин. Нравится ей это – вчера купила большого серого зайца, сделанного из ниток. Теперь сидит он посреди дивана, в гостиной, и хитрая улыбка на его тряпичной морде каждый раз приветствует их…
Поднял голову – увидел в лобовое стекло вывеску «Цветы». Он так и не успел понять, что больше любит Катя: розы или хризантемы. Или герберы. Или флоксы. Поэтому он покупал ей всё и сразу, формируя разноцветный и очень странный букет. Она радовалась и целовала его, приподнимаясь на мысочках. Вот и сейчас он выйдет из машины и что-то купит ей…
А вчера он предложил передвинуть мебель. А лишнее вообще убрать или выбросить к чёртовой тёте. Потому что Катя случайно не удержалась на ногах и зацепилась за этажерку. Всё так неправильно в квартире у него! Но было наплевать – одному какая разница? Теперь всё будет совсем иначе. Они придумают с Катькой, как всё передвинуть или разместить. Или новое купить...
А позавчера они мечтали про их лето. Он настаивал на Англии – интриговал и заодно чуть-чуть пугал музеем восковых фигур Тюссо. Да и Темза летом хороша: множество небольших проливчиков за чертой города очерчивают острова. Почти необитаемые, ждущие своих Пятницу и Крузо. А Катька говорила про Сибирь. Ну хоть на несколько недель! Туда просилась, где прожила в детстве. И они, смеясь, расчерчивая иероглифами листки бумаги, пришли к соглашению - побывать и там и там…
А на следующей неделе…
А потом…
- Господи-и-и-и-и!
Андрей откинулся назад, на спинку кресла. Закрыл глаза. Слёзы сами по себе текли, просачиваясь через плотно сомкнутые ресницы. Капали с подбородка. Текли за воротник куртки.
- Не может быть…
Он оставался неподвижен.
- Так не бывает…
Сжал, что есть силы, угол сиденья.
- С ней. Не может. Такого. Быть. Ты слышишь? – обратился в пустоту. Если ты есть, ты должен слышать. Не может быть!!!
Заслонил лицо ладонями. Выл, всхлипывал, дрожа и сотрясаясь телом. Мимо шли прохожие. Кто-то постучал в боковое стекло: «Нужна помощь?». Не заметил. Ничего теперь не замечал. И как бежит, летит неумолимо время, превращая солнечное утро в серый полдень.

Час прошёл…
Два ли?
Сутки?
Вечность?..
Обтерев рукавом лицо, надел очки. Нажал на газ. Машина взвизгнула и поддалась. Остановился у первого попавшегося магазина. Протянул кассиру пятитысячную за бутылку Карсбриджа, не вспоминая про сдачу. Глотал жадно, из горлышка, на примагазинной недавно крашеной скамейке. Не унимало, не успокаивало, не брало. Почти целую бутылку виски оставил здесь же, на скамье. Обхватил голову руками.
Вперёд-назад… Вперёд-назад… Раскачивался и стонал.
- Вам плохо? – чей-то голос возле него.
- Нет, всё в норме, - поднялся и, не оборачиваясь, засеменил к машине.
- Катька… Катенька моя… Как же?.. – причитал, как одержимый. – Куда же собралась бы от меня? Не отпущу. И не отдам.

Полдень медленно сменился ранним вечером. Небо прояснилось. Остатки солнца поблёскивали в окнах и розовили облака. Он очнулся от звонка мобильного, раздающегося из кармана. Катя…
- Андрей, ты где?
- Я?.. – сдавило и кололо горло, как колотым стеклом. Не продохнуть. – Уже в пути. Еду.
- Я приготовила оладьи. Догадайся, с чем. Ну? Сможешь?
- С яблочным вареньем, - шепнул ей, чтобы только не молчать. Чтобы она сейчас ничего не поняла и не заметила в нём.
- А вот и нет. С творогом и мясом, - смеялась Катя. – Ты любишь так, Андрей?
- Да, я люблю. Я так люблю тебя. Я буду. Скоро. Жди.

Через несколько минут он, улыбающийся и бодрый, стоял на пороге своей квартиры. Впереди себя протягивал маленький букет тёмно-лиловых фиалок.
- Вот.
- Какая прелесть… - прислонила к лицу, загораживая до самых глаз. – Спасибо! Я скучала.
- И я, Катюш. И я старался очень быстро. Но сама понимаешь – в автосервис только попадёшь, и они из души три души вынут, - раздевался и мыл руки. Катя пошла за ним – как-то негласно принято у них так стало: невольно ходить друг за другом, не отпускать… Но она молчала. Чуть отстранившись, рассматривала его.
- Что, Катюш?
- Не понимаю. Наклонись.
Он послушно сдался и подставил для поцелуя губы. Она поцеловала, но сразу тронула прядь волос на его виске.
- Что это, Андрей?
- Это? – улыбнулся он. – Да стричься, видимо, давно пора. Оброс как леший.
- Нет… Как будто прядь седая. Белое на чёрном.
- Да что ты, Катька, нет, - подхватил за талию и вынес из ванной комнаты. – Это зеркала. Слишком много их. Вот и бликуют, пугают, чёрти что отражая...

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #14 : Июль 05, 2017, 11:57:13 »


19.


- Катя! Что ты делаешь? Оставь!
- Андрей… Да я хотела… Подставочку эту переставить вот сюда. Удобнее же так…
- Конечно. Но я сам. Давай её сюда. Куда поставить? Вот на эту полку?

- Чёрт… Куда ж он задевался? Ведь был же здесь…
- Катька, что?
- Да диск. Ну помнишь? Сборник всех мелодий. Вот вроде тут стоял…
- Я сейчас. Сейчас его найду.
- Да я могу с…
- Нет-нет, иди сюда, Катюш. Я сам его найду!..

- Я думал, что ты спишь!
- А я читаю, - улыбнулась. – Андрей, мне осталось только эти файлы разобрать.
- Не надо, Кать, - мягко потянул листы из-под её пальцев.
- Почему?
- Я не хочу, чтоб ты работала. Совсем.
- Андрей… - прижалась. – Да не могу я не работать! И тут совсем немножко дочитать.
- Работать буду я. А тебе не надо. Пожалуйста, Катюш!..
- А что же делать мне? – развеселилась.
- Любить меня, - серьёзно и отчаянно.
- А я и так тебя люблю…

- Андрей, а где чеснок?
- Отдай сейчас же эту адскую машинку! – выхватил из рук чесночницу. – Я сам.
- Тебе понравилось готовить? – лукаво и с азартом.
- Ага. Всегда любил. Ну? Что ещё? А лук сюда порезать?

- Катька, может, не пойдём в тот бар?
- Почему это?
- Да поздно вроде… И дождь вон – только сильнее стал.
- А зонтики на что? – недоумённо.
- А по телевизору сейчас… - интригующе, придумывая на ходу. - … «Не родись красивой». Говорят, отличный сериал!
- Я не люблю мыльных опер! – рассмеялась. – Ну ты что, Андрей! Мы ж собирались. Тебе там нравилось. А?
- А может, всё же… завтра?..
- Ну не ленись. Идём!

- Что случилось?!! Катька, что?!!
- О, господи…- вздрогнула. – Ты напугал. Пока тебя ждала, читала и уснула, - виновато улыбаясь.
- Так, значит, всё в порядке?
- Ну да… Конечно. Да… А что?
- Прости, любимая. Разбудил тебя? – вжал в себя, устраиваясь на диване рядом.
- И очень хорошо, что разбудил. Ужинать будем. А потом…
- Ну не уходи… Побудь со мной. Всё потом…

- А я сегодня хотела позвонить твоему отцу. Поговорить бы надо.
- О чём?!! – на вздохе, падая в кресло.
- Да я… Да спросить просто, как дела, как новые поставки и… Андрей, что с тобой? Чего ты испугался?
- Ты что, Катюш, - притянул к себе, старался не смотреть в глаза. – Просто… Ну их к чёрту – поставки эти. Обойдутся и без нас. Пока. Мы же так решили?
- Ты решил, Андрей, ты, - чуть встревоженно. – До сих пор не понимаю, почему ты взял отпуск в Зималетто. Сейчас, когда такой ответственный период. И я бы помогала. И мы бы…
- А я хочу быть с тобой, и только. И целый день. Не возражаешь? – ласкал губами и дыханием, выводя последние остатки мыслей о работе и делах.
- Да… С тобой…

- Катька, ну почему ты опять встречаешься с ним на улице?
- Андрей… Мне нужно передать вот этот файл. Я быстро.
- Не то! Не надо быстро! Почему на улице, а не тут?
- Ну не заходит Колька… - растерялась на пороге коридора. – Да и зачем?..
- Ты передавала ему, что он может приходить когда угодно?
- Да, конечно.
- Давай-ка я сам позвоню ему, - потянулся за своим мобильным, но быстро опомнился. – Номер скажешь?
- Ты что…- в недоумении округлила глаза, - … не ревнуешь больше?
- Именно ревную, - слукавил, почувствовав, как близок был к провалу. – Поэтому уж лучше пусть сюда идёт. Сотрудник этот. Может, даже чаем напою. Но не больше.
- Под твоим присмотром, значит? – улыбнулась.
- Под моим…

- Кать, ты устала?
- Нет, совсем нет.
- Может, посидим? Смотри, вон скверик со скамейками.
- Нет, давай-ка уж быстрей доделаем всё это.
- Тогда пойдём помедленнее.
- Похоже, это ты устал, да? – забежала вперёд него и остановила, обнимая.
- А голова сегодня не болит? – обнял в ответ, но так же был встревожен.
- Нисколечко! Андрей, - тронула вытянутым пальцем его за подбородок. – Ну что с тобой в последние дни? Ты как с маленькой со мной… И от всего оберегаешь!
- Люблю тебя. Просто люблю.


…А с ним и правда творилось в эти дни чёрт знает что. Он боялся. Он так боялся потерять её! И это был совсем иной страх, не как раньше. Животный, пронизывающий насквозь, вворачивающийся под кожу. Стоило чуть расслабиться и позволить себе поддаться ему, и Андрей чувствовал, как сходит с ума. Как выдаёт себя каждым жестом и голосом и как не в силах скрыть то, что с ним творится. Третью ночь он толком и не спал – наблюдал за ней. Как она дышит, как переворачивается на другой бок, как вздрагивают её ресницы. Ночь совершенно изводила его – темнотой, тишиной и одиночеством. Изводило и другое – он вынужден молчать, будучи заложником Катиной болезни. И… не мог молчать.
Утром следующего дня, после визита к Кольке, поехал в Зималетто. Коротко сказал отцу, что в ближайшее время на работе его не будет. Старался не напугать, но ему не удалось это: Павел встревожился не на шутку. Вся тревога - в скупых словах и взгляде. Вся боль за сына – на напряжённом и морщинистом лице, становившемся неподвижным и серым. Точно так же он воспринял откровение сына после того злосчастного Совета – оставался сух, но неожиданно был на стороне Андрея. Незримо и негласно предлагал помощь. Не мешая и не вмешиваясь, был с ним. И Андрею стало легче: теперь он не один.
А сейчас… Сейчас, как никогда, он совершенно не мог быть один в их с Катей горе, которое вот так странным образом разделено: она не знает, что знает он, но оба знают… Просмотрев тысячи компьютерных страниц и обдумав тысячу решений, Андрей понимал, что один не справится, не сдюжит. И, положив на карту даже собственную жизнь, может не помочь. А у отца есть связи, знакомые и опыт. Но в то утро он ничего не мог сказать: слишком больно, слишком страшно, - слишком, слишком…

« - Проблемы?
- Да, в общем-то… Я сам.
- Конечно, сам, - кивнул Павел. – Только если что, когда ты будешь «сам», звони с утра и до обеда – в это время матери, как правило, дома нет.
- Хорошо, па».
Но Павел понял, что теперь случилось что-то странное, что не решится в дообеденные часы. А Андрею всё равно, что не смог скрыть самого себя – слишком плохо, слишком больно, слишком, слишком…

…Задарил цветами. Заласкал губами, не выпуская из рук. Отдавал ей всё и постоянно, с горечью понимая, что это такая ничтожная малость против главного, которое он бессилен Кате дать. Баловал, лелеял, холил, нежил, как самое дорогое, что бывает. И держался за неё, разрываясь внутри от ближайшей потери. Улыбался, рыдая. Шутил, крича от боли. Позволял встречаться с Колькой и ходить в магазин, прилипая к оконному стеклу в изматывающем ожидании её возвращения домой. И просил – кого-то. Пощадить, миновать, сохранить и быть милостивым. Не к нему – к Кате. В автомобиле незаметно от Кати снял с верёвочки маленький портрет Святого – когда-то мать почти силой заставила его прикрепить к зеркалу этот атрибут: спасёт, сбережёт, сохранит. Теперь ему не нужно всё это. Он не спасётся и не сохранится без Кати. Он ничего не сможет без неё. Теперь он точно знал, что не сможет. И так боится недолюбить, недонежить, не успеть…
Маленький образчик положил в старую, никого не интересующую кружку в глубине буфетного шкафа. И, как само собой, входил на кухню бессонными ночами. Кивал тому, кто нарисован на картонке, обрамлённой деревянной рамкой: «Ну? Ты слышишь же? Помнишь, о чём тебя прошу?»

…Весна врывалась прочно и уверенно – зелёной дымкой листьев на деревьях, жёлтыми полянами одуванчиков и первой сочной травой, прозрачной синью неба и ослепительным солнцем, которое уже не грело – жгло. Врывалась жизнь, погребая под собой остатки серой и слякотной зимы. Врывалась повседневность – по графику, по плану, по часам, но теперь казалась странностью – итогом, кульминацией, исходом.

…Порывистый, но тёплый ветер раздувал выбившиеся из заколки пряди, щекоча ими щёки и глаза. Катя уже несколько раз останавливалась прямо на середине дороги, заправляя волосы, но ветер всё равно трепал их. Заигрывал с ней? Шутил? Смеялся?
Она вышла из дома пораньше: Колька подъедет ещё не скоро, а за это время можно в магазин сходить. Заодно подумать об Андрее. Например, о том, почему он вдруг так неохотно отпускает её в тот же магазин? Приходится делать это тайком, несмотря на то, что на самом деле кружится голова и в ногах такая слабость. Ей же всё это по силам. Также по силам и работать, но Андрей против её работы. Также она может и готовить, и прибираться в комнатах, но он ничего не разрешает ей! Он заботится, Катя понимает. Он даже отпуск взял для них. И он всё время рядом. Только Кате очень тревожно – почему такая чрезмерная забота? В ней всё трудней скрывать, когда ей плохо. В ней нелегко держаться и собираться с волей.
Да проще всё…Он так соскучился по ней. Так, что теперь не отпускает от себя. А она и не уходит, она всё время с ним и готова делать для него любое, что ещё по силам. Например, как сейчас: слукавить, что идёт на встречу с Колькой, а на самом деле сходить в тот дальний магазин, выведав и запомнив, что для машины требуются дворники. Ничего не понимая в них, купит и постарается, чтоб подошли. А заодно и за продуктами зайдёт. Закончились и хлеб, и масло. Стоило сказать об этом Андрею – он тут же полетел бы за этой ерундой на всех парусах. А она сама смогла бы всё это купить. Ещё смогла бы. И может.
…Запрещала себе думать обо всём, кроме Андрея. Повелевала самой себе жить настоящим. Заставляла ничего не помнить, что связано с тем страшным днём. Позволяла оставаться слабой и не решать проблему с её неизбежным уходом от него. С неизбежным уходом от всего. Запрещала – думать про неизбежность.
И она жила, у неё получалось жить. И жить так, как никогда не жила прежде, зная, что впереди долгие лета, события и свершения. Радовалась малому - всему. Вот одуванчиковое поле – можно сорвать цветок, поднести к лицу, вдохнуть едва уловимый аромат и улыбнуться, пробуя на вкус сладкую пыльцу. Вот ветер, так разгулявшийся с утра, треплет шаловливо волосы и чьё-то бельё на верёвке возле дома. Надо же… Бельё. Как в детстве! Вот в старом дворике совершенно запылённые машины, друг против друга. И какой-то шутник пальцем написал на одной «помой меня», а на второй - «четверг - не банный день». Остановилась, рассмеялась. Вот чей-то пёс размером с кошку, привязанный за поводок к скамье, грызёт палку и рычит на всех, внушая страх и ужас, воображая из себя как минимум бульдога. А сам трясётся на костлявых лапках… Вот солнце, которое ласкает своим теплом лицо и совершенно слепит глаза – почти не видно дороги. Вот небо - бездонное, синее, с размытой полосой от пролетающего самолёта. Притягивает, манит, внушает покой и забирает суету. А вот и магазинчик с яркой вывеской и заполненными муляжами фруктов витринами. Да, пожалуй, она купит сейчас не только хлеб и масло. Захотелось есть. И это можно сделать прямо сейчас, на ближайшей лавочке, едва выходя из магазина. И в этом тоже жизнь, настоящая, - сидеть на лавочке, откусывать банан и запивать его соком из пакета. Может, именно такая и есть настоящая жизнь?..

…В магазине мало народу, но всё равно душно. Не удивительно – такой солнечный и тёплый день. В тележку быстро – масло, хлеб, яблоки, сыр. Ещё колбасное ассорти - именно такое любит Андрей. Ещё пакетики с соками и бананы. И надо бы что-то к чаю - где-то тут витрина с пирожками и печеньем. А ещё… Вон, на самой верхней полке, аппетитные баночки с вареньем. Или это джем? Не достать самой…
- Простите, не поможете мне? – обратилась к проходящему мимо с тележкой мужчине. – Ту баночку…
- Да пожалуйста, - кивнул он. – Вон тот бочонок?- улыбнулся, показывая на огромную ёмкость с мёдом.
- Нет, - рассмеялась. Кажется, она и правда слишком доверху наполнила продуктами тележку, и того бочонка ей явно «не хватает», чтоб всё это унести. – Вон ту маленькую баночку.
- Хороший выбор, - мужчина протягивал ей земляничный джем, внимательно всматриваясь в Катино лицо. Помолчал немного. – Только вам бы лучше… Погодите… Вы же, кажется, Пушкарёва?
- Это… вы?
Баночка застыла в руках двоих. Сцепились взгляды. Продуктовые тележки медленно откатывались по разные стороны от них. Он. Логинов. Кажется, Степан Семёнович. Или Семён Степанович. Или… Ну, только этого ещё ей не хватало!
- Да, я, - широко и безмятежно улыбнулся врач, продолжая изучать совершенно растерявшуюся Катю. – А вы-то где? Не заходите. И телефончик не оставили. Нехорошо. Хотели вам ещё одно письмо прислать.
- Я?.. Зачем письмо? - Катя резко дёрнула на себя банку и с грохотом поставила в тележку. О, господи… Только не это. Только не об этом сейчас! - Я же сказала, что мне ничего не надо, - сухо, как отрезала. Повернулась, чтобы уйти, но Логинов придержал её за локоть.
- Как это – не надо? – всё так же улыбался. – Вы к нам пришли? И мы несём ответственность за вас. Ну ладно уж, сознайтесь, что, как и все, боитесь забора крови. Вот и оттягиваете постановку на учёт.
- На… какой учёт? – разозлилась. - Меня учитывать не надо! Я не просила вас об этом.
Толкнула, что было силы, тележку вперёд и рванулась за ней. Шла быстро, не оборачиваясь. Впереди кассы. Скорей бы расплатиться и на улицу. Скорей!
Но мужчина неотступно следовал за Катей.
- Подождите! – догнал в три шага. Улыбка сменилась на его лице почти такой же тревогой, как и у неё. – Простите, случилось что-то? Не подумал, ляпнул про учёт…
- Всё в порядке, - тяжело дышала, расстёгивая пуговицы куртки. Ну что же это с ней? Врач ни в чём не виноват, что она просто физически сейчас не может его видеть. И говорить не может ни о чём. Да она и себе не позволяет даже думать обо всём об этом. Но человек же ни при чём. Долг службы выполняет.
- Да не похоже, - Логинов не отставал, крепко ухватившись за Катину тележку. Слишком бледна была девушка перед ним, слишком дрожали её пальцы, слишком нервно отвечала на обычные вопросы. – Выкидыш? Или вы решили сами…
- Ч…что? Какой ещё вы…
- Тогда почему же вы тогда… на учёт-то не встаёте?
- Н…на какой учёт?
Тяжелеет голова, перед глазами всё мутится. Катя поправила очки – получилось только хуже. Они свалились на пол и брякнулись о кафель. Наклонилась, чтоб поднять их, но Логинов опередил. Протянул очки. Катя растерянно взяла и стала теребить в руках, не понимая, что с ними делать.
- Так по беременности же, дорогая, - Логинов опустил глаза на её живот, потом снова вгляделся в бледное испуганное лицо. – Раз всё в порядке, так надо на учёт… Да что такое с вами?
- Со мной… - не слышала себя. Только чувствовала, как скользит пластмассовая ручка тележки в её ладонях. – Вы же сами мне… Вот… Сейчас… - судорожно открыла пакет, но опомнилась: зелёный бланк с её приговором оставлен дома, в сумочке, в прихожей. – Нет, не сейчас… Не здесь он…
- Давайте отойдём, - Логинов взял её под локоть. – Вон туда, к окну. Да?
- Да, - покорно согласилась. Держалась за тележку, толкая впереди себя. У окна выступ, можно сесть. Рухнула на него, всё так же не выпуская металлических прутьев из пальцев.
- Кто – не здесь? – продолжил Логинов.
- Бланк. Ну рецепт ваш, или что там?.. Он дома, в сумочке остался!
- Так что там? – смотрел внимательно, не отрываясь.
- Вы издеваетесь? – чуть не плача, громко вскрикнув. Так, что оглянулись покупатели на них. – Саркома. И стадия последняя. Вы же сами это мне!..
- Что-что? – Логинов нахмурил брови. Эта Пушкарёва морочит ему голову или на самом деле случилось что-то страшное за эти месяцы, пока они разыскивали её? – Какая ещё стадия?
- Последняя… - шепнули Катины губы то запретное слово для себя самой. - Но я ещё…
- Да вы беременны! Погодите… - потёр виски, напрягая память. – В вашей карте я так и написал тогда – восемь недель. И в справке, что вы тогда просили. Вы получили эту справку? В регистратуре?
- Я…
- Вы точно Пушкарёва?
- Я… Да…
- Что с вами? Вам плохо? Подождите… Эй!..
… Какое странное всё вокруг. Растянутое в разные стороны. Расплывается, как акварельные мазки под мокрой кистью. Что-то шевелится, суетится возле неё, сливается друг с другом. То ли люди, то ли это вдруг ожили предметы и кружат возле неё? Или она кружится возле них? Не понять, не разобрать ничего… Холодно и влажно губам. Что-то капает за шиворот. Что-то гулко отдаёт в виски и шумит, переливается в голове. Кажется, это голос. Не разобрать ни единого слова. Где она сейчас? Что с ней?
… - вы слышите меня?..
Она слышит, только не может разобрать, что говорят. Кивнула. Чья-то горячая рука обхватила её запястье. Её куда-то поведут?
… - пейте!.. Вода…
Послушно глотала что-то. Предметы вокруг неё начинали медленно обретать свои очертания.
… - лучше?
Опять кивнула. Перед ней – лицо мужчины. А, да… Это врач. Значит, это он и суетился возле неё. А красное расплывчатое пятно – его свитер…
- Ну? Ещё воды?
О, господи… Он что-то только что о чём-то говорил… О беременности… О беременности? О господи!
- Нет! Не надо, не надо воды! – попробовала встать.
-Ух, напугали как! Куда вы? Нет! Сидеть пока! – не попросил, приказал ей.
- Ещё скажите…- покорно села, схватив за руку Логинова, сидящего на четвереньках возле неё. – Что со мной?
- Да беременность у вас. Невооружённым глазом вижу. Откуда у вас другой диагноз? Кто поставил?
- Да как же… Справка та! Женщина, которая вместо вас!..
- Какая женщина? Фамилия? – Логинов был напряжён и нервничал теперь, казалось, больше, чем Катя.
- Я не знаю!
- Когда вы были у неё?
- На следующий день!
- О, господи… - Логинов с силой зажмурил глаза и протёр ладонями лицо. Господи…– Вспоминаю. Была у нас ещё такая, Пушкарёва. Не помню, как зовут. Не мой участок. Щас, щас… - судорожно тёр ладонями виски. – Елизавета Викторовна. Нет… Елена Викторовна. Нет. Или… Не помню!
- Пожалуйста…- взмолилась, сползая с приоконного выступа на кафель. Слёзы - крупные, солёные, смачивающие губы, катились из глаз, как жемчуг. – Пожалуйста!..
- Что?
- Отвезите меня туда и посмотрите. Ещё раз. Пожалуйста!..
- Да, конечно, поедем - и сейчас. Вы сможете идти?
- Я? Я смогу!!!

-------------------
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #15 : Июль 05, 2017, 12:21:18 »

 
20.

Пробираясь сквозь толпу посетителей поликлиники, Логинов твёрдо держал Катю за локоть - то вёл за собой, то чуть проталкивал вперёд.
- Вы как? Нормально? – бормотал бессвязно, с каждым шагом сам становясь всё одержимее.
- Да, да, - отвечала она, едва поспевая за ним.
Минуя очередь, вошли в кабинет. Пожилая докторша подняла спокойный взгляд из-под очков, остановила шариковую ручку на букве в заполняемом ей рецепте:
- Случилось что-то? Не ваша смена…
- Нет, - ответил Логинов, виновато улыбаясь. - Карту взять. И мне ключи. Вот, в ящичке. Двадцать пятый кабинет свободен ведь?
- УЗИ? Да, должен быть.
- Спасибо! – выдохнул, и, не обращая больше внимания на пожилую докторшу, снова подхватил Катю и снова повлёк за собой по коридору.
- Не может быть… - на ходу перелистывал странички. – Не мог я не сказать вам! Вот тут… Смотрите… Вот! Восемь. Видите? Да как же я так?.. Не сказал?
- Да, да, - бессвязно и невпопад отвечала Катя, впиваясь взглядом в неразборчивые строчки. Ничего не могла прочитать, но видела восьмёрку и снова кивала Логинову, часто моргая мокрыми от слёз ресницами. – Что это?
- Так это беременность ваша! Восемь недель. Тогда была. Я не сказал? Да как же так…
- Вы не сказали, - улыбалась Катя, едва дрогнув солёными губами. – А сейчас? Сейчас что?
Логинов распахнул дверь кабинета и тут же закрыл за собой и Катей её на ключ. Включил приборы. Синим экраном засветился монитор.
- Сейчас, сейчас…
Холодная клеёнка кушетки студила спину, но Катя ничего не замечала. Видела перед собой только встревоженное лицо Логинова и бегающие белые цифры на мониторе. Потом картинка сменилась, превращаясь в чёрный квадрат на белом фоне. Подняла и повернула голову к этому экрану, вглядываясь, как переливается, шевелится чёрный квадрат.
- Ну что там? Что?
Бело-серые полоски мелькали на экране, делая квадрат живым. Логинов то скользил, то прижимал прибор к животу Кати и растерянно причитал, никак не в силах успокоиться:
- Может быть, звонок меня отвлёк… А утром была планёрка. Да переезд ещё этот… А накануне ночь не спал… Да как же я?.. Неужели не сказал?
- Да ничего, - выдохнула Катя. – Ничего… Ну что там?
Врач помолчал с минутку. Потом пальцы его забегали по клавиатуре, заполняя какую-то таблицу. Он проговаривал всё вслух, - став сразу сосредоточенным и степенным:
- Бипариетальный размер… - 2 сантиметра… Лобно-затылочный… - один и семь… Окружность головы… Окружность живота… Вес… - 17 граммов… Общая длина… - 11 сантиметров… Срок… - 12. Да нет, почти уже 13. – И, как будто вспомнив про Катю, сразу развернул к ней монитор: - Смотрите! Да вот же он! Или она… - виновато. – Я пока не вижу.
- Он? Или она?.. – повторила как заворожённая.
- Конечно. И всё в порядке! Вот смотрите! Вот сюда! Ну? Видите? Вот головка… А вот и ножки...
…Закрыла ладонями лицо и беззвучно зарыдала. Сотрясаясь телом. Не отворачиваясь – только закрывая ладонями лицо. Логинов кинулся к ней, коснулся рукой волос.
- Простите… Да как же я…
- Нет, нет, - мотала головой, но всё ещё не отнимая рук. Как страшно сейчас обмануться, открыв глаза, и не поверить, что внутри неё на самом деле всё это бесконечное мучительное время зрел и рос малыш вместо опухоли, приговаривавшей её ежедневно к смерти! Как страшно вот сейчас ещё раз посмотреть на этот чёрный квадрат, в котором ей только что обещана бьющая ключом маленькая жизнь! Как страшно ещё раз спросить об этом, не ослышалась ли она, не перепутала ли что-то! Как страшно!.. Но это не страшней тех чёрных дней, вжившихся в неё и пустивших в ней свои корни.
Отдышалась. Всхлипывая, как ребёнок, посмотрела Логинову в глаза:
- Вы не обманываете? Пожалуйста… Правду!
- Ну что вы… - врач растерянно моргал. – Он большой уже. Почти тринадцать… Вот только я не вижу, дочка или сын…


Бежала вниз по ступенькам, смеясь и плача одновременно. Не вытирая слёз. Не обращая внимания на недоумённые взгляды посетителей. У раздевалки опомнилась – в кабинете забыла пакет. Что в нём? Кажется, только носовой платок да записная книжка - все продукты так и оставлены в магазине. А, наплевать на него сейчас! Она всё равно ещё вернётся!
- Андрей… - повторяла, улыбаясь. - Андрей…
Но нельзя сейчас домой. Ей надо хоть немного отдышаться.
Скомкала курточку в руках, дрожащими пальцами вытащила из кармана мобильный. О чудо - ей с первого раза удалось набрать нужный номер! О чудо - абонент тоже оказался дома. Да что же это за день такой счастливый у неё?.. Наспех вытерла слёзы, перевела дух.
- Колька!
- Пушкарёва? Привет. Ну прости, прости, опоздаю на несколько минут. Но уже иду!
- Колька, не надо!
- Ну что «не надо», что ты начинаешь? – засуетился тот, пыхтя в трубку. – Да, проспал. Но всего на полчаса! Зато я ровно в восемь был за почтальона. Ну? Простишь? – тараторил. – Уже ботинки натянул.
- Колька! – рассмеялась Катя. – Подожди, не надо никуда ходить. Я сама к тебе приду.
- Почему? – удивился. - Ко мне?
- Да. Так надо. Я приду. Ты подожди.
- Кать, случилось что-то?
- Да нет… Вернее, да… Вернее… Ну я приду и расскажу тебе!
- Пушкарёва… Ты что, плачешь?
- Нет, нет, не плачу. Всё в порядке! Ты жди. Я уже иду!

                                                                 *   *   *

Зорькин высматривал её на балконе. То ходил вперёд-назад, то облокачивался на перила, то приседал на старый табурет, то снова поднимался и ходил. Когда увидел её, выходящую из троллейбуса, полуслепыми глазами всматривался в жесты, походку и движения. Что случилось, он не понимал, но понимал, что что-то важное. Несколько минут, пока она поднялась на этаж и позвонила, казались вечностью.
Она вошла и замерла в прихожей. Неподвижное лицо – никакой мимики. Только смотрела ему в глаза.
- Что?
- Я вернулась.
- Да вижу, вижу. Что с тобой?
- Нет, ты не понимаешь. Я вернулась!
- И где же ты была?
- В Париже. Ты же сам меня туда отправил.
- Я? Когда? – Зорькин сделал шаг назад. Она была похожа на сумасшедшую: бледное лицо, светящиеся глаза, взлохмаченные волосы и сумочка, волочащаяся за ней на длинной ручке…
- Да в прошлом месяце. Не помнишь?
- Помню. Ты… пройдёшь?
Она молча зашагала в комнату, всё так же таща за собой сумочку. Колька следовал за ней.
- Надо бы маме с папой позвонить. Ну… сказать, что я вернулась.
- Когда? – всё больше пугался он.
- Сегодня. Только что. Я же подарков не купила. Ну как же без подарков? Нехорошо…
- Сядь, - попросил он, рывком откидывая с дивана подушки.
- Я не хочу.
- Пушкарёва… - подошёл ближе, дотронулся плеча. – Что случилось? Что?
- Да, случилось.
- Да говори же!
- Я не болею.
- Ч… что?
- Я не болею. Я беременна. Вот так…
- Ты… Ты где была? Ты…
- Да не смотри ты на меня так. У врача была. Я его случайно… там… Я…
Не выдержала больше. Рванулась к нему, повисла на шее и разрыдалась в голос. Зорькин прижал её к себе, потом осторожно усадил на диван, всё спрашивая. Не ослышался ли он? Не показалось? Она и правда не сошла с ума и не выдумала ли сейчас всё это? Катя плакала, но рассказывала каждую деталь, подробность. Сбивалась и начинала снова. Пыталась встать с дивана и снова усаживалась на него. Потом выдохлась, обмякла. Прислонилась к Колькиному плечу. Беззвучно плакала, не вытирая слёзы.
- О господи… - это всё, что он мог ответить. – О господи.
- Так что я живу. Вернее, мы – живём.
- Так что же ты… Так что же ты ревёшь-то, дурочка! – отстранил слегка, дотронулся руки. – Живём!
Она кивала, но всё так же плакала. Зорькин обнял её и всё приговаривал, теперь сам становясь похожим на сумасшедшего: «Живём, живём, живём…»
- Какое счастье, - вздохнула она, всхлипывая. – Что я никому ничего не сказала! Ты представляешь, что бы было? Что бы было с папой, мамой, Андреем, - представляешь?
- Не очень, - промямлил Колька и как-то сжался.
- А я же представляла. Значит, я права! – улыбалась, утирая слёзы. – Только ты поможешь мне с подарками? Хоть что-то надо маме с папой…
- Да ты, Катька, кажется, уже сама с подарком. К ним, - посмотрел на её живот.
- Я думала об этом по дороге, - оживилась. – Но я пока не знаю, как сказать! Мы что-нибудь придумаем. С Андреем. Сначала я ему скажу…
- «Беги, дядя Митя, беги!» - отцитировал Зорькин классику мирового кинематографа.
- Да уж! – рассмеялась. – Поэтому сегодня я родителям только позвоню.
Катя поднялась и пошла в сторону коридора, где располагался телефон. Но на полдороги остановилась.
- Колька…
Он был в смятении. Почему - она не понимала.
- Звони уже. Я не войду.
- Колька… - вернулась обратно, к нему, села возле Зорькина, на коврик. – Ты знаешь… Ты знаешь, ты самый лучший. Ты не просто друг, ты…
- Да иди уже, иди, - смутился, отвернулся, снимая очки и протирая глаза.
- Нет, послушай. Если бы не ты, я не знаю, как бы я выжила. Понимаешь? Если бы не ты! Я хотела скрыть и от тебя. Но я не смогла. Да, вот так эгоистично не смогла.
- Только этого ещё не хватало бы!
- Я знаю, как больно тебе было. Я не хотела этой боли для тебя!
- Ну а если бы подобное со мной, ты предпочла бы сохранить себя от боли?
- Нет, ты что! Но это другое… То, что мы можем и хотим себе, мы не желаем близкому… Меня мучает одно. Я постоянно думала об этом.
- Расскажи.
- Вот мама с папой… Ну кто ближе них? Вот Андрей… Я так его люблю! И получается, что их я сберегла от боли, но не тебя…
- Ну что за глупость?!
- Нет, нет, послушай. Ты мне ближе всех. Ты мне… ну как родной. А Андрей… Я очень, очень люблю его, но не успели мы ещё с ним так породниться! Для этого нужно время. А у нас его не было совсем. Поэтому… Поэтому я не просто берегла его, а не могла сказать. САМА не могла, понимаешь? Я сама ещё не понимаю, почему так бывает: так любить, но не всё мочь сказать… А может, я… испугалась? За себя. Что не нужна сразу стану, а в последние дни так хотелось с ним быть…
- Дурочка!
- Может быть! А ты… А в тебе я уверена так, как не уверена в себе.
- Спасибо, Катька… - обнял за плечи, уткнулся в неё. Очки на лице перекосились и вот-вот были готовы упасть на пол. – И ты мне самая родная. За доверие – спасибо. А Жданов твой…
- Он хороший, Колька! – заспешила говорить. – Ты не то думал о нём, и я не то, но всё это недоразумение! Так бывает! Он…
- Подожди…
- Он тоже очень любит меня. И любил. Иначе я бы не осталась! Ты понимаешь?
- Я понимаю. Подожди…
- И это просто удача такая, что он ничего не знал!
Колька выпрямил спину. Взгляд уверенный и спокойный. Теперь ему уже бояться нечего. Ни за себя, ни за неё - ни за что на свете, он был спокоен и уверен.
- Он всё знает.
Сказал, и на лице не дрогнул ни один мускул. Всё уже неважно. Кроме этого, единственного, что она должна знать.
Катя не откликнулась сразу. По инерции всё ещё улыбалась, но улыбка медленно сползала с губ.
- Ч…то?
- Он всё знает, подруга. Плохой из тебя конспиратор – ты не умеешь прятать улики. Не смог я врать ему, когда он пришёл ко мне. Не мог. Только потому, что он любит тебя. Вот так вот, – выпалил на одном дыхании. – А теперь давай, начинай меня ругать.
- Колька…
Глаза округлились в ужасе, пальцы судорожно схватили край половика.
- Колька, что же ты наделал…
- Прости.
- Давно? Давно он был у тебя?
- Да.
- О господи… - вскочила и заметалась по комнате. – Да как же так? Он мне ни слова… И я не заметила ничего…
- И не заметила бы.
- Да как же так? – повторяли высохшие губы. – Как же…
- Он любит тебя. Иди к нему. Сейчас – иди. Ну, а родство… Наживёте.

Земля ускользала из-под ног. Но теперь иначе. Она бежала, но ей казалось, что она еле тащится, пробуксовывает на месте. Подъехал троллейбус, но чёрт бы с ним! Не то! Он будет тащиться слишком медленно! Такси. И максимальную скорость. Туда, где он ждёт её. Она знала, что так бывает, - что мир сужается до точки. Но чтобы так – не знала…
У двери попыталась отдышаться – не получилось. Но нет времени на это – так привычно, что нет опять времени, но теперь всё не так!
Он открыл - взволнованный и напряжённый. Не ввёл – втащил её в квартиру.
- Катька… Чего так долго?
- Андрей…
- Я соскучился, - тут же успокоился, как обычно, и начал снимать с неё курточку. – Я всё, конечно, понимаю, что работа, но что-то вы…
- Андрей…
- А я приготовил суп, - улыбнулся, выравнивая дыхание, - как обычно! - Правда, это должен был бы быть борщ… Ну пошли, пошли на кухню – покажу.
- Андрей!.. – приподнялась на цыпочки и крепко обняла его. – Мой Андрей…
- Твой… Кать… Случилось что-то? – чуть насторожился и тут же спрятал это состояние - как обычно! Как уже привык делать все эти дни.
- Андрей… Случилось.
- Что? – попробовал чуть отстраниться. И она отпустила его. Ей сейчас нужно было видеть его глаза.
- Помнишь ту квартиру, Малиновского?
- Конечно, - не понял он, о чём она.
- Ты обещал мне, что во всём уверен… Ну, чтоб я не переживала ни о чём… Потому что ты… Ну, в общем… помнишь?
- Конечно, - кивнул Андрей, ещё меньше понимая, почему она сейчас об этом.
- Так вот. Из тебя плохой конспиратор, - хихикнула, повторяя Колькины слова. – Ты оставляешь улики.
- Какие? – глаза и уши Андрея впитывают всё, что она сейчас говорит ему.
- А я не знаю, мальчик или девочка – эта улика… И врачу ещё не видно…
- Ка… Ты о чём?
- Я ношу всё это время нашего малыша, Андрей, - она снова плакала. – Я ничем не больна. Это недоразумение! Ну бывает так! Наверно, это только со мной так бывает!..
Он стоял некоторое время неподвижно. Казалось, не дышал. Только смотрел на неё широко раскрытыми глазами. И не замечал, как плачет. Ему всё равно, что плачет. Мужчины это делают иногда… Потом провёл ладонью по её щеке. Шепнул тихо, но она услышала:
- Это правда?
- Это единственная правда.
- А знаешь… Это всё он.
- Кто? – не поняла Катя.
- Он. Тот, кто в кружке.
- Андрей…
- Я покажу тебе его. Потом. Он за нас.
- Ты…
- Да я… Катька!!! Спасибо!!! - или ей. Или кому-то, в этой кружке, чего она совсем не понимала. Или в пространство, в жизнь, которая сейчас била тройным ключом, врываясь в эту кухню с ещё не остывшим на плите неумело сваренным борщом. – Спасибо!!!

В этот же вечер позвонил Павел Олегович. Встревоженный, извиняющийся за внеплановый звонок.
- Сын, ты прости, что звоню. Нет покоя – чувствую, что случилось что-то. Ждал тебя все эти дни. Но что-то слишком тяжело. Понимаю, что не ко времени…
- Случилось, да, случилось, па! – выпалил Андрей. – У нас малыш будет. Па, представляешь?
- В общем, да, - через паузу ответил тот. – Но ты такой тогда был, что… В общем, проблемы?
- Да. Была. Минутная. Я не знал, как матери сказать об этом, - совершенно правдоподобно признался отцу Андрей.
- Вот дурачок! Уф… Нашёл проблему! Ну знай, я очень рад. А матери…
- Мы заедем завтра к вам.
- Конечно. Всегда ждём. Но ты уверен?
- Да, я уверен! Спасибо, па!
- Да за что же?
- А за всё. Спасибо, па. Спасибо...


                                                                        Конец.
Записан
Страниц: [1]
  Отправить эту тему  |  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF 1.1.11 | SMF © 2006-2009, Simple Machines LLC
При использовании любых материалов сайта активная ссылка на www.psygizn.org обязательна.
Модификация форума выполнена CMSart Studio

Sitemap