Сентябрь 24, 2018, 10:04:46
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Страниц: 1 [2]
  Отправить эту тему  |  Печать  
Автор Тема: Капля солнца на стекле  (Прочитано 1057 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #25 : Май 29, 2017, 08:01:52 »

4

- Так, - произнес Пушкарев тоном военачальника, размышляющего о том, вытурить ему нерадивого подчиненного сразу взашей или навесить сначала десять нарядов – другим в назидание.
- Добрый вечер! – сказал я со всей сердечностью, оставаясь в лежачем положении вследствие стремительности нашей встречи.
- Добрым он был бы при других обстоятельствах! – громыхнул Катюшин родитель. – Снова спину ушибли, Роман Дмитрич? На этот раз об лавочку?
- Никак нет! – я вскочил настолько резво, насколько вообще был способен, и даже вспомнил военную терминологию.
- Мимо, значит, шли? Шли, шли и прилегли отдохнуть? Шибко утомились?
- Честно? – я виновато улыбнулся.
- Естественно! – грозно нахмурился он. – А то у меня впечатление, что вы давным-давно дурите мне голову… весь из себя деловой коллега моей дочери!
- Хотел увидеть Катю в окне, - с ангельским смирением поведал я. – Только увидеть.
- Очень трогательно. А алкоголем в соседней подворотне для храбрости накачались?..
- Почему в подворотне? В баре. В приличном, - заверил я, как будто это могло хоть как-то возвысить меня в глазах подполковника.
- Это в приличном баре вас так в грязи вываляли? – он оглядел меня с ног до головы, всё больше мрачнея. – Вас как будто по дороге катали экскаваторным ковшом!.. Что-то у меня закрадывается подозрение, что наконец-то я вижу вас в вашем истинном виде.
- Ну что вы, - принялся горячо уверять я, как назло не слишком хорошо владея речью. – Мой истинный вид… совсем не такой.
- А какой? – требовательно подступился ко мне Валерий Сергеевич. – Какой у вас истинный вид? Что вы за человек, Роман Дмитриевич?..
Я добросовестно откашлялся, чтобы спеть в свою честь оду, но тут из подъезда выскочила Катя в распахнутом пальто.
- Папа, отстань от него! – с ходу потребовала она. Я даже поразился такой пламенной ее решительности.
- Да кто к нему пристаёт? – возмутился Пушкарев. – Ты погляди на него – он сам к кому хочешь пристанет! Такого встретишь в темном переулке – заикой останешься!
- О господи, - пробормотала Катюша, узрев мой «прелестный» облик в непосредственной близи. – Рома, давай поднимемся к нам и приведем тебя в порядок. А потом вызовем такси.
- А в прошлый раз, - зловеще произнес ее отец, - вы с коллегой, дочка, кажется были на «вы».
- А с прошлого раза, папа, - рассердилась она, - много воды утекло.
- Очень интересно. Давай-ка поподробнее – насчет «воды»!
- Хватит! – вспыхнула она. – Рома, пойдем. Пап, ты вроде мусор вынести собирался?..
Обескураженный Валерий Сергеевич ловил ртом воздух.
Похоже, в моей девочке проснулся неслабый бунтарский дух.
- Прости, - искренне покаялся я, когда мы поднимались с ней по лестнице подъезда. – Я не хотел ничего осложнять. Я только хотел сделать тебе сюрприз.
- У тебя получилось, - вздохнула она. – Но папа со своими нотациями бывает невыносим!
- Ну, ты же сама говорила – надо учитывать, что он такой.
- Я учитываю. Я только и делаю, что учитываю! Но иногда у меня заканчивается терпение. Можно подумать, сам он свою наливочку употреблять не имеет привычки. Иногда – в непозволительных дозах! Сидит и потягивает под патефон до утра, и никто ему не указ.
- Милая, что с тобой?
- Ничего, - ожесточенно всхлипнула Катюша. – Папа второй день читает мне морали, чтобы я была осторожной, чтобы тысячу раз подумала, прежде чем хотя бы чихнуть. Он ведь хорошо к тебе относился, но после твоего признания… ну тогда, утром, у подъезда… очень сильно напрягся. Как же – а вдруг его невинную девочку ты уже посмел погладить по руке, а она забыла гордо влепить тебе за это пощечину!
- Всё настолько запущенно?..
- Ну, я утрирую, конечно. Но поверь – недалеко ушла от истины.
…В прихожей нас встречали Елена Александровна и – вот тебе раз – Зорькин.
- Ты еще тут? – не удержался я от вопроса.
- Время детское – десять часов, - ответил тот с дерзостью завсегдатая этого дома. – Мы еще чай не пили!
- Что с вами случилось, Роман Дмитриевич? – ахнула Катина мама.
- С горки катался, наверно, - добродушно съязвил Коля. – В Центральном парке имени Горького.
- Давай пальто и иди в ванную, - распорядилась Катя.
- Там чистое полотенце! – торопливо добавила Елена Александровна.
…О боже мой. Ванная. Чистое полотенце. Все эти «культовые атрибуты» моего вопиюще грешного поведения. Мне бы протрезветь поскорее, а не пьянеть еще больше. Надеюсь, вода в кране ледяная.
Под эту ледяную воду я сунул голову и держал ее так минут пять, прогоняя хмель. Сознание и впрямь прояснилось.
Когда я вышел из ванной, моё пальто висело на плечиках почищенным.
- Да зачем же? – я сгорал от неловкости, и одновременно мне было чертовски приятно. – Я бы и сам…
- Ничего-ничего, - улыбнулась Елена Александровна. – Мы только чуть-чуть щеточкой прошлись, чтоб вам до дома в приличном виде добраться.
- Ага, даже пуговицы полировать не стали, - хихикнул Зорькин. Его явно пробило этим вечером на остроумие.
- Пойдемте пить чай! – гостеприимно пригласила Пушкарева-старшая. – Вам, Роман Дмитриевич, обязательно надо выпить крепкого чаю с лимоном.
- Спасибо, я лучше поеду, - предпринял я честную попытку проявить скромность.
Но тут неожиданно заупрямился Валерий Сергеевич:
- В этом доме не принято отказываться от приглашения к столу! К тому же волосы у вас еще мокрые. Идемте на кухню. Заодно и побеседуем!
- Никаких бесед, папа, - отчеканила Катюша.
- Не учи меня, дочь, что мне делать. Мала еще!
…Ой-ей-ей, подумал я, увидев, как яростно взметнулись ее ресницы. Кажется, бунт на корабле наращивал обороты. И опять я виноват – явился катализатором химической реакции. Хлебом меня не корми – дай воткнуться, куда меня не звали, и всех перебаламутить.
За столом я сидел тише воды ниже травы, как бедный родственник, пригретый из милости. Елена Александровна хлопотала, подсовывая всем свою выпечку, и пыталась завести невинный разговор о том, какие ранние нынче в Москве подступы весны. Но Пушкарев к «погодному трепу» был категорически не расположен. 
- Роман Дмитрич! – строго проговорил он.
- Можно без отчества, - вздрогнув, предложил я.
- Ладно, - грозно согласился Валерий Сергеевич. – Без отчества так без отчества. Вы сказали, что любите мою дочь.
- Пап! - попыталась остановить его Катя, но без толку.
- Что – «пап»? Слово не воробей, вылетит – не поймаешь!
- Че, прямо так и сказал? – восхитился Зорькин, повернувшись ко мне. – Дяде Валере?.. Круто! Да ты настоящий камикадзе.
И получил шлепок по затылку от Катюши.
- Всё верно, - я лучисто улыбался. – Я так сказал. Это правда.
- Я предпочитаю ясность, - Пушкарев нацепил на нос очки и взял с подоконника журнал «Стиль». – Вот здесь есть информация об осеннем показе мод и подробные справки на всех акционеров компании Зималетто!
- О боже, - сквозь зубы выговорила Катя.
- Валера, - попыталась в смущении удержать стихию Елена Александровна.
Но стихия неслась на всех парах, как революционный паровоз, у которого только в коммуне остановка.
- «Роман Дмитриевич Малиновский, - принялся зачитывать Валерий Сергеевич. – Должность – вице-президент, начальник отдела маркетинга. Двадцать девять лет. Холост…».
- Истинный ариец, - вмешался Николай. – Характер нордический. Беспощаден к врагам рейха.
- Помолчи! – рассвирепел Пушкарев, и Коля вторично получил по затылку, теперь уже журналом. – Я продолжаю! «Занимается силовыми видами спорта и футболом. Любит путешествия, отдыхает преимущественно на европейских курортах. Известен в светских кругах Большой московской тусовки как любимец дам и покоритель женских сердец. Придерживается вольных нравов в поведении, душа любой компании. Склонность к степенному образу жизни отсутствует. Его называют Казановой и вечным холостяком. На вопрос нашего корреспондента: «Что для вас жизнь? Ответьте не задумываясь и одним словом» - господин Малиновский ответил, как и требовалось, не задумываясь: «Свобода».
- А че, хорошо ответил, - вякнул Коля и на всякий случай прикрыл макушку ладонями.
Но на этот раз Валерий Сергеевич его реплику проигнорировал, а снял очки и воткнул в меня сканирующий взгляд:
- Ну, Роман? Как вам самому характеристика?..
- Кое-какие сведения соответствуют истине, - меня душил смех, но сохранял я полную невозмутимость. – Например, спорт, путешествия. А кое-что безнадежно устарело. Например, покорение сердец. Давно этим не занимаюсь.
- Давно? – хмыкнул Пушкарев и потряс журналом. – Это сентябрьский выпуск!
- Ну, так полгода почти прошло, - опять подал голос Зорькин. – Это срок. За полгода наши великую армию Наполеона из России выставили.
- Я сейчас тебя, Коля, из-за стола выставлю! – снова разъярился Валерий Сергеевич. – Если не прекратишь свои идиотские комментарии!
- Че они идиотские? – обиделся Николай.
- Может, хватит этого балагана? – гневно спросила Катюша.
- Подожди, Катерина, - ее родитель властно взмахнул рукой. – Вопрос серьезный. Вы уж меня простите, Роман, но свою дочь я воспитывал в строгости. Она, знаете, далека и от вольных нравов, о которых тут пишется, и от свободного образа жизни!
- Так это замечательно! – одобрил я в высшей степени воодушевленно.
- Она просто не способна, - добавил в тон строгости Пушкарев, - ни на какой легкомысленный поступок!
- Конечно! – поспешно согласился я.
- Поэтому меня настораживает несоответствие вашего привычного времяпрепровождения, - он опять потряс журналом, - с привычным времяпрепровождением Катерины. То, что я здесь прочел, никак для меня с моей дочкой не связывается. К тому же я прекрасно помню, как совсем недавно вы отсюда, из этой квартиры, спешили на свидание к какой-то девушке! И притом не единожды. И я совсем не удивлюсь, что девушки это были разные! Надеюсь, вы догадываетесь, что всё это мне совершенно не по нраву?..
- Разумеется, - признал я смиренно. – Но…
- Плюс сегодняшнее безобразие, - не дал подполковник мне договорить. - Вы явились под окна нашей квартиры черт знает в каком виде и улеглись на скамейку. Неужели вы всерьез решили, что это произведет впечатление на мою дочь? Что ей этот дешевый трюк понравится? Вы настолько ее не знаете? Тогда о какой любви с вашей стороны вообще может идти речь?.. Если это какая-то хитрая игра с вашей стороны, то учтите – Катерину подобные игры не интересуют!
Не успел я раскрыть рот, как за столом раздался оглушительный «звяк». Это Катюша бросила чайную ложку на блюдце.
- Папа, - выпалила она, сдув прядочку со лба, - а можно я сама за себя отвечу?
- Да, - подхватил Зорькин. – Неплохо бы выслушать начальника транспортного цеха.
- Так вот, папа, - у девочки моей задрожали губы, она была выведена из себя, и этот факт я отметил с крайним беспокойством. – Мне этот «дешевый трюк» понравился! Может, это ты меня плохо знаешь?.. Может, пора тебе уже со мной, настоящей, познакомиться?..
Пушкарев на какое-то время онемел, а Катя повернулась к Николаю и потребовала:
- Коля, иди отвяжи кота!
- Чего? – вытаращил он глаза. – Кого отвязать?
- Кота от лестницы!
- Мама родная, - пробормотал Зорькин. – А кто его к лестнице привязал? Бедное животное!
- Давай я сам, – я было поднялся, но Катюша воскликнула:
- Нет, Рома, ты останься! Коля, не тупи! Игрушечного кота – от пожарной лестницы! Открой окно и отвяжи. И принеси сюда!
- Там легко, - быстро подсказал я. – Только за бантик дернуть.
- Дурдом, - буркнул Николай и рысцой выбежал из кухни.
- Ничего не понимаю, - беспомощно пролепетала Елена Александровна.
- Как попал игрушечный кот, - прорезался у Пушкарева угрожающий голос, - на лестницу под окно моей дочери? Роман?..
- Это шутка! – заверил я торопливо. – Просто шутка!
- То есть вы… - он осип. - …с легкостью взбираетесь по этой лестнице и спускаетесь обратно? И как часто?..
- Редко, - вырвалось у меня, и я мысленно тюкнул себя по макушке. – Да почти никогда!
- Почти?! – Валерий Сергеевич посерел и тут же начал багроветь. – Вы сказали – почти?!
- Валера, тихо! – взмолилась Елена Александровна.
- Да что вы меня затыкаете? – взвился он. – Я в своём доме нахожусь!
- Но в этом доме и другие люди проживают! – Катины глаза наполнились слезами.
- А давайте успокоимся? – внес я бодрым голосом позитивное предложение. Однако отреагировать на него никто не успел, поскольку в кухню вернулся Зорькин с котом. На ходу он читал открытку и хихикал.
- Слушай, сам написал? Клево! Только где ты такое чучело откопал?
Я присмотрелся к коту – действительно, видок у животинки тот еще, я под хмелем толком и не разглядел. Пластмассовые глаза косили, одно ухо больше другого, усы набекрень. Облик одновременно устрашающий и комичный.
Катюша выхватила игрушку у Коли из рук и продемонстрировала ее отцу:
- Вот, папа! Мне нравится этот кот! Мне нравится, что он висел на лестнице! Мне нравится, что всё вот так неправильно! Я устала быть правильной! С чего ты решил, что это моё – вечно быть правильной?..
- Да при чем тут кот? – категорически отказался ее понимать тоже взведенный до крайности Пушкарев. – Ты сама не своя! Я понимаю, что ты выросла, что работаешь на солидной должности, но ты моя дочь! И как я могу спокойно смотреть, как некто превращает тебя в абсолютно другого человека? Более того – ведет себя неподобающим образом, а ты идешь у него на поводу!
Катя побледнела, сжала губы. Я не выдержал, взял ее за руку, просто для поддержки. Валерий Сергеевич дернулся на этот жест. А Катюша твердо произнесла:
- Папа, я очень тебя прошу – перестань читать нотации мне и моему мужчине.
За столом воцарилась галактическая тишина. Остатки опьянения, кажется, вмиг выдуло из моей головы.
Елена Александровна прижала к губам платочек.
Зорькин обвалился на табуретку.
Пушкарев застыл до такой степени, что перестал моргать.
- Твоему… кому?
- Ты правильно понял, папа.
- Простите меня, - кое-как вырвался я из немоты. – Я действительно люблю вашу дочь. Я хочу на ней жениться.
- А я считаю, что говорить об этом рано, - с отчаянной смелостью добавила Катюша. 
…Дальше началось светопреставление – продолжительное тяжелое молчание сменилось гвалтом.
Сначала Валерий Сергеевич кричал, схватившись ладонью за грудь, что отказывается принимать истину – его дочь сошлась с мужчиной и при этом заявляет, что о свадьбе говорить преждевременно. Ниже данного нравственного падения, по его мнению, ничего нет и быть не может.
Потом Валерий Сергеевич плакал, а Елена Александровна металась по кухне в поисках валокардина.
Потом Зорькин произнес пламенную речь по поводу того, что любовь падением никак не является, и получил от Пушкарева гневное указание на дверь. Но никуда не ушел, а бросился помогать Елене Александровне искать валокардин.
Потом плакала уже сама Елена Александровна и бормотала про то, как тяжела жизнь с таким ярым максималистом.
Потом «ярый максималист» закричал, что раз так, он уйдет из дома и никому не будет досаждать своими несгибаемыми принципами, и этим только усилил поток слез своей супруги.
Потом Коля пытался всех успокоить.
Потом всех успокоить пытался я, и мы оба потерпели в наших благородных порывах полное фиаско.
Не принимала участия в трагикомедийном балагане только Катюша. В ней как будто что-то выключилось или застопорилось. Защитные реакции организма заблокировали в моей драгоценной девочке любые проявления эмоций. Дождавшись, когда шум более-менее стих, она почти равнодушно проговорила:
- Рома, пойдем вызовем тебе такси. Кино закончилось. Завязка, кульминация, развязка – всё уже было.
Я не посмел перечить. Мы ушли с ней в ее комнату, и там Катя расплакалась, уткнувшись лицом мне в грудь. Я ее обнимал, успокаивал поцелуями.
- Ну, всё, всё, хорошая моя. Папа твой скоро смирится.
- Я не на него злюсь – на себя. С чего меня так понесло? Теперь сама же буду переживать за его сердце.
- У тебя приключился бунт. С послушными дочками упрямых пап это рано или поздно случается. Но пожениться, Кать, нам придется. Ничего иного твой отец не примет.
- Не придется! – вспыхнула она. – Мы взрослые люди! Что хотим, то и делаем! А не хотим – не делаем!
- Тише, тише, взрослый человек, - смеясь и не прекращая поцелуев, шепнул я. – Что ж ты в такую проблему это возводишь? Ну, отнесись как к формальности, которая нужна, чтобы успокоить твоих родителей.
- Почему мы должны под кого-то подстраиваться? Почему ты должен делать то, что противоречит твоей природе?! – выпалила Катюша.
- Что противоречит моей природе? – изумился я. – Жить с любимой женщиной? То есть ты даже малейшего предположения не допускаешь, что я действительно этого хочу? Крест на мне ставишь? Или сама жить со мной не желаешь?..
- Не кричи, - попросила она беспомощно и снова спрятала лицо на моей груди. – И не дави на меня. Пожалуйста.
- Давить не буду, силу применю. На руках в загс унесу, - проворчал я. – Как Валерий Сергеевич советовал? Мешок на голову и через седло. Пойти, кстати, ему напомнить, что ли?.. Правда, он графином в меня запустит. Из-под наливки…
Катя фыркнула и вдруг произнесла, мастерски копируя мои интонации:
- «Ты хочешь, чтобы я, просыпаясь утром, видел каждый раз одну и ту же женщину?! Жданов, ты садист!»
- Это откуда? – растерялся я и тут же с ужасом начал припоминать, когда и при каких обстоятельствах данный спич был озвучен.
- Я не подслушивала. Просто вы так громко разговаривали с Андреем Палычем во время обеда в его кабинете…
- Так он на Вике женить меня собирался! Это мыслимо вообще?
- Рома, не лукавь. Ты говорил о женщинах в принципе. А тот день под «опиумным вином» напомнить? Твоим первым условием было – чтобы, не дай бог, жениться не пришлось. Это ты – такой, какой ты есть. Настоящий.
- Да почем ты знаешь? – я так рассердился, что даже за плечи ее легонько потряс. – Почем ты знаешь, какой я настоящий? Да я сам этого, может, толком еще не знаю! Но я чувствую, понимаешь, чувствую, что мне нужна ты, ты одна, дурочка ты такая!
- Сам дурачок! – дерзко ответила Катя и быстро прижалась губами к моим губам.
Она гениально, непревзойденно научилась затыкать мне рот.
Но в этот раз я был взведенным, как разбуженный в неурочный час Вельзевул. После долгого лихорадочного поцелуя, зажегшего все мои нервные окончания и буквально вскипятившего кровь, я яростно сказал:
- Ты разозлила меня, любимая. Это тебе даром не пройдет.
- Ты отправляешься за конем и мешком? – спросила она с веселым любопытством. – А верхом-то умеешь ездить? А то прискачет один конь, и ищи потом, за каким пригорком он тебя сбросил…
- Хорошо смеется тот, милая, кто смеется последним, - зловеще улыбнулся я и вылетел из ее комнаты.
Пересек прихожую, распахнул дверь в кухню. Там по-прежнему бурлило и клокотало, Пушкарев размахивал руками, азартно сцепившись в словесном поединке с Николаем, а Елена Александровна звенела пузырьком о кружку, отсчитывая сердечные капли.
- Извините, ради бога, - скрывая бушующий внутри лесной пожар, с глубокой задушевностью промолвил я. – Забыл сказать – до скорой встречи. До очень скорой. Я вам по-настоящему сочувствую, я признаю всё, в чем виноват, но вот одного факта изменить никак не могу – вы от меня не избавитесь.
Никто не нашелся, что мне ответить, и я направился к выходу из квартиры.
- Ром, такси, - растерянно окликнула меня Катюша.
- Мой конь, - громыхнул я, – ждет меня за углом! 

Дверью подъезда я грохнул от души. Подошел к лавочке, пнул как следует по деревяшке ботинком. Нащупал пачку сигарет в кармане. От желания что-нибудь расколотить тряслись пальцы, но я сдержался, только выругался полушепотом. Кончик сигареты занялся огоньком с третьей попытки.
Подъездная дверь опять грохнула – следом за мной на улицу выскочил Зорькин. Распаренный и всклокоченный, как из бани, в распахнутом пальто. Тоже бедолаге досталось, и вообще ни за что ни про что.
- Остываешь? – деловито осведомился он у меня. – Правильно, свежий воздух мозги прочищает. Не горюй, дядя Валера оклемается.
- Правда? Когда? – отрывисто поинтересовался я. – Через годик, через два?.. Театр абсурда какой-то!
- Да ладно, не бушуй, - примирительно сказал Николай. – Он хороший, добрый, просто зацикленный на Катьке. Всю жизнь с нее пылинки сдувает да правильные истины внушает. Всё ему кажется, что она маленькая, а вокруг одни похотливые козлы… Извини.
- Я сильно на похотливого козла похож? – мрачно задал я вопрос, в общем-то понимая, что он дурацкий.
- Ну, есть немного, - честно ответил Зорькин и нахально разулыбался. Но тут же поспешно добавил: - С другой стороны, ты же предложение сделал. А от похотливых козлов его фиг дождешься.
- Вот именно! – продолжил кипятиться я. – А такое ощущение, что я беременную девушку бросил. Пришел и заявил ее родителям: заберите, достала уже, липнет и липнет! Вот меня и приняли – соответственно!
- А че, Катька и правда беременная? – Коля вытаращил глаза.
- Да нет, я для примера… А лучше бы беременной была, - вырвалось у меня. – Вот тогда уже точно – путь только один! Не до философствований!
- Не, - поразмыслив, вздохнул Николай. – Тогда бы они думали, что ты просто как честный человек поступил. А им надо, чтобы ее любили-обожали…
- Незаметно, что я ее люблю? – рыкнул я свирепо. – Совсем незаметно?!
- Да заметно, заметно, - вздрогнул он от моей грозности. – Мне заметно. Думаю, и тете Лене тоже. А дядя Валера сейчас только одно видит – добрачное надругательство над непорочностью. Ну вот хоть кол теши ему, упрямцу! Это он еще не знает, что у Кати уже было с одним типом… Ой… - спохватился Коля и испуганно на меня зыркнул.
- Я в курсе, - жестко отозвался я. – Даже имел счастье лицезреть эту гниду.
- Да ты что? Дениса?! Где, когда?..
- В ресторане. Мы обедали с Катей, и тут он… с бутылкой шампанского, мать его. Ей-богу, убил бы, прямо этой бутылкой. Не знаю, как сдержался.
- Ну да, свинья он, - угрюмо согласился Зорькин и в недоумении пожал плечами. – Непонятно только, чего с шампанским полез. Наоборот, должен бы был свалить по-быстрому, на глаза не попадаться.
- Ну, тебе непонятно, зато мне понятно, - гневно усмехнулся я. – Такую девушку из-за кретинского спора потерял. Все локти себе изгрыз – по морде видно.
- Хочешь сказать, он ее любил?.. – пробормотал Коля озадаченно.
- Хочу сказать, что мне это по хрену, - рассердился я. – Пусть только помаячит еще перед ней. Пусть рискнет башкой.
- Ревнивый ты, - улыбнулся Николай и сел на лавочку.
Я признал эту истину кивком и сел рядом.
Мы сидели и почему-то таращились вверх, в черное небо. И молчали.
- Ко мне хоть не ревнуешь? – нарушил Зорькин затянувшуюся паузу.
- Да живи, покуда прилично себя ведешь, - разрешил я и потер виски подушечками пальцев. – Так, Коля. Всё это лирика, но надо что-то делать.
- Слушай… - в смущении промямлил он. – Ну, тут по-скорому точно не получится. Я-то дядю Валеру получше тебя знаю. Да и Катька расстроилась. Помириться им надо для начала друг с другом. Оттаять. Ты уж, это… зажмись как-то, не суйся пока, не береди раны. Потерпи.
- Не годится, - решительно отмел я. – Бред это в крайней степени, и не хочу я бреду потакать. Я, знаешь что… Я своим родителям позвоню.
- У тебя есть родители?.. – почему-то удивился Зорькин.
- Нет, блин! – насмешливо ответил я. – Из пены я возник, как бог морской! И сразу во взрослом состоянии! В смысле – в полной боевой готовности! Девки в испуге по всему берегу разбежались!
- Эээ… ну, в смысле, я же не знал, - Коля заёрзал на лавочке. – А они у тебя иногородние, да?
- В Ярославле живут.
- Ну, так близко совсем! Часто видитесь?
- Не очень. Бизнес там у них хлопотный, сеть ресторанов… - я отвечал машинально, а сам улыбался, выстраивая в сознании стратегию.
Мои родители! Надо знать моих родителей. Что ж я сразу-то не сообразил?..
Пока я размышлял, Зорькин ерзал рядом, тяжко вздыхая и не решаясь о чем-то заговорить. Наконец выдавил:
- Слушай… Что мне с Викой делать, а?..
- В смысле? – кое-как отвлекся я от своих дум.
- Ну… я хочу ее куда-нибудь пригласить. Как думаешь, уместно?
- Коля, определись с целями. Сейчас ты держишь Викторию в состоянии крайней заинтригованности, поскольку выступил в роли бескорыстного мецената. Как только ты пойдешь на сближение, как бескорыстный меценат рухнешь в ее глазах. Это не значит, что она тебе откажет куда-то пойти, но налет тайны испарится. И она станет думать, как тонко и изящно начать тебя доить, дразня туманными обещаниями и как можно дольше не подпуская к телу.
- Ну почему! – горестно проскулил Николай. – Почему ты исключаешь возможность, что она меня полюбит? Я что, урод? Бесперспективный кадр? Да у меня голова на плечах! У меня золотое будущее!
- Верно, - терпеливо согласился я. – Ты парень хоть куда. Но тобой, как выдающейся личностью, нельзя расплатиться в спортклубе, погасить счета за коммуналку и обновить гардероб. А для Вики это главное. Это настолько заполняет всё ее сознание, что на отношения с мужчинами она смотрит как на средство достижения материального благосостояния и по-иному смотреть не умеет. Мой тебе совет – не торопись брать своё. Потяни интригу. Организуй ей, например, годовой абонемент в самый крутой фитнес-центр Москвы. Положи ей на стол в ее отсутствие, вместе с цветами и со своей визиткой. И всё. И не надо выразительных взглядов в ее сторону, держись отстраненно.
- Да не умею я всех этих игр, - тоскливо произнес Коля. – И потом, если я всё время буду на расстоянии, как она узнает, какой я человек?
- Кажется, ты посчитал, что для счастья тебе достаточно доставлять ей радость милыми сюрпризами, - напомнил я.
- Ну да, - уныло подтвердил Николай. – Но что поделать. Я всё равно продолжаю мечтать о ней. Почему у тебя всё получается влет, с ходу, а у меня – не получается? Разве ты ухаживал за Викой? Ну, прежде чем… - он угрюмо умолк.
- Нет, - со вздохом признался я.
- А за Катькой?.. Ну, тоже прежде чем…
- Нет, черт меня возьми.
- Вот видишь! А ведь это Пушкарева!
- У всего есть оборотная сторона медали, Коля. Зато теперь единственная девушка, чье доверие мне нужно, мне не доверяет. 

* * *

До дома я добрался на попутке к половине первого ночи. Но для моих родителей это еще не время отдыха, мы все хронические совы.
Несколько продолжительных гудков в трубке сменилось привычным:
- Кто обидел моего ребенка?.. Имена, явки, пароли, быстро! Приеду – порву.
…У мамули моей удивительно юный и певучий голос. Ей пятьдесят пять, а говорит, как задорная девчушка. Да и выглядит очень молодо для своих лет, и без особых усилий – природа, гены хорошие. Прелестная зеленоглазая шатенка, мужики до сих пор дохнут. Если бы не папино уникальное чувство юмора – сошел бы уже давно на нет от ревности.
- Твой ребенок, мам, сам кого хочешь обидит, - отозвался я. – И без всяких на то дурных помыслов. Невезучий я у тебя.
- Ты чего это заприбеднялся? – весело удивилась она. – Невезучий он у меня, ну как же! Баловень судьбы, весь в отца!
- Стереотип, - вздохнул я.
- На работе проблемы? – сразу деловито обеспокоилась мама.
- Нет. Ты сядь, - посоветовал я.
- Сижу, - тут же легко доложила она. – Одна на диване, смотрю концерт, ем персики. День был адский, а сна ни в одном глазу! Ну, так что случилось?
- Мам, я жениться собрался.
…Мертвая тишина в трубке. Я улыбнулся. Я так и знал.
- Так… - отрешенно проговорила наконец мамуля. – Она твой бизнес-партнер? Это стратегия такая? Взаимовыгодные условия?
- Нет.
- Хуже?.. Ты от нее зависишь?!
- Нет, мам.
- Беременная?
- Нет.
- Слушай, - рассердилась она. – Что за игры, я не понимаю!
- Никаких игр. Я просто ее люблю.
…Тишина не замедлила возобновиться. Еще более затяжная.
- Мам, ау, - позвал я.
- Что ты ее… прости? – спросила она глухо, как из глубокого колодца.
- Люблю, - отчетливо повторил я.
- Погоди, я за коньяком, - быстро проговорила мамуля. – Погоди, погоди. Где-то у меня был коньяк. Ага, вот он. Наливаю. Так. Давай с начала. У меня реально был кошмарный день. Общалась с оптовиками – непроходимые тупицы. Немудрено, что слуховые галлюцинации... Мне почудилось, что ты женишься.
- Я сказал – собрался.
- Собрался. Потому что ты ее…
- Люблю, - меня потряхивало от смеха. – Мам, ну приходи в себя уже. И закуси коньяк лимоном.
- А ты сам не пил? – поинтересовалась она с подозрением.
- Уже протрезвел.
- Ты… влюбился?..
- Да.
- Еще раз. Сын, ты влюбился?!
- Да, мама, да!
- Она модель? К вам наконец-то явилась самая сногсшибательная из всех сногсшибательных моделей, и ты решил, что сногсшибательнее уже не будет?
- Нет, она финансовый директор компании Зималетто.
- Эээ… дама в возрасте? Финансовый директор?.. Ты всё-таки попал на деньги? Признавайся!
- Мам, - я смеялся уже в открытую, - ей двадцать четыре года, и никуда я не попал. Ну, вот такая уникальная и талантливая девушка. Уже финансовый директор.
- М… москвичка? – пролепетала мама.
- Москвичка.
- И… из хорошей семьи?..
- О, из замечательной семьи военного.
- П… простая девушка, москвичка, из хорошей семьи, финансовый директор?..
- Именно так.
- Н… не крутится по подиумам, не использует тебя как денежный мешок?.. Может, она еще скромная?..
- Скромная и милая.
- Сон, - прошептала моя мамуля в трубку. – Это сон! Нет, я переработала. И твой отец, как назло, в бильярдной. Кто мне вызовет скорую?.. Так, погоди. Погоди! В чем подвох? В чем-то обязательно должен быть подвох, потому что я разговариваю со своим сыном! А он не может всего этого произносить! Вот того, что сейчас произносит! Я смотрю в окно, и там конца света не наблюдается. А значит, всё неправда!
- Светлана Алексеевна, - я старался унять хохот, – что ж вы такая трудная-то сегодня в плане умозаключений? Я люблю эту девушку. Я хочу на ней жениться.
- На простой девушке, москвичке, финансовом директоре, из хорошей семьи, скромной и милой?.. Не по залету, не по принуждению, не на спор, не для розыгрыша?..
- Сколько раз мне еще повторить, мам?
- Господи! – всхлипнула она потрясенно в трубку. – Господи, господи! Я должна позвонить твоему отцу. Я должна позвонить тете Соне! Еще Верке с Наташкой. Нет, мне надо в церковь! Меня услышал Господь! Он существует! Он снял с нас проклятье! А ведь я не верила. Даже когда свечки ставила, не верила! Так, думала, поставлю на всякий случай, хуже-то не будет… Но не верила! Потому что речь о моём сыне!
- Ну, про папу тоже все так думали, - напомнил я. – Но женился же на тебе.
- Сравнил! У него выбора не было! Я же собиралась уехать с тем моряком на Север, твой отец просто не мог этого допустить! Самолюбие!.. Погоди, или твоя тебе тоже моряком грозила?..
- Если бы моряком. Придушил бы я этого моряка - и всё. Нет, проблема в том, что она мне не верит. А ее отец меня не желает видеть.
- Как?! – воскликнула мама возмущенно. – Почему?!
- Потому что речь о твоём сыне, мама. Ты сама только что назвала причину.
- Но ты же лучше всех на свете! – закричала она негодующе.
- Абсолютно с тобой согласен. Но все почти тридцать лет своей жизни я усердно доказывал обратное.
- Стоп, стоп. Твоя девушка не хочет за тебя выходить?
- Она опасается.
- Молодец! – возликовала мамуля. – Значит, умная девушка и порядочная, а не охотница за одним из самых завидных женихов Москвы. Ой, я ее уже обожаю!.. Так, сын, это нельзя пускать на самотек. Бог мне дал один шанс из миллиарда! Черт, раньше пятницы не получится. Но в пятницу мы с отцом у тебя! И даже не возражай!
…Я и не думал возражать, поскольку именно такого эффекта и добивался. Только счел своим долгом заметить:
- Мамуль, да неудобно вас беспокоить…
- С ума сошел! – немедленно взвилась она. – Беспокоить ему неудобно! Неудобно суп вилкой хлебать! Да я всю Москву на уши поставлю, если понадобится! Ты давай продержись эти несколько дней и не напортачь, не накосячь, ради бога!
- Да я уже. И напортачил, и накосячил.
- Больше не портачь! Сверх того, что уже натворил, шалопай! Поумерь темперамент, достойный сын своего отца! И жди нас в пятницу!
- Хорошо, - с удовлетворением улыбнулся я.
…Ну, вот как-то так, дорогие мои Пушкаревы. Придется вам принять стихию уровня торнадо под названием «семья Малиновских». И рад бы я вас пощадить, да вы мне сами выбора не оставляете.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #26 : Май 29, 2017, 08:26:26 »



- Живой? – спросил я, заглянув следующим утром в президентский кабинет.
- Лучше бы умер, - мрачно ответил Жданов, глотая минералку.
- Ты что, еще потом добавил?
- Лучше бы добавил.
- Не томи. Что случилось?
- Встретил Изотову.
- Где?!
- Ну, «где», «где», - Андрей поморщился. – Шел пешком, домой не хотелось. По пути попался клуб. Зашел просто посидеть. А там Изотова. А я пьяный.
- Ой-ёй, - предугадал я дальнейшее развитие событий. – Пьяный, в растрепанных чувствах, сто лет секса не было. Гремучая смесь. Неужели к себе повез?
- Повез.
- Ну и что в этом такого ужасного? Или ты… не пугай. Не справился?..
- Лучше бы не справился.
- Палыч, - рассмеялся я, - а ты не мог бы повнятнее изложить суть проблемы?
- Тоска, - кратко определил он.
- Тоска от самого процесса?
- Тоска после процесса. Так погано мне еще в жизни не было. Малиновский, это что… всё?..
- В каком смысле – всё?
- Конец молодости?
Я сел в кресло и покатился со смеху.
- Ну, естественно, как Малиновскому не поржать. Во всём повод найдет, - вздохнул Андрей и снова припал к минералке.
- А как мне еще на твой «конец молодости» реагировать? Заплакать, что ли? Жданчик, тебя просто перестал удовлетворять неодухотворенный секс. Твоя жизнь осложнилась, зато наметились новые перспективы. Тебе надо найти свою женщину. Одну-единственную. О боже, я произношу эти слова?.. – сам себе поразился я. – Еще три месяца назад я бы дал в морду тому, кто приписал бы мне авторство подобного постулата.
- Свою женщину, говоришь? – мой друг прошил меня выразительным взглядом. – Одну-единственную, говоришь? А мне, знаешь, показалось, что я ее нашел. Но прискакал один обаятельный пройдоха и умыкнул ее у меня из-под носа. Не догадываешься, о ком это я?..
- Спорим, больше не поссоримся? – парировал я с веселым вызовом. – Не один ты считаешь, что я Кате не пара и что всё это – казус, ошибка, природная аномалия. Мне по фигу, кто и как это называет. Мне до высокой лампочки. До фонаря. До сиреневой звезды. Катя – моя.
- Извини, - устало улыбнулся Жданов. – Я ведь уже признал твою победу. Просто паршиво себя чувствую.
Дверь открылась, и в кабинет вплыла Клочкова. Вся из себя обиженная на этот немилосердный к ней свет. Красивым жестом кинула на стол лист бумаги.
- Что это? – осведомился Андрей.
- Заявление об увольнении, - процедила Вика.
- Неужели? – хмыкнул мой друг. – Нас постигло невиданное бедствие. На кого ж ты нас покидаешь?
- Это не моё заявление, - Викуся горестно надулась. – Пока не моё, но чую – я тоже долго здесь не протяну. Меня сживут со свету, ведь Киры не будет рядом, некому будет защитить.
- Заявление от Киры? – Жданов взял в руки лист, быстро пробежал глазами по строчкам. – Хм. С сегодняшнего дня?.. Что-то слишком резко.
- Она предупреждала, - напомнил я.
- Да, но неофициально, точные сроки не обговаривала. Вообще-то так не делается. Свистунов еще не во все тонкости Кириных дел посвящен. В конце концов, я имею полное право задержать ее на две недели. По Трудовому кодексу.
- Что-то мне подсказывает, что чихала она на Трудовой кодекс.
- Может, поговоришь с ней еще раз? – предложил Андрей. – Ты же гений дипломатии. Меня она точно слушать не станет, да и нет у меня моральных прав размахивать перед ней кодексом.
- Поговорю, - я пожал плечами. – Но случай почти безнадежный даже для моей гениальности.

Кира в своём кабинете выгребала мелочевку из ящиков и напевала песенку.
- Привет! – обрадовалась она мне. – Сама хотела к тебе зайти, позвать пообедать. А потом вспомнила, что ты теперь не тот вольный селезень, что был раньше. Куда скатился этот мир?.. Ром, шучу, я рада за тебя. Если ты счастлив, конечно. Ты счастлив?
- Счастлив, - кивнул я, улыбаясь. – На девяносто семь процентов.
- И что это за три процента, которые посмели омрачить твоё блаженство?
- Первый процент – упрямство моей девушки, второй – упрямство ее папы, третий – упрямство Киры Воропаевой, - перечислил я.
- Интересно, - фыркнула она. – Давай начнем с упрямства твоей девушки и ее папы. В чем оно выражается?
- Я, Кирочка, предложение сделал и получил в ответ что-то вроде: иди проспись, Малиновский, и впредь тяжелыми наркотиками не балуйся.
- Да ты что? – она сначала изумилась, потом расхохоталась. – Ну, это анекдот года.
- И не говори. Сам смеюсь и не могу остановиться.
- Тебя что, реально отвергли?
- Меня – нет. Только предложение.
- Может, это к лучшему? Зачем торопиться? Время всё расставит по местам, оно мудрое.
- Мудрое, - согласился я. – И да, всё всегда расставляет по местам. Но когда оно заканчивает это делать, оно уходит.
- Гениально, - задумчиво пробормотала она. – Значит, нельзя медлить? Надо жить здесь и сейчас?
- Я не Господь Бог. Просто слушаю интуицию. Давай перейдем к упрямству Киры Воропаевой, - мягко перевел я. – Ты всё-таки решила сбежать?
- Рома, у меня живот скоро начнет расти. Вариантов нет, - отрезала она. – На мою московскую квартиру нашелся покупатель, и с жильем на новом месте я определилась. Это потрясающее место! Жду не дождусь.
- Мда. Жестоко ты наказываешь Андрея.
- Я тебя умоляю! – Киру аж передернуло. – Даже не думала я его наказывать, наоборот – всей душой желаю ему счастья! Вот нисколько не лукавлю. Сегодня с утра Изотова к бывшим подружкам по подиуму забегала – стояла возле лифта, взахлеб рассказывала, что провела ночь со Ждановым. Так что я рада, что он не впал в депрессию, а всё у него привычно, обычно и на своих местах. Исключая меня, ну так невелика потеря.
- Ох, Кира, Кира, - я вздохнул. – И ведь вроде умная ты женщина. Неужели всерьез считаешь, что Изотова – это показатель того, что у Андрея всё благополучно? Да он сейчас более одинок, чем когда-либо.
- Очень трогательно, - голос Воропаевой похолодел, обрел созвучие с резкой по металлу. – Я бы обязательно пошла пожалела его, но увы, увы, я не мать Тереза.
- Разлюбила? – спросил я напрямик.
Она с грохотом задвинула ящик в стол и прострочила меня пулеметным взором. И насмешливо ответила:
- Почему же, люблю. Светлой, очищенной от собственничества любовью. Более того – премного ему благодарна! Он мне такой подарок сделал на прощание. Надеюсь, это будет девочка. А то вырастет еще один Андрей Жданов и вот так же разобьет кому-нибудь сердце.
- Девочки это тоже умеют, Кирюша. Сердца разбивать.
- Ром, ты меня на что уговаривать пришел? – Воропаева обнаруживала явные признаки близкой потери терпения. – Чтобы я осталась, чтобы побежала обрадовать Андрюшу насчет ребенка? Давай ты не будешь тратить ни своё время, ни мои нервы. Бес-по-лез-но.
…По ее лицу, по ее сверкающим металлинкой глазам я понял, что действительно бесполезно.
- Ладно, прости за попытку давления, - смирно повинился я. – Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, и будешь счастливой.
- И тебе, Рома, бескрайнего счастья.

Хм. Я покинул кабинет Киры, весь из себя задумчивый, и действительно отправился на поиски своего «бескрайнего счастья», а именно – выяснить местонахождение моей стойкой девушки, бесценной моей мучительницы. Как-то напряженно и воинственно мы вчера с ней расстались, и я опасался непредсказуемых процессов в умной, но упрямой головке Екатерины Неуступчивой.
Апартаменты финансового директора пустовали, отсутствовали и Локтева с Пончевой. А время еще не обеденное. Дисциплина на грани фантастики.
Я вырулил к ресепшену и обнаружил за красным столом «вечного заместителя» - скучающего Федю. Значит, женсовет сгруппировался в одном месте, скорее всего в курилке, а туда мне ход закрыт. А может, отправились дружным коллективом куда-то за пределы здания.
Расшатанное воображение нарисовало зловещую для меня картину: Катюша моя намеревается податься в бега, поскольку, с одной стороны, рассорилась с папой, с другой – решительно не собирается со мной в загс. Пребывание между двумя огнями ей порядком осточертело, и вот она уже в аэропорту, у стойки контроля. Самолет готовится унести ее на белоснежных крыльях в какую-нибудь из продвинутых европейских стран, где умную и упрямую головку поджидают с нетерпением, распростертыми объятиями и зарплатой в евровалюте. Женсовет плачет и машет платочками, провожая подружку в путь к новым берегам.
Полноценно испугаться я не успел – затрезвонил в кармане мобильник. И звонила мне, о чудо, именно Катя.
- Ты где? – спросила она таинственно.
- Мотаюсь по офису, как леший по бурелому, и ищу тебя, - ответил я строго. – Поэтому встречный вопрос: где ты?
- Ромка, ты мне нужен! – сообщила Катюша с энтузиазмом.
- Слава богу, - обрадовался я. – От сердца отлегло, а я уже такого навоображал… Ты выйдешь за меня, милая?
- Ну перестань! Ты мне нужен для реального дела. И не только мне, но и моим подругам!
- Знаешь что, - рассердился я. – Я, как настоящий Новосельцев, не собираюсь жениться на твоих подругах.
- Да не надо ни на ком жениться, надо отвлечь Милко! Мы хотим украсть манекен.
- О господи, - пробормотал я. – Счастье моё, ты как-то совсем уж фатально уплываешь из-под контроля и скатываешься в уголовщину. Неужели и это – следствие моего на тебя влияния? Что же я, окаянный, наделал?
- Ромочка, подойди, пожалуйста, к мастерской! – ласково взмолилась она. – Мы всё тебе объясним!
- Ладно, но заметь – я чту Уголовный кодекс, это моя слабость.
…Вскоре я стоял у зеленых портьер «чертогов» маэстро и вникал в суть авантюры.
Оказывается, женсовет собирался праздновать день рождения Амуры. Был задуман сюрприз – нарядить манекен в одежды африканского вождя и посадить в кресло гадалки, подождав, когда она отлучится. А когда появится – включить диск с барабанным боем и окружить именинницу с криками и поздравлениями. Закавыка заключалась в одном – Вуканович сидел в мастерской безвылазно, и осуществить воровство манекена не представлялось возможным. В качестве потенциальных уголовниц, помимо Кати, выступали Локтева, Пончева и Тропинкина.
- Ольга Вячеславовна на больничном! – горестно растолковала мне Татьяна. – Она бы нам помогла! Роман Дмитрич, вы начальство, вас Милко послушает. Уведите его куда-нибудь минут на пять.
- Пожа-а-алуйста! – хором добавили Света и Маша.
А Катюша просто очень нежно мне улыбалась. У нее были веселые глаза с искорками, как у пятилетнего проказливого ребенка. На финансового директора Зималетто она сейчас была похожа примерно как Потапкин – на приму-балерину Большого театра.
Но вот бедовая моя душа – я от нее от любой был без ума.
- Дамы, - сурово произнес я, усилием воли не выпуская смех наружу, - делаю вывод, что вас накрыло массовое помешательство. Во-первых, манекен в мастерской – безголовый.
- У нас есть для головы тыква и шляпа! – быстро поведала Светлана.
- Во-вторых, манекен этот – женский. Какой африканский вождь?
- Будет незаметно под одеждой, что женский! – заверила Мария. – Это будет настоящий вождь по имени Дядюшка Сэм!
- В-третьих, - не сдавался я, - если Милко сейчас творит, его не уведет из святилища даже сирена, возвещающая о бомбежке здания.
- Сирена не уведет, а ты уведешь! – продемонстрировала Катя вдохновенную веру в мои способности.
- А что мне за это будет? – тут же решил я коварно воспользоваться своим «служебным положением».
- Всё! – легкомысленно пообещала она, но мигом спохватилась: - Ну, то есть не совсем всё…
- Время идет! – укоризненно поторопила нас Локтева. – Мы ничего не успеем приготовить!
- Ладно, дамы, - проворчал я. – Но учтите – в суде я заявлю, что на меня было оказано давление. И еще у меня условие: операцию будут осуществлять только двое – я и Катя. Остальные – кыш с глаз.
- Почему это? – воспротивилась Тропинкина.
- Потому что нечего тут светиться всем батальоном – это может вызвать подозрения. Живо растворитесь в толпе по одиночке!
Маша, Таня и Света нехотя подались восвояси, а мы с Катюшей затаились возле портьер.
- Милая, будешь носить мне передачи в камеру? – тихо спросил я, заглядывая в просвет между тканями.
- Какие передачи? Я же в соседней камере буду сидеть.
- Неужели данная затея того стоит?
- Амура обожает всякие эффектные штуки. А манекен мы потом вернем!
- Тоже с помощью меня?
- Об этом мы еще не думали.
- Потрясающе, - я привлек ее к себе ладонью за талию. – За риск от мероприятия Амура просто обязана нагадать тебе скорое бракосочетание.
- Ромка… - Катя тихонько рассмеялась, подышала мне в щеку и быстро в нее поцеловала. – Никогда не думала, что ты на этой теме зациклишься. Ты!
- Я тоже, счастье моё, не думал, что ты не в ладах с уголовным законодательством. Мы каждый день открываем друг друга с новых сторон. Разве это не здорово?.. Кстати. Я так и не спросил. Ты помирилась с отцом?
- Нет, не разговариваем, - она опечалилась. – В доме пахнет валерьянкой и тоской смертной. Но давай об этом потом. Пора начинать операцию.
- Операцию «Ы», - вздохнул я. – Чтобы никто не догадался. А если Милко решит, что я к нему клинья подбиваю, и вознамерится пылко на это откликнуться, ты меня ему отдашь с потрохами?
- Ни за что! – возмутилась Катя.
- Ну, хоть на этом спасибо.

- Ромио, - Вуканович отреагировал на моё появление кислой усмешкой, - задерни шторку с той стороны и испарись. Гений занят.
- Гений, - проникновенно промолвил я, - одолжи манекен. Ненадолго.
- Чего? – опешил маэстро.
- Очень надо. С меня – шелк и бархат от «Сати-Стайна» в будущем квартале.
…Вот такой я негодяй – с первых шагов открыл карты и похоронил интригу. Честность – мощная дама, против нее порой бессильны многоходовые комбинации. Уж мне ли, стратегу и тактику, об этом не знать.
- Шантажист! – воскликнул Милко. – Знаешь, с чем подкатить! Тогда не только шелк и бархат, но и крепдешин!
- Договорились.
- Ты меня пугаешь, Ромио. Зачем тебе манекен? Решил перейти на женщин из папье-маше? – маэстро захихикал. – Ну правильно, так безопаснее.
- Остроумно, - одобрил я и подхватил манекен. – Свою новую подружку верну после обеда в целости и сохранности. Не переживай, девочке понравится.
- Ох, Ромио, - Вуканович покачал головой. – Веселый ты парень, и из себя хоть куда. Один вопрос остаётся без ответа – почему гетеросексуал?
- Тоже иногда сожалею, Милко, - я обвел его выразительным взглядом и направился к выходу.
- Балабол! – крикнул гений мне в спину.

- Как?.. – пролепетала Катюша, увидев меня с манекеном. – Он сам тебе отдал?.. Он же даже иголку из своих владений не позволяет вынести!
- Моё непобедимое обаяние, - сказал я низким, бархатным голосом, - способно крушить города. А ты не ценишь, милая.
- Ценю! – просияла она и выхватила у меня трофей из рук. – Надо бежать готовить сюрприз!
- Стоять, - велел я. – А обещанная награда?
- Ты ничего конкретного не попросил!
- Для начала – поцелуй.
- Здесь? – Катя огляделась по сторонам. – Здесь люди ходят.
- Нет никого, - безжалостно возразил я и, поскольку закуток действительно был пуст, 
утянул мою божественную и расшалившуюся девочку в многослойный лабиринт портьер, прикрывающих вход в мастерскую.
Мы стали лихорадочно целоваться. При этом Катюша одной рукой продолжала удерживать манекен, и он оказался притиснутым к нам вплотную, как третий лишний между двумя сумасшедшими.
Правда, недолго. Под напором моих губ Катя ослабела. Целиком, вместе с руками. Манекен выскользнул и с грохотом обрушился на пол. Да не просто так. При падении он открыл часть пространства между портьерами.
- Так, - прозвучал голос Жданова.
Невесть когда и откуда взявшийся, он стоял, скрестив руки на груди, и взирал на грохнувшееся к его ногам «тело». – Что это такое?..
- Это Дядюшка Сэм, - бодро пояснил я, пряча за своей спиной Катюшу.
Андрей еще раз с мрачной обескураженностью оглядел «Дядюшку Сэма», лежащего выпуклой девичьей грудью вверх, и скупо распорядился:
- Малиновский, иди за мной.
Катя быстро сжала мою ладонь, прежде чем я от нее оторвался.

- Ну, прости… - начал я, когда мы дошли с другом до бара и уселись на табуреты.
- Что за дурдом, Роман? То ли детский сад, то ли пансионат для умственно отсталых!
- Не нагнетай. Женсовет резвился, а там, где резвятся, всегда мелькает моя физиономия.
- Лично я женсовет не видел. Я видел тебя, Катю и куклу! Сцену на троих!
- Тихо, тихо, Палыч…
- Я всё понимаю, - опять перебил он. – Я понимаю даже, когда в рабочее время в запертом кабинете. Но у входа в мастерскую, за шторкой?!
- Да мы просто целовались! – стойко держал я оборону. – Ну, извини! У меня трудный период. Моя девушка выясняет отношения со своим папой сложным путем – кто кого перемолчит! Вот я и жду. А это не моё любимое состояние. Это вообще не моё состояние!
- А что за конфликт? – хмуро спросил Жданов. – Из-за чего?
- Причина конфликта сидит перед тобой. Катин папа от меня в глубоком шоке. Его, как бы это поделикатнее выразиться… весьма удивило, что я не соблюдаю обет целомудрия, пока у меня в паспорте штамп не пропечатан. Штамп сам себе пропечатать я не могу, а Катя сопротивляется, и бороться с ее упрямством – всё равно что бросаться лбом на двери противоядерного бункера. Тупик, однако!
- Ясно, - Андрей усмехнулся и немного смягчился. Сменил тему: - Как с Кирой поговорил?
- Миссия провалена, - признался я. – Она увольняется и ни на день задерживаться не собирается.
- Как-то мне не по себе, - произнес он вдруг, и я даже вздрогнул от его тона.
…Палыч, Палыч, неужели ты что-то чувствуешь? Неужели в твоём обросшем потерями бытии произошло болезненное обострение интуиции? Мне жаль тебя, дружище, и как ни крути, а вину перед тобой я ощущаю. Чем черт не шутит – возможно, я вмешался в судьбу, поспорил с самим провидением? Но что я могу сделать?.. Чем помочь?..
- Андрюх, - осторожно сказал я. – Ну, поговори ты сам с Кирой. Вы же не чужие люди.
- Да, пожалуй, - неожиданно легко согласился он. – По крайней мере, надо узнать, какие у нее дальнейшие планы, чем собирается заниматься. Но есть проблема – ни слушать меня, ни отвечать мне она, скорее всего, не станет. 
- А ты попробуй. Попытка не пытка.
- Поедешь со мной? – Жданов устремил на меня острый взор.
- Куда? – насторожился я.
- К Кире. Вечером. Я у нее некоторые вещи еще не забрал – вот и повод.
- Не-не, Жданчик. Я-то зачем нужен? Ни к селу, ни к городу.
- Наоборот, Ром. Тебя она не выставит. А если я явлюсь один – кинет вещи и дверью хлопнет перед носом. Ну, пожалуйста.
- Без ножа режешь, - вздохнул я. – Ладно, уболтал.
А про себя подумал: черт, черт, черт. Тревожные предчувствия.

…Трюк с Дядюшкой Сэмом прошел на ура, и восторженная Амура пригласила подруг продолжить празднование после работы в модном клубе «Единорог».
Я зашел к Кате в кабинет, когда она поправляла возле зеркала волосы. Обнял сзади, поцеловал в шею и голосом ревнивого самодура заявил:
- Никуда ты не пойдешь. Никаких мотаний по клубам без меня. Еще чего не хватало!
- Что?.. – в караульном изумлении выдохнула она.
Я не выдержал – рассмеялся и сдал себя с потрохами:
- Шучу. Отдыхай, развлекайся. Мне надо с Андреем смотаться по одному делу, а потом я за тобой заеду.
- Да зачем? Я и сама доберусь.
- Девушка, - я страдальчески поморщился, - у вас бойфренд есть. Официальный. Что ж вы никак к этому не привыкнете и ведете себя, как председатель общества «Синие чулки Москвы и Московской области»?.. В общем, я заеду.
Катя хихикала над «Синими чулками», а я развернул ее к себе лицом, жадно ловя ее смех, дыхание, искры вишневых глаз, таких сейчас шальных, а умеющих быть самыми серьезными на свете.
…Я уже перестал поражаться, почему это стряслось со мной и почему при этом земной шар неизменно продолжает вращаться. Вопросы отпали неразрешенными и потеряли значение. Какая разница. Есть факт – я в глубоком омуте и выбираться оттуда не желаю.
- Если кто-то будет приставать, - сказал я строго, - говори, что твой парень каратист, псих, у него три ходки за нанесение увечий и крепкие связи в криминальных кругах. Окей?
Катюша задумалась и вынесла встречное предложение:
- Лучше я скажу, что у меня нет парня, а есть девушка. Это так современно и сразу снимет ко мне все вопросы.
Пропадая от хохота, я прижал к себе смелую фантазерку и потрясенно произнес:
- Счастье для Валерия Сергеевича, что он еще не до конца осведомлен об обширности кругозора своей дочери. Кстати, Кать. С папой надо мириться.
- Я подумаю об этом, - устало прошептала она.
…Думай, сокровище моё, думай. Желательно до пятницы. А то в пятницу прибудет боевой десант из Ярославля, и тогда… ой-ёй-ёй. 

* * *

Киры дома не оказалось. На звонки последовал один-единственный ответ – равнодушная тишина.
- Я не понял, ты не предупредил, что ли? – удивился я.
- Нет, - вздохнул Жданов. – Решил не давать шанса придумать причину для отказа.
- Ну поздравляю, в результате визит удался.
- Вышла, наверное, ненадолго, - уверенно заявил он и достал из кармана ключ. – Ничего, подождем.
- Ни фига себе, - я присвистнул. – Ты еще и ключи не сдал?
- Один сдал, второй, запасной, остался.
- Неосторожно со стороны Кирюши. Странно, что всех возможностей несанкционированно к ней проникнуть она тебя не лишила.
- Да забыла она наверняка про этот второй ключ.
Мы вошли в квартиру. Светлую, тщательно прибранную, но какую-то поблеклую. В центре – две дорожные сумки на колесиках. На широком ложе, заправленном сиреневым атласным покрывалом, – стопки каких-то бумаг, пачки фотографий.
Грустное зрелище, как любой финал чьей-то истории.
- То ли я себя взломщиком чувствую, - проворчал я, - то ли участником поминок.
Андрей как застыл возле сумок, так с места и не сдвинулся. Спросил:
- Это что такое?
- Сумки, - я опять ощутил тревогу и не придумал ничего лучшего, чем прикинуться болваном.
- Вижу, что не авоськи. Куда она собралась?
- Откуда мне знать. Может, съездить отдохнуть решила.
- И ничего тебе не сказала за время беседы?
- А должна была?
Жданов не отозвался. Сел на кровать, взял в руки стопку снимков, стал медленно их перебирать.
Я плюхнулся в кресло.
- Вся наша жизнь, - он потряс фотографиями. – Выбросить надумала? Четыре года – на помойку?
- Неуместный пафос, - хладнокровно ответствовал я. – Развесить по стенам свидетельства былых счастливых времен и рыдать, на них глядя, – тоже стрёмный выбор.
- Зачем по стенам? Просто сохранить. Не выбрасывают же люди школьные, студенческие альбомы, хотя нет прежнего общения и все давно куда-то канули.
- Некорректное сравнение. Это не былое студенческое братство. Ты Кирины надежды похоронил. Прости.
- За что простить? Твоей вины нет. Я сам принимал решение.
Гордый и справедливый мой друг огляделся по сторонам. Будто искал что-то и не находил. А я чувствовал себя всё неуютнее.
- Слушай, Палыч, с чего ты взял, что она скоро придет? Может, в гостях где, в театре, в ресторане ужинает. А мы ее тут ждем, как кретины.
- Я ей позвоню и выясню.
Он набрал номер, и тут же понеслись переливчатые звуки с трюмо. Там лежала Кирина бархатная сумочка, расшитая бисером. Андрей взял ее, вытряхнул на кровать. Вместе с мелочевкой оттуда выпал и мобильник.
- Еще и без телефона ушла, - встревожился мой друг. – Куда она могла пойти без телефона?.. Да и без сумки?..
Я не успел выдвинуть никакое предположение – из-под пудреницы Жданов достал вчетверо сложенную бумажку и развернул ее. Вглядывался в какие-то буквы, чернел и заострялся лицом.
«…!» – родилось во мне нечто исчерпывающе нецензурное. Моя хваленая, мать ее, интуиция.
- «Воропаева К.Ю., - сипло прочел Андрей. – Ультразвуковое исследование плода».
- Палыч…
- Что это за чертовщина? – перебил он яростно.
- Палыч, сядь.
- То есть ты даже не прикидываешься, что не знал?!
- Так, сядь, я сказал, вдохни и выдохни! – повысив голос, распорядился я.
- Я сначала придушу тебя, Малиновский, - тихо и убийственно проговорил Жданов, и ходящие ходуном его пальцы не удержали, выронили медицинский бланк. – А потом сяду. Причем по фиг, что сяду сразу в тюрьму.
…Хлопнула входная дверь, и появилась Кира.
Она меня опять поразила видом – легкая, летящая, в струящемся и свободном брючном костюме белого цвета. Волосы завиты в крупные кольца и перехвачены такой же белой лентой.
- Мать честная, - при созерцании незваных гостей глаза Воропаевой похолодели и при этом повеселели, а на губах угнездилась насмешливая улыбка. – Это что, кража со взломом?.. Ах, ключ, - она хлопнула себя по лбу. – Запасной ключ!.. Ну правильно, еще же целый пакет твоего барахла остался, Жданов. Сейчас принесу.
Она крутанулась на каблучках и устремилась в завешанную шторкой нишу.
Мы с Андреем стояли неподвижно, как два столба на пустынном шоссе. Мой друг пребывал в болевом, омертвляющем шоке – это чувствовалось на энергетическом уровне. Я одновременно клеймил себя за неизменный талант оказываться в вопиюще идиотском положении и думал, как всю эту очередную хренотень разруливать.
- А я у соседки была, - оживленно заговорила Кира, нарисовавшись с пакетом в руках. – Подарила ей свой цветок, она давно такой хотела. Он как раз стрелочку выпустил. Ну, мы еще поболтали немного. Вы тут не скучали, мальчики? Могли бы и бутылочку откупорить, зря застеснялись. А чего стоите, как швабры проглотили?..
- Так парализовало от твоей красоты, - жизнерадостно заверил я, поскольку надо было хоть что-то произнести. – И чую я, Кирюша, ослепительная, что мне пора. Всей кожей чую – пора мне сваливать отсюда очень-очень быстро.
- Почему это? – весело удивилась она. – Как раз тебя, Рома, я очень рада видеть. А вот этот манекен с лицом убийцы, - кивнула в сторону бывшего жениха, - меня напрягает. На вампира похож, которому крови недодали. Что, склад с новой коллекцией Зималетто сгорел?..
- Хуже, - сознался я. – Произошел случайный, незапланированный досмотр твоей сумочки.
- Что? – всё еще ничего не понимая, веселилась Воропаева. – Так это всё-таки кража? Вы искали мелочь на метро? Неужели реально так плохи дела в компании?..
Она осеклась. Бросила быстрый взгляд на кровать с распотрошенной сумкой. Потом на пол, куда улетел медицинский бланк. Гневно сдвинула брови, закусила губу.
- Я пошел! – радостно объявил я и сделал шаг к выходу.
- Стоять! – сквозь зубы приказала Кира, перегородив мне путь. – Один ты отсюда не уйдешь. Только с ним!
- Кира, прекрати, - прорезался, как сквозь ржавый и едва стронувшийся механизм, голос Жданова.
- Кир, ну правда… - начал я, но она с отчаянием перебила:
- Предатель!
- Да ничего я ему не говорил! И сумку твою не трогал! – разозлился я. – Откуда мне было знать! Меня сюда на аркане притащили! Нашли пацана для битья, оба! Как дети малые! У меня такое ощущение, что этот мир вообще удобно устроился – у всех всегда и во всём Малиновский виноват!
- Прости, - Воропаева на удивление быстро взяла себя в руки. – Стой здесь, никуда не уходи, сейчас уйдете оба. Андрей, - она обернулась к нему, вновь засияв идеальной улыбкой. – Расслабься. Это не твой ребенок.
- О боже, - тихонько вздохнул я.
- Попрошу без дурацких реплик, - рыкнула она в мою сторону и снова обратилась к Жданову: – Андрюша, не переживай, ты не у дел. У меня новая жизнь, новый мужчина, я от него беременна и собираюсь сменить место жительства. Кстати, завтра утром у меня самолет. Жаль, конечно, что Катя тебя отвергла, Ромку предпочла. Но ты знаешь, я думаю, она правильно поступила. Я б теперь тоже Ромку выбрала. А что! А он веселее тебя. И не клянется в любви и верности, если ни того, ни другого хранить не способен. И не обещает обвенчаться с одной девушкой, только что выбравшись из постели другой. Так что, мальчики, счастлива была вас повидать, тысячу вам поцелуев и нежных слов. Быстро подхватились, пакет со шмотками в зубы – и вон отсюда!
Закончив маленькую пламенную речь, Кира взмахом руки выразительно указала на дверь.
Жданов медленно провел ладонью по лицу и обвалился на кровать.
- У меня будет ребенок, - сказал он и с силой зажмурился. В нем сквозило что-то предынфарктное.
Воропаева растерянно моргнула.
Я вздохнул и посочувствовал:
- Кирюш, отличный монолог, прочла убедительно. Но Жданов со Станиславским всё равно не поверили, вот заразы.
- Да мне всё равно, - встрепенулась она. – Я устала, у меня завтра рейс. Оставьте меня в покое!
- Кир, - я сверкнул оптимистичной улыбкой. – А давай так: ты меня побьешь вон той бронзовой образиной, а с Палычем - поговоришь. Каждый получит своё, и никому не будет обидно.
- За что мне тебя бить?
- Да ни за что, просто должность у меня такая, – гордо напомнил я. – Бери образину – и колошмать от души. Ну полегчает, гарантирую!
- Малиновский, - решительно произнес Андрей. – А ну исчезни.
- Ну, наконец-то, - возликовал я и опять устремился к двери. И вновь был остановлен Кириным пламенным, металлическим и грозным:
- Роман, ты не слиняешь отсюда без своего друга, ты понял? Хочешь моего нервного срыва? А ты забыл, что я беременна и мне нервничать противопоказано?
- Запрещенный приём! – возмутился я, но вынужденно замер, не достигнув спасительного выхода.
- Кира, - Жданов поднялся, - ты ведешь себя как дитя. Давай успокоимся и отпустим Романа. Это наше с тобой дело!
- Нет, Андрей, - неожиданно мягко возразила она. – Это прежде всего – моя квартира, и я тут решаю, кому уходить, кому оставаться. Это моя жизнь, которую ты сам отрезал от своей жизни. И это моё тело, которое только мне теперь и принадлежит. Я знаю всё, что ты мне скажешь. Что ребенок не виноват в нашем расставании, что это общая ответственность, что надо договариваться о совместной опеке – бла-бла-бла, вся эта правильная тоска. Я знаю все эти тягомотные и принятые в таких ситуациях фразы, и меня от них тошнит хуже, чем при токсикозе. Поверь – я не упрямлюсь ради упрямства, не мщу, не желаю тебе зла! Ты можешь настоять на своём – у тебя есть все для этого права. Но я прошу тебя… если хочешь, я тебя заклинаю – не поступай так со мной. Не надо этой мутной мелодрамы. Ради того хорошего, что было. Оставь меня, пожалуйста. Я ведь всё пережила. Я пережила то, что ты избавился от меня, как от тянущей ноши, даже не убедившись, отвечает ли тебе взаимностью твоя новая возлюбленная. Я пережила это состояние выброшенной тряпки и осознание, что ты спал со мной по инерции и собирался жить со мной по инерции – обманывая и изменяя, если бы не влюбился. Ну, будет у тебя своя жизнь, будут дети. А этого, случайного… я тебя прошу… оставь мне. Я прошу, прошу, прошу!
…Изумленный, я уже и рыпаться к двери перестал и вообще забыл, как двигаться. А Кира опять совершила что-то невероятное – подошла к Андрею вплотную, взяла его тяжелую ладонь и поцеловала ее. Она была удивительно красивой в белоснежном одеянии, как птица, искупавшаяся в пруду и вернувшая сияние перьям.
- Пожалуйста, - повторила она и смиренно, покаянно улыбнулась. – Ради «Чижика-пыжика». Помнишь?..
Жданов не ответил. У него было каменное лицо и черные, вместо карих, глаза. Он тоже напоминал птицу, только противоположного окраса. И тоже поцеловал ладонь бывшей невесты. Медленно. Невесомо. Несколько раз. С осторожностью человека, боящегося обременить запоздалой близостью.
Пространство комнаты было густо наполнено горечью утраты.
Про «Чижика-пыжика» я ничего не понял, только знал, что это такой веселый пернатый, который «на Фонтанке водку пил». Наверное, он был связан с чем-то далеким и счастливым. С тем, что смыто безжалостной волной целой череды ошибок.
Я наконец отмер и попятился к выходу, боясь излишне громко вдохнуть-выдохнуть. Выскользнул из квартиры, бесшумно прикрыл за собой дверь. Кажется, никто этого не заметил. 

…Господи, подумал я, заводя машину. Дальше мысли не шли. Я просто был потрясен. Перед глазами так и стояла картина – Кира и Андрей, застывшие рядом. И эти холодные, замедленные прикосновения губ к ладоням. И погибший «Чижик-пыжик». И тишина.
…Я ехал по вечерней, всё еще пробочной Москве и не мог преодолеть оцепенение. Как в коконе каком-то пребывал.
Чертова жизнь, глупые люди. Не умеют хранить, разбрасывают самое дорогое, а потом удивляются, почему вокруг только удушающая пустота.
К клубу «Единорог» я подкатил всё тем же под завязку загруженным и спохватился – не хватало еще Катюше настроение испортить.
…Малиновский, верни легкость выражения на морду, а то с непривычки тебя испугаются.
«Единорог» был моден в определенных московских кругах – немного странный выбор для «ромашкового» женсовета.
Я вошел в просторное, грохочущее, щедро залитое цветомузыкой помещение и стал скользить взглядом по столикам, отыскивая знакомые лица. Сходу никого не углядел и двинулся дальше, вглубь, обогнув один, второй, третий стол.
И тут на меня кто-то налетел сзади и повис, ухватившись за шею. А потом быстро и шаловливо закрыл ладонями мне глаза, предлагая угадать – кто же это.
Твердо я знал только одно – это не Катя. В жизни она на меня вот так не запрыгнет, как бы я об этом, может, страстно ни мечтал.
Поэтому я настойчиво, хотя и мягко, без грубости, отлепил от своего лица чьи-то пальцы и обернулся, отвергнув игру.
О боже правый. Эмилия. Та самая «ночная бригантина». Полторы наши бурные ночи, пока ее муж нас едва не застукал.
- Ромочка, - она пронзила меня своими черными глазами-океанами, - ты загнал меня в игнор?.. Мне там не нравится. Мне там вообще не место! Неужели ты еще не понял?..
…Я не успел ничего ответить. Да ей-богу, я даже рот не успел открыть! Всё потому, что Эмми по профессии стриптизерша. Она умеет быть дьявольски гибкой, внезапной и стремительной. Вот и сейчас даже мига не прошло, как она повторила свой трюк. Только запрыгнула на меня уже не со спины, а сбоку. И цепко обхватила меня длинными стройными ногами, будто я – шест на подиуме, ее привычный атрибут, и на мне можно так же вольно выделывать акробатические трюки.
- Обожаю тебя, зверь! – проворковала она томно.
…И у меня опять не образовалось времени. Чтобы, во-первых, вежливо и решительно пантеру с себя снять. А во-вторых, запретить называть себя зверем – ей и заодно всем прочим.
- Ромааан Дмииитрич! – раздался совсем рядом, справа, голос Тропинкиной, которая почему-то усиленно налегала на растяжку гласных звуков. – Смотрите, люди, кто пришел – Ромааан Дмииитрич! Кать, смотри!..
…Вот ведь зараза. Еще одна. Ну, обязательно надо было обратить на «прелестную картину» Катино внимание. И именно Машке, разумеется!.. Ох, ревность и зависть, а также уязвленное самолюбие – страшные гидры.
Женсовет уютно восседал за круглым столиком за бокалами и рюмками. Почти в полном составе, исключая приболевшую Ольгу Вячеславовну.
Катюша моя перекинула хвостик из струящихся волос себе на грудь и почему-то была чуть-чуть очаровательно растрепана. И с личиком подрумянившегося персика. А еще она зачем-то сняла очки, и как-то неспешно и плавно поднимались-опускались ее ресницы. Как в таинственном замедленном кино. И вишенки поблескивали, как космические альфы и омеги.
- Я вижу, - ответила она Маше весело. – Это Рома. Это мой парень!
- Ты очки-то на нос верни! – покатилась Тропинкина. – Твоего парня другая подруга оседлала!
- Я вижу, вижу! – буквально расцвела моя ненаглядная и ласково разулыбалась. – Так это же естественно!
Яростный и обескураженный, но внешне невозмутимый, я довольно резко стряхнул с себя Эмилию.
- Эмми, в себя приди, - строго проговорил я. – Вон моя девушка!
- Ну и что? – искренне изумилась пантера, обняв меня рукой за шею и проведя по ней ноготком. – Меньше чем с двумя одновременно я тебя вообще не припоминаю! А про твои отжиги в «Аквамарине» по Москве легенды ходят! Ромочка, несравненный, у тебя повсюду девицы, но это не повод со мной как следует не поздороваться.
- Э, дамочка! - полезла, как всегда, в бой моя верная помощница Кривенцова, грозно сдвинув брови в сторону стриптизерши. – Коней своих вороных притормози! Это реально – девушка Романа, самая настоящая!.. Э… то есть Романа Дмитрича. Простите, Роман Дмитрич!
И приобняла Катюшу, будто давала ей своё покровительство и защиту от злобных разлучниц всего мира.
Я мысленно пообещал Шурочке внеочередную квартальную премию и отпуск в теплое время года.
А Катя мило посмеивалась, подперев щеку ладошкой.
- Погодите, - озадаченно пробормотала Эмилия. – В каком смысле – настоящая девушка?.. В смысле – «мальчик с девочкой дружил, мальчик дружбой дорожил»?.. В таком, что ли?! Да хорош меня разводить!
- Эмми, - я подарил пантере лучезарную улыбку проголодавшегося людоеда, - разводят кретинов в лохотроне, а ты у нас вроде как безмозглостью не отличаешься. Пальчики свои от меня отцепи. А то зарычу.
- Рома, зачем ты так грубо? – ужаснулась Катя. – Эмми, он погорячился, он не со зла. Идите за наш столик, выпейте с нами. Мы добрые, честное слово!
- Ой, не могу, - Мария чуть под стол не скатилась. – Катька, я с тебя балдею! Твоему мужчине при тебе на шею вешаются, а ты потом эту вешалку вместе выпить зовешь. Офигеть! Может, ты вообще его гаремом руководить будешь? На должности матушки-настоятельницы?..
Вот ведь язва – вспыхнуло во мне пожаром, но сказать я опять ничего не успел – Катюша опередила.
- Руководить женским коллективом, - заявила она, подняв торжественно указательный палец, - очень почетно и безумно интересно! Они у меня все по струнке ходить будут. Ни одна без очереди в спальню к султану не прорвется. Только строго по разнарядке!
…Тут я стал хохотать. Ну просто как ненормальный.
- Кать, - сказал я, приблизившись и склонившись к ней. – Выходи за меня замуж. Умоляю.
Все вокруг застыли.
- Ты и правда зовешь меня руководить гаремом? – спросила Катюша радостно, подняв на меня чуть-чуть хмельные глаза.
- Да на фиг он нам сдался, этот гарем? Отправим его в Саудовскую Аравию чартерным рейсом.
- Почему в Саудовскую Аравию? – от растерянности задала самый идиотский на свете вопрос так и болтающаяся возле столика Эмилия.
- Можно в Арабские Эмираты, - живо предложила скорая на креатив моя девочка. – Говорят, в Дубае такой потрясающий парк цветов!
- Иди сюда, - я потянул ее на себя, поднял и утопил в объятиях. И стал осыпать поцелуями.
Было всё равно, что мы в толпе. Было вообще всё равно – всё, кроме Кати.
- Текила, - пожаловалась она мне на ухо, - такая крепкая.
- Еще бы. Термоядерный напиток.
- Отвезешь меня домой?
- Конечно. А ты женой моей будешь?
- Лучше возьми меня руководительницей гарема. Я и финансы буду вести. Чтоб всем бриллиантов досталось поровну. Я не подведу, - пообещала Катя жалобно и потерлась носом о мою щеку.
…Я только смеялся в бессилии и думал о том, как же мне оторваться, отклеиться от нее хоть на секунду, чтобы двинуться вместе к выходу из клуба.
А еще я подумал, что не потеряю ее, не отдам, не выпущу, и мы не застынем друг возле друга мертвыми скульптурами, пытаясь согреться прикосновениями холодных губ к таким же холодным ладоням. Никогда. Никогда.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #27 : Май 29, 2017, 09:29:19 »

6

Пятница.
Каким-то образом в моей голове, наполненной не слишком глубокими и в некоторых областях достаточно обрывочными знаниями, сохранилось, что этому дню покровительствует Венера и что он символизирует Женщину, Любовь и Красоту.
У меня скептичное отношение к астрологии и всевозможным символам и приметам. Но сегодня я готов был поверить в то, что сурок предсказывает весну, что, если предъявишь растущей луне купюру – станешь миллионером и что если дорогу перебежит заяц и ты не прочитаешь «Отче наш», то тебе каюк.
Я ехал на работу и одержимо присматривался к знакам.
Девушка пересекает тротуар с угрюмым бультерьером на поводке и оглядывается у светофора на мою машину – это что-то зловещее?..
Парень на ходу достает из кармана сигареты и роняет перчатку – это к потере?..
Хмурый мужичок у афишной тумбы клеит плакат с рекламой какого-то эпатажного концерта под названием «Поцелуй черной мамбы» - это, надо понимать, полный трындец?..
В конце концов я дико на себя разозлился и приказал распоясавшемуся воображению прекратить паниковать.
Ну да, сегодня приезжают мои родители, и я не сказал об этом Кате. Не предупредил.
Ну да, я смутно представляю характер этой встречи и совсем не представляю ее итога.
Ну да, я совершил самоуправство, я нервничаю, и меня постыдно потряхивает перед неизвестностью.
Ну и ладно. Надо привычно настроиться на позитив и сконцентрироваться на том, что пятница – это символ Женщины, Любви и Красоты.
Сейчас я успокоюсь и разгляжу совсем другие, добрые знаки.
Вот приеду в Зималетто – и там меня встретит что-то хорошее, мирное и светлое. И на меня тут же снизойдет лучистая благодать.

В ожидании лучистой благодати я вошел в лифт и вышел из него на офисном этаже.
И первое, что увидел, - сцену из мексиканского триллера с помесью индийского боевика.
Виктория Клочкова лупила Николая Зорькина.
Букетом цветов.
По голове.
Делала она это с таким вдохновением и самозабвением, которым позавидовала бы группа воинствующих сектантов-фанатиков.
Цветы были простенькими, цыплячьего цвета, с мелкими лепестками. Они усыпали волосы несчастного Коли подобно диковинным хлопьям из сказочной страны нетающих желтых снегов.
- Что вам надо? – кричала Вика дрожащим, пронзительным голосом. – Что вам от меня надо?! Это что, новая забава для богатеньких буратин – издеваться над человеком, попавшим в трудное положение?.. Всё про меня знаете, да? Всё обо мне вычислили?.. Зачем?! С какой целью?! Кто вы такой?! Что замышляете?! Может, вы втайне занимаетесь работорговлей?.. Работаете на крупного турецкого сутенера?!
Застывший у ресепшена женсовет с открытыми ртами стоял на собственных нижних челюстях.
Привлеченные шумом сотрудники подтягивались к эпицентру событий, шепотом спрашивая друг у друга, что стряслось.
И только Зорькин внимал агрессивным выпадам в свою сторону с такой блаженной физиономией, словно его не хлестали букетом, а покрывали жаркими поцелуями.
- Вика, замри! – отчетливо скомандовал я. – Смирно. Руки по швам. Задержи дыхание. Сосчитай до пятидесяти. Хотя это сложно для тебя... Сосчитай до десяти.
- И ты тоже – сволочь! – выпалила она мне, всё-таки значительно умерив децибелы. – Но ты хотя бы сволочь понятная! А этот… этот…
Клочкова всхлипнула, отшвырнула от себя огрызок букета и умчалась прочь.
- Дамы и господа, - с улыбкой обратился я к собравшейся публике, - шоу закончилось. Предлагаю всем разойтись по рабочим местам.
Народ нехотя стал рассасываться, продолжая возбужденно перешептываться. Я отодрал Николая от точки, на которой он застыл, принимая удары с мужеством плененного диверсанта, и повлек его к бару.
- Садись, - мрачно велел я, подтолкнув Зорькина к табурету. И попросил бармена: - Газировку «Буратино» ему, пожалуйста. Холодную!
- Чего это – «Буратино»? – обиделся поверженный рыцарь. – Я могу и виски глотнуть.
- Потому что, Коля, твоя дама сердца тебе только что к «богатеньким буратинам» причислила. А виски ты будешь глотать тогда, когда эта же самая дама кинется к тебе на шею с воплем «Любимый!».
- Она не кинется, - скорбно признал Николай и стал покорно пить газировку. И тут же тихо и восторженно констатировал: - Сколько в ней темперамента. Сколько огня!..
- Объясни мне природу этого «огня», который от тебя чуть головешки не оставил. Что ты натворил, что вверг Викусю в такую ярость?
- Мобильник ей подарил.
- Мобильник?.. – озадачился я.
- Ага. Я услышал, как она жаловалась господину Вукановичу, что осталась без телефона. Вот и подарил. Положил ей на стол, как ты советовал, вместе с визиткой и букетом. На розы мне, правда, не хватило, все деньги ушли на сотовый. Купил цветы попроще. Но покинуть здание не успел – Вика меня догнала и…
- …и выразила нежную благодарность, - со вздохом закончил я. – Как старший товарищ, вынужден честно посоветовать тебе прекратить эксперименты.
- Почему?
- Потому что опасаюсь за твоё здоровье. А если в следующий раз она возьмет в руки более тяжеловесное оружие, чем букет?.. Викино недоумение по поводу твоего странного поведения ползет к опасной черте. Оно тебе надо? Я же тебе сразу сказал – цели пробудить ее душу ты не достигнешь, поскольку нельзя пробудить то, чего нет. А если согласен на цель заполучения тела в постель – то можешь переходить к традиционным мужским подкатам. С условием: ты будешь отдавать себе отчет, что отныне ты – дойный бык черно-пестрой породы, и это наряду с финансовым директором Никамоды твоя официальная должность.
…Зорькин вздернул голову, поджал губы и стал похож на забавного фавна, пронизанного лирикой и печалью.
- Я считаю, никому нельзя отказывать в наличии души! – заявил он пафосно, но проникновенно. – Ты-то сам давно эту субстанцию у себя обнаружил? Тоже, поди, демонстрировал полное ее отсутствие?..
Хм, я абсолютно не нашелся, что ответить этому усыпанному желтыми лепестками доморощенному философу. Воспользовавшись моей заминкой, Коля допил газировку, гордо за нее расплатился последними мятыми десятками и пошел к лифту.

В приемной президента Клочкова, шмыгая носом, подкрашивала тушью ресницы. Новенький телефон – виновник случившихся возле ресепшена боев без правил – лежал перед ней, посверкивая гладким корпусом.
- Отличное выступление, Викуля, - похвалил я. – Все великие и уже усопшие трагедийные актрисы мира перевернулись в своих гробах.
- Иди к черту, - ответила она ледяным тоном.
- Да я-то пойду. А вот ты почто достойного человека к пособникам турецких сутенеров причислила?
- Знаю я вас, «достойных человеков», - произнесла она с неожиданно довольно искренней скорбью. – Никто в этом мире ничего не делает просто так. Только подходцы разные. Этот Зорькин меня выбесил. Строит из себя загадочного и благородного. А на уме – всё то же самое!
- Что ж ты, красавица, подаренным мобильником в него не запустила? – поинтересовался я вкрадчиво. – Это добавило бы эффекта твоему пламенному монологу и молотьбе букетом по голове.
- Мне действительно необходим телефон! Я вынуждена его принять! И это так унизительно! – горестно признала она, швырнула на стол тушь и зарыдала по новой, с подвыванием.
Я задумчиво смотрел на воющую Вику, по лицу которой от ресниц опять потекли черные дорожки.
Вот черт возьми. А мне так нужны были сегодня добрые знаки.
Может, хоть Палыч не подкачает?..

В кабинете президента гулял аромат виски.
…Утро, которое мой друг встречает алкоголем, - это паршивое утро.
И слабозаметная щетина, покрывшая щеки Андрея, светлого оптимизма не внушала.
При всём при том он еще и рычал в трубку:
- А я виноват, что в Барнауле погода нелетная? В договоре ясно сказано – мы не несем ответственности за задержку продукции, если она уже покинула стены Зималетто! Звоните в небесную канцелярию, справляйтесь там, когда будет разрешен вылет!
- Тихо, тихо, Жданчик, - я присел с беспокойством напротив. – Не пугай покупателей, они души трепетные, а главное – деньги нам платят.
- Извините, - заставил он себя выдавить. – Да-да, будем надеяться, в ближайшие сутки всё разрешится. До свидания.
И брякнул трубку на рычаг.
- Мда, - осторожно сказал я. – Судя по всему, хеппи не случился.
- Какой еще хеппи? – Андрей отвинтил крышку на бутылке.
- Который «энд». Палыч, завинти обратно крышечку. Очень тебя прошу.
- У меня зуб болит, - он набрал в рот виски, пополоскал, подержал жидкость за щекой.
- Зуб? А к стоматологу обратиться не пробовал?
Жданов проглотил порцию, окинул меня тяжелым взором и саданул кулаком по стопке папок. Лежавший сверху степлер подпрыгнул и улетел на пол.
- Да вижу, вижу, - кивнул я сочувственно. – Плохо вы вчера с Кирой поговорили.
- Да почему, - он сдавил голову ладонями, словно ее тоже разрывало от боли. – Нормально поговорили. Цивилизованно. Кира сказала правильную вещь – нам надо успокоиться и во всём разобраться. Вдали друг от друга. А пару часов назад она села в самолет и улетела.
- Куда?
- Понятия не имею. Заявила, что это не моё дело. Точно знаю только, что не в Барнаул. Там сейчас погода нелетная.
- Но хоть какой-то контакт оставила? Номер телефона?
- Емейл, - невесело усмехнулся Жданчик, уставившись в одну точку, куда-то за моё плечо. – Емейл у нее прежний. Ну, еще сказала, что сама позвонит. Когда сочтет нужным.
- В смысле – когда родит?
- Надеюсь, что раньше.
- Жданов, - не выдержал я, - ну, хоть что-то позитивное ты ощущаешь? Согласен, нескладно всё вышло, не так, как в кино, которое любят домохозяйки. Но всё-таки ты папашей станешь. Помнишь, Романовичами меня дразнил?.. А Андреич раньше появится. Или Андреевна. Чем плохо?
- Ничем, - признал он. – Это хорошо, наверное. Видишь, я честен. Я не скачу от счастья. Я вообще не знаю, что чувствую. Вчера Кира просила, чтобы я не вмешивался в ее жизнь и в жизнь ребенка. А я даже не возмутился – что за фигня, да как же это так, да я отец! Понимаешь? Я даже этого не сделал, потому что не знаю, что с моей проклятой головой. Мне не хотелось изображать благородное негодование перед Кирой. Это за долгое-долгое время… был первый правдивый вечер в нашей жизни. Мы не кривлялись, не лгали, ничего не изображали. Нам было трудно, стыдно, больно, непонятно. Вокруг валялись наши фотографии – обрывки счастливого прошлого. У Киры были взрослые глаза. А больше я ничего не запомнил.
…Жданов смотрел в окно, освещенное каплей солнца, и глаза у него тоже были взрослыми. А потом он сморщился и схватился рукой за щеку.
- Палыч, - бодро сказал я, - начни со стоматолога.
- Чего-чего?
- Новую осмысленную жизнь – начни со стоматолога. Это вполне конструктивное начало – зуб даю… Ой, тысяча извинений за невольный каламбур.
- Малиновский, - он слабо улыбнулся, - иди к черту.
- Меня туда сегодня так и посылают, так и посылают. Тенденция, однако.
…Эх-эх, пятница, пятница. Символ Любви, Женщины и Красоты. Верилось в это всё меньше.
…Катя, Катюша. Ты – последняя надежда.

Голос Екатерины Спасительной я услышал, подойдя к дверям ее кабинета.
- Я выставлю тебя вон, к чертям! – воскликнула она звонко. – Ты этого добиваешься?!
…Я даже замер, не поверив ушам. И тут отправляют всё по тому же адресу? Еще даже меня не увидев, а только почуяв приближение?..
Кажется, это не Варфоломеевская ночь, а Варфоломеевское утро самого катастрофичного дня в моей жизни.
- Заходите, Роман Дмитрич, что вы вдруг застеснялись, - с лукавинкой во взгляде разрешила мне Локтева.
- С кем она там разговаривает?
- С мужчиной, - хихикнула Света. – Вы только не кидайтесь, пожалуйста, сразу в драку, всё-таки это офисное помещение.
- Сегодня это неактуальный совет. Сегодня дерутся все и со всеми, - заметил я мрачно и толкнул дверь.
Фантасмагория продолжилась – кабинет пустовал. Только мелкие пылинки летали над полом.
- Кать, - растерянно обратился я к неживому пространству.
- Я здесь, - раздалось из-под стола.
- Что ты там делаешь?
- Пытаюсь выудить этого негодника, а он забрался под тумбочку!
…Ну, по крайней мере неизвестный мне «негодник» мелкий и я с ним справлюсь по причине пребывания в другой весовой категории.
Я обошел стол и присел на корточки. Катюша расположилась на полу, перед ней валялся истерзанный лист бумаги.
- Он истрепал гарантийное письмо в «Макротекстиль»! – негодующе пожаловалась моя ненаглядная. – Стоило мне только отвлечься на телефонный разговор с «Ллойд Моррисом»!
- Кто – он?
- Петька!
- Как? Еще один Петька?..
- Да всё тот же! У внука Ирины Сергеевны обнаружилась аллергия на кошачью шерсть, а еще этот мелкий безобразник писал у них в тапочки. Вот она и сдала котенка обратно мне… Ой, вон он, показался!
Я углядел в узком подтумбочном пространстве кусочек рыжей морды с розовым носом и грозно скомандовал:
- А ну вылезай, подлый трус!
Петьке явно не по нраву пришлась попытка задавить его волю авторитетом, и он сиганул в глубину своего укрытия.
- Кать, что ты собираешься с ним делать?
- Домой заберу.
- А что скажет Валерий Сергеевич?
- Ничего не скажет. Он по-прежнему со мной не разговаривает. Ну и пусть, - Катюша горько и непримиримо повела плечами. – Сам мучается, меня, маму мучает – но не сдвинешь его и не заставишь признать меня взрослой и самостоятельно выбирающей, как мне жить!
…Кажется, тучи этого дня окончательно сгустились над невезучей моей головой. Я представил, как Петька писает в тапки Валерия Сергеевича, добавляя последнему «радужного» настроения, а потом появляются мои родители, и мне реально стало худо.
Меж тем котенок хитро покинул «бункер» с другой стороны тумбочки и ломанулся к дивану, провоцируя нас на игру под названием «Поймай меня, если сможешь». Всё опять закончилось возней вокруг диванчика, хохотом, пыльным Петькой, который в процессе операции по поимке успел укусить меня за палец и поцарапать Кате ладонь. Плюс у девочки моей выпала заколка из волос, пряди разметались, и она долго не могла вспомнить, где оставила очки – на столе, под столом, на тумбочке или на шкафу между папками.
- Финансовый директор Зималетто, ты еще дитя, - произнес я с нежностью. – Хотя и бесконечно умное.
- На себя посмотри, - засмеялась она. – Лохматый и глаза, как у Петьки!
- Ну и ладно, - я придвинулся к Кате, утонувшей в уголке дивана вместе с хулиганистой животинкой, и обнял их обоих. – Мы можем быть и дюже серьезными.
- Еще скажи – «зело серьезными».
- Ты в нас не веришь? – спросил я напрямик.
- Я нас обожаю, - шепнула она в ответ и потянулась ко мне.
…Я всё понял, отвечая на ее поцелуй. Обожала, но не верила. Не могла осознать, принять. Слишком быстро. Слишком стремительно. Разум подавал сигналы – это опрометчиво. Это легкомысленно. Это черт знает что такое, потому что это – Малиновский. Этот тип и сам растерян и ведется на порывы. Его надо угомонить и затормозить.
- Я тебя люблю! – горячо воскликнула Катюша, будто прочла мои мысли, и обхватила меня рукой за шею. – Очень-преочень! Но мне страшно. Почему ты торопишься?..
- Не знаю, - я сглотнул, стараясь не выдать смятения. – Во мне завелся барабашка и наяривает «Свадебный марш» круглыми сутками. Что я могу поделать?
- Громко петь другие песни, - живо предложила она. – Хочешь, пойдем завтра в караоке-бар? А хочешь, поедем к тебе и будем смотреть «Тома и Джерри», все сезоны? А хочешь – что-нибудь из Феллини? А еще я могу нажарить блинов. Хочешь блинов? А фруктовый салат с сахарной пудрой? А картошку с грибным соусом? Я умею! Хочешь?..
У меня закружилась голова от того, что меня всегда поражало в моей волшебнице, – сочетания несочетаемого. Караоке-бар, «Том и Джерри», Феллини, блины, грибной соус. Гений-финансист, покровитель зверят. Божественная женщина и ребенок.
- Хочу, - прошептал я, целуя ее. – Всё хочу.
- Мя-я-я-я! – пискляво напомнил о себе Петька, стиснутый между нами.
- «Макротекстиль»! – воскликнула, опомнившись, Катя, порозовевшая и растрепанная от моих ласк. – Надо восстановить письмо, его же ждут в срочном порядке! Ромка, хороший мой… Ну, всё, всё…
Через миг вырвавшийся на свободу котенок унесся опять под стол, задрав хвост трубой, а я был выставлен Катюшей из кабинета в состоянии наркотического опьянения.
Света Локтева уже никак моё обличье не прокомментировала. Только выразительно закатила глаза.
…Я шел по коридору и тыкал в кнопки мобильника.
Мне всё было ясно. Я тороплюсь. Я давлю на мою любимую. Я просто схожу с ума. И ее свожу. Переполошил коллег. Катиных родителей. Моих родителей. Несусь как бешеный, будто толкает меня кто, и мой разум в рабстве у этой гонки.
Я чертов эгоист, я стал стихийным бедствием, и имею ли право себя не обуздать?..
- Алло! – ударил мне в ухо голос мамы – я и не заметил, что уже жму на вызов. – Ребенок, принимаю только хорошие новости, с плохими – не ко мне, я глухая и ничего не слышу!
- Мамуль, такое дело… Я, наверное, погорячился.
- Что? – перепугалась она. – Что ты сделал?!
- Погорячился, что вас взбаламутил. Не надо вам никуда срываться.
- Ты передумал жениться?! – с ужасом вскричала мамуля.
- Да нет, господи. Не передумал я. Еще больше этого хочу.
- Уф! – выдохнула она с облегчением. – Ну, это главное. Про остальное потом доплачешь, а то на этом участке шоссе связь неважная!
- На каком участке шоссе? – встревожился я.
- Погоди, отец трубку вырывает…
- Ребенок! – тут же услышал я веселый тенорок папы. – Не знаю, что ты там лепечешь, да только мы уже в часе езды от Москвы.
- Как?..
- Как, как, на колесах моего «Рендж Ровера»! Я хоть и люблю разбрасываться купюрами, но бензин нынче дорог, так что обратно не поверну – не надейся!
- Пап, что ж вы в такую рань? – пробормотал я. – Я же на работе!
- Ну и работай себе на здоровье, кто против? Мы едем на твою квартиру. Ключи у консьержа?
- Д-да.
- Девчушек по шкафам попрятал или по домам разогнал?
- Каких, на фиг, девчушек?
- Чувство юмора проверяю! – захохотал он. – Хреновое! Это симптом! Короче, до вечера. Поближе созвонимся, договоримся, где встречаемся перед штурмом крепости.
- Пап, подожди…
- Ребенок, я за рулем, мне шестьдесят пять лет, рядом твоя мать – масса поводов для стрессов! Побереги ценного родителя. Пока.
…Как там на афишной тумбе было написано? «Поцелуй черной мамбы»?
Вспомнив, что черная мамба – это одна из самых ядовитых в мире змей и что знаки – это наше всё, я только в бессилии закрыл глаза.

* * *

Родители заехали за мной вечером в Зималетто, когда Катя уже убежала – ее утянули за собой подруги. Она усадила Петьку в кошачью переноску и успела только ласково мне улыбнуться, а я не успел ей признаться в самоуправстве.
Хотя, если честно, не был уверен, что признался бы. Мне было до чертиков страшно.
Начали мои дорогие предки, разумеется после объятий и восклицаний, с критического досмотра меня как человеческой единицы в пространстве.
- Похудел! – встревожилась мама.
- Зато мышцы наросли! – оценил папа. – Здоровый образ жизни ведешь? Хвалю! – и с удовольствием сунул в рот сигарету.
Отец старше матери на десять лет. Но моложав и красиво, ненавязчиво сед, поскольку исконные волосы – светлые. Глаза веселые и с огоньком, это непобедимо. Царственно галантен с женщинами. По нему томно вздыхают сорокалетние.
- Дима, у него неприкаянный вид! – страдальчески заявила мамуля. – Ты погляди, погляди!
- У него холостой вид, - засмеялся папа. – Привычный, несокрушимый холостой вид. Роман Дмитриевич, а ты нас, часом, за нос не водишь, а? Может, разыграть решил? Как-то уж больно всё стремительно.
- Нет, Дмитрий Викторович, я вас не разыгрываю. Я категорически пропал.
- Она прекрасна, как Мисс Вселенная? – полюбопытствовал он.
- Она лучше.
- Как Мисс Межгалактическое Пространство?!
- Куда масштабней.
- Ёлки, - впал в крайнее оживление папуля. – Значит, Мисс Межгалактическое Пространство И Даже Больше! Я хочу ее видеть! Кстати, где она? Вы ведь вместе работаете.
- Уже уехала.
- Хм. Ускользнула, значит.
- Угу. Это ее привычное состояние, па. Она всё время куда-то ускользает.
- Ну, так правильно делает! – обрадовался он. – Не с тобой же рядом постоянно сидеть и в глаза твои красивые глядеть. О, да я стихами заговорил! Короче, поехали знакомиться. У нас полный багажник еды и выпивки!
- Может, на завтра отложим? – занервничал я.
- Никаких завтра! – пламенно заявила мама. – Немедленно! У нас с собой лучшие дары нашего ресторана, и до завтра они не дотерпят. И я не дотерплю!
- Катя и ее родители не в курсе визита, - сознался я.
- И прекрасно, - еще пуще оживился отец. – Неожиданность вторжения – пятьдесят процентов гарантии успеха операции. Да ты не дрейфь, Роман Дмитрич, сейчас всех обаяем, всех в себя влюбим, не сомневайся.
- Валерий Сергеевич в тебя не влюбится, - сказал я с иронией. – Даже не рассчитывай. Ну, вот разве что в мамулю.
- Ради твоего счастья, ребенок, я согласен – пусть в нее влюбляется. Разумеется, только созерцательно. Ну, а как там мама твоей девушки? За ней можно поухаживать? Ну, в смысле - как из себя, ничего еще?..
- Малиновские, - рассвирепела мамуля, – вы меня достали оба. Что один, что второй! Старшего женили со страстями и скандалом, теперь с младшим какая-то фигня! Хватит чушь нести, поехали на дело. Тьфу!.. С греха с вами пропадешь. Я имею в виду – делать дело! И спрячьте куда подальше ваши казановские замашки. Не позорьте меня!

В дороге меня наперебой донимали вопросами о Кате и ее семье, и причинах конфликта. Я с предельной честностью ничего не утаивал.
- Основная вина, которую тебе инкриминируют? – деловито поинтересовался отец.
- Ну… я неправильно ухаживал за Катей.
- Это как?
- Это так, как ты, Дима! – колко ответила вместо меня мама. – Он же весь в тебя, он же сначала что-то вытворяет, а потом думать начинает – что это такое сейчас было? Вот и произвел на порядочных людей неизгладимое впечатление! Отец девушки – строгий, принципиальный, из военных. Так что давай там без смешочков дурацких, ладно? И вообще, больше помалкивай. Говорить буду я.
- Не собираюсь я молчать! – возмутился папа. – Я тебя обожаю, Светка, но я не бессловесное к тебе приложение. Мне тоже есть что сказать!
- Дима, ты не хохмить не умеешь в принципе, а сейчас это будет неуместно!
- Ничего, я буду хохмить с серьезным видом. Ребенок, не дергайся, прорвемся. Пусть увидят, что и у тебя есть семья, которая за тебя горой!
- О боже, - вырвалось у меня.
- А как ты хотел? – хихикнул отец. – Отхватил себе Мисс Межгалактическое Пространство И Все Его Окрестности – терпи! И желательно – со скромным и виноватым видом. Типа, ты осознал, раскаялся и больше так не будешь.
…Машина свернула в Катин двор, и мне совсем поплохело.
Выбравшись из салона, я полез в карман за мобильником, чтобы набрать мою ненаглядную. Родители тоже вышли из машины и стали с любопытством осматриваться.
- Хороший двор, - констатировала мама с удовлетворением в голосе, словно этот факт тоже имел значение в дальнейшей судьбе ее сына.
- Детвора птиц кормит, - добавил отец. – Прямо тимуровцы!
Я машинально бросил взгляд в сторону «тимуровцев», и меня обожгло. Я увидел, как ребятишки возраста от пяти до двенадцати облепили девочку постарше в шапочке с помпончиком. Задрав голову и высунув от усердия кончик языка, она увлеченно сыпала раскрошенную булку в кормушку.
Это была моя «Мисс Межгалактическое Пространство И Его Окрестности». Это была моя Катюша. Смешная и сострадательная старшеклассница-отличница. Любовь моя, погибель моя.
Окружившие ее дети жадно дергали Катю за старенькое пальто, видимо, надетое специально для кормежки пернатых, и кричали наперебой:
- А снегири прилетят?
- А жаворонки прилетят?
- Не, воробьи всё сожрут!
- И голуби всё сожрут!
- А мы Зойку кормить будем?..
- Конечно, будем, - Катя поправила сползшую на лоб шапочку, и помпончик забавно свесился над левым ухом. – У нее же щенки! А где она?
Полезла в карман и достала два бутерброда с колбасой, завернутые в салфетку.
- Зойка, Зойка, Зойка! – азартно завопила ребятня.
И вмиг, как черт из табакерки, возникла типичная двортерьериха, правда, достаточно внушительных размеров. Она мчалась через двор по аллее, свесив язык, отталкиваясь мощными лапами и едва не взлетая на реактивной скорости. И не подумав затормозить, обрушилась в прыжке на Катю.
Под таким напором моя девочка не удержалась на ногах и бухнулась в сугроб на спину. Шапочка с помпончиком слетела с ее головы.
Наглая псина, стоя передними лапами на Катюшиной груди, радостно хавала бутерброд.
Катя смеялась взахлеб. Детвора повизгивала от ликования.
Я умирал от нежности.
- Ма, па, - сказал я. – Это моя Катя.
- Как?.. – пролепетала мама.
- Ну, вот как-то так.
- Финансовый директор Зималетто?..
- Она самая.
- Действительно влюбился, - потрясенно произнес папа. – Не врал. Эта девочка не отсюда. Она из Туманности Андромеды.
- В точку, па.
- Гав! – первой обнаружила присутствие чужаков во дворе Зойка. – Гав, гав, гав!
Хвостатая негодница ревностно охраняла от нас бутерброд и Катюшу, как свою личную кормилицу. И угадала, что мы на ее достояние каким-то образом хотим посягнуть.
- Ой, - сказала Катя, увидев неожиданных визитеров и продолжая лежать на спине в сугробе.
Ну, а что, надо хранить наши добрые традиции. Меня Валерий Сергеевич тоже впервые созерцал именно в такой позе и почти на том же самом месте.
Я попытался к ней подойти, но опять был остановлен ревнивой Зойкой.
- Гав, гав, гав, гав!
- Знаешь что, - рассердился я. – Это моя девушка!
- Гав, гав, гав, гав, гав! – выразила яростное несогласие псина.
Катюша села на почерневшем снегу, машинально комкая в ладони изгвазданную шапочку, и тихо велела:
- Зойка, фу.
Поразительно, но собака послушалась. Поворчав, взяла осторожно зубами второй бутерброд и отошла жевать его в сторону. Хотя и косилась на меня недовольным глазом.
Я протянул Кате руку, она поднялась, и я стал отряхивать ее пальтишко.
- Кать, - сказал я, маскируя виноватые интонации за обыкновенным, прозаичным тоном, - познакомься. Это мои родители.
- Здравствуйте, - ей почти совсем отказал голос, а щеки залило краской.
Я огорченно понял, что вверг ее в сильное смущение и наверняка очень расстроил. Свою несчастную шапочку она судорожно продолжала сминать-разминать, а глаза-вишенки подернулись смятенным блеском. Конечно, прилюдно Катюша не позволила себе никаких упреков, никакого возмущения. Только губу слегка прикусила.
Но как же дивно она была в этот момент хороша, моя маленькая инопланетянка, моя Мисс Всего На Свете.
И тут очнулась мама. Уж не знаю, что там она почувствовала, ощутила. Она моя мама, она в первую очередь всегда чувствует меня. Скорее всего, просто уловила глубину моего «погружения». Так или иначе, но моя эмоциональная мамуля расплакалась. Не шумно, а просто слезы потекли.
Потом она подошла к Кате, обняла ее и расцеловала в раскрасневшиеся щеки. И выдала потрясающую первую фразу:
- Только не бросай его, Катенька, умоляю!
Мы с отцом в обалдении переглянулись, изумляясь, как лихо мама одним махом сломала все барьеры, обратившись с такой прелестной просьбой и сразу на «ты».
Пораженная не меньше нашего Катюша от растерянности даже улыбнулась. И вдруг ответила не менее очаровательным вопросом:
- А если он меня бросит?
- Ага, бросит он! – захохотал папа. – Вы поглядите на него, люди, - парень пропащий совсем. Скорее, нас с матерью бросит, эту страну и эту планету.
Он тоже приблизился и приложился губами к Катиной ладошке. Галантность в отце умрет только после него самого.
- Вот эта сентиментальная плакса, забывшая представиться, - моя жена Светлана Алексеевна, - объявил он. – А я Дмитрий Викторович. Ты нас извини, Катя, что мы вот так, по-простому и без предупреждения. Романа не ругай, это мы на него давили. Ну, ты уж попробуй нас понять. Он в последний раз собирался жениться в детском саду на девочке из группы, но через час уже передумал, как только понял, что ему придется делиться с ней игрушками и конфетами. И потом всё, как отрезало. Мы уже и крест поставили, и рукой махнули. И вдруг такое чудо. Ну, не могли мы не примчаться. Извиняешь?..
Она кивнула в легком испуге и тут же пробормотала:
- Но я думаю, не надо торопиться.
- В плане женитьбы? – догадался мой родитель.
- Ага.
- Катя, не совершай моей ошибки, - папуля широко улыбнулся. – Я вот точно так же Светке сказал – давай не будем торопиться. В результате мне пришлось влетать на ходу в поезд, на котором она с одним хмырём в далекую даль намылилась, и стоп-кран дергать. Я вывихнул плечо, ушиб бок, получил в морду сначала от проводника, потом от Светкиного хмыря, потом от пассажиров, потом от машиниста состава. Вот к чему могут привести попытки отодвинуть судьбоносные решения на потом.
- Беда в том, - сдерживая смех, скорбно произнес я, - что если я сяду в поезд с какой-нибудь хмырихой, Катя в уходящий вагон не ворвется. Помашет вслед платочком.
…Я специально ее поддразнил. Я знал, что она возмутится. И Катюша меня не подвела:
- Еще чего! Вы с хмырихой даже порог вокзала переступить не успеете, как я вцеплюсь!
- В кого? – засмеялся отец. – В него или в хмыриху?
- В обоих!
…Милая моя меня не отдавала. Она только никак не могла полностью доверить мне свою жизнь.
- Катенька, - проникновенно сказала мама, - по хмырихам эти Малиновские – большие спецы. Что один, что второй. Но есть нюанс. Если любовь пришла – это всё. Это на всю жизнь.
- Подтверждаю, - кивнул папуля и подмигнул Катюше.
Бедняжка моя совсем растерялась, моргала в замешательстве. Я отметил в ликовании – мои предки в нее втрескались стремительно и безоговорочно.
– Роман, доставай пакеты из багажника – и вперед! – решительно велел отец. - Да, мы наглые и непрошеные гости, но мы за мир во всём мире и за дружбу между народами. А еще у нас своя еда и выпивка. И это нас хоть немного, да оправдывает!
Поднимаясь по лестнице, мы с Катей пропустили моих родителей вперед, и она улучила возможность мне шепнуть:
- Ромка, убью.
- Знаю. Готов.
- Ну, почему не предупредил?
- Боялся, убьешь еще раньше.
- Не представляю, что сейчас будет. Папа ведь так и молчит!
- Что бы ни было, надо двигаться, а не топтаться на месте.
Катя беспомощно вздохнула. Я видел ее заострившиеся скулки и большущие встревоженные вишни и так остро хотел ее успокоить, утешить, прижать к себе. Но при этом я оставался непреклонен – лучше идти в огонь и пытаться что-то спасти, чем безвольно наблюдать за пожаром из кустов.
…На площадке четвертого этажа Катюша выронила ключи – пальцы не слушались. Может быть, это тоже был знак. Но я уже ничего ни в каких знаках распознать не пытался…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #28 : Май 29, 2017, 11:29:39 »

7

Катя открыла дверь ключом, и мы вошли в прихожую. И сразу наткнулись на Валерия Сергеевича. Он стоял у стены и вбивал в нее гвоздь. У его ног лежала отлетевшая полочка.
Пушкарев был в майке и растянутом трико. Хмурый, сосредоточенный. И с молотком в руке.
У прибывшей же группы из оружия были только набитые снедью пакеты. Ну, и безмятежная улыбка моего отца, с которой он и начал приветствие:
- Вечер добрый! Тысяча извинений за вторжение!
Валерий Сергеевич, постукивая молотком по ладони, окинул незваных гостей взглядом, весьма далеким от ответной тирады: «Наконец-то, как же я вас заждался!» На мне задержался на полсекунды, на моих родителях – чуть подольше. Выдержка, достойная легендарных защитников Бреста. Ни один мускул на лице не дрогнул.
- Здравствуйте, - спокойно промолвил он.
Из кухни вышла Елена Александровна. Обомлев, похлопала ресницами и неуверенно улыбнулась. И тоже пролепетала:
- Здравствуйте…
- Мы – родители Романа, - певучим голоском сообщила моя мамуля.
- Несложно догадаться, - откликнулся Пушкарев и хорошенько саданул молотком по гвоздю.
- Раздевайтесь, проходите! – опомнилась Елена Александровна. – У нас не очень чисто, мы гостей не ждали, вы уж не обессудьте…
- Да-да, - невозмутимо подхватил Валерий Сергеевич. – Пыль по всем углам, пылесос сломался, кран в ванной еще не починил, полка оборвалась, шторы нестираные. На кухне я банку с вареньем опрокинул. Прямо на скатерть. Мой парадный смокинг в химчистке. Моя дочь притащила с работы рыжее шкодливое недоразумение. Я еще подумал – и к чему бы это?.. А оно вон к чему. К вечеру визитов. 
Это было произнесено самым мирным из всех возможных тонов. Но от которого – реальные мурашки по коже.
Катюша завелась. Я это физически ощутил.
- Родители мои, - звонко и с вызовом представила она. – Папа, Валерий Сергеевич. Мама, Елена Александровна.
Из кухни высунулся Николай с неизменным куском пирога в зубах. На плече у него висело «рыжее шкодливое недоразумение», вцепившись коготками в свитер.
- Ждрашти, - получилось у Зорькина выговорить сквозь пережевывание.
- Коля, мой друг, - не меняя интонации, продолжила Катя. – Петька, мой котенок. Зорькин, а ну быстро изобрази радость. Хоть ты не подкачай! Петька, а ты вежливо мяукни!
- Катенька, ну что ты, - забормотала Елена Александровна. – Мы рады, мы растерялись просто!
- А может, не будем ломать комедию? – Пушкарев с грохотом бросил молоток на тумбочку, развернулся и поглядел прямо в глаза моему отцу. – Вот, в частности, к вам предложение, как от отца семейства – к отцу семейства. Вас как по имени-отчеству?..
- Дмитрий Викторович! – живо откликнулся папа и горячо подхватил: - Согласен абсолютно! Обожаю комедии. Так зачем же их ломать? Пусть остаются целыми!
- Дима! – попыталась осадить его мама.
- Отлично, Дмитрий Викторович, - и бровью не повел Катин родитель. – Остроумие – хорошее качество, с ним жить легче. Так вот, как отец отцу: в чем цель вашего прихода? Только не подумайте, что я выставляю вас вон. Я реально хочу сразу всё понять.
- А можно с пафосом ответить? – спросил папа с потрясающе искренним проникновением.
- Попробуйте, - грозно разрешил Пушкарев.
- Цель нашего прихода, - торжественно произнес папуля, - счастье наших детей.
- Цель благородная, - не дрогнул Валерий Сергеевич. – А в чем, собственно, проблема? Кто мешает их счастью? Вы считаете, я? Вы ошибаетесь. Они взрослые люди. Хотят жениться – пусть женятся. Не хотят – пусть не женятся. Дочь моя вообще уверена, что с этим можно и не спешить. Что можно жить и в гражданском браке или просто жить как попало. Как это называется?.. Присматриваться друг к другу, прислушиваться и прочее. Это модно, это современно, а всякие там обычаи и устои безнадежно устарели. Вы, я так понимаю, прогрессивные люди, люди с достатком, все эти новые веяния вам близки. Ну и чудесно. Я никому своего мнения не навязываю. Я ни у кого на пути не стою. Я только душой кривить не умею. Вот за это – простите. Я человек военный. Я человек чести. Я не могу быть тем, кем не являюсь!
…Видимо, после этой речи всем полагалось почувствовать себя тем самым гвоздиком, вбитым Валерием Сергеевичем в стену почти по самую шляпку. Но никакие эмоции толком обозначиться не успели – этому вдруг помешала Елена Александровна.
- Ну слава богу, - у нее удивительным образом окреп голос, никакого невнятного лепетанья. – Высказался, человек чести! Красиво высказался! Теперь и к столу можно. Давайте-ка проходите на кухню, что ж вы всё в верхней одежде? Коля, помоги, поухаживай! У меня щи сварены, у меня пирог с рыбой. Кому руки помыть – вот сюда.
- А у нас угощений полные пакеты! – обрадовался папа. – Но я хочу щей. Я страшно хочу щей!
…И тут всхлипнула моя мама. Так прелестно всхлипнула.
- Боже, как это прекрасно, - сказала она глубоко, нежно и трогательно, взирая изумрудно-хрустальными глазами на Пушкарева. – Какие замечательные слова. Как вы мне напомнили моего отца, генерала Лукьянова! Ну просто один в один!
- Генерала Лукьянова?.. – Пушкарев слегка пошатнулся на своём недосягаемом пьедестале правоты и истины. – Алексея Степановича?.. Героя войны?..
- Да, да, - рассеянно подтвердила мамуля и достала из сумочки носовой платок. – Как я сожалею, что мой сын не пошел по его стопам! Вы правы – эти современные тенденции!.. Это поверхностное отношение к жизни!.. Как всё изменилось!.. Во имя чести люди были готовы на всё! Шли на любые жертвы, на подвиги!.. А теперь!..
Не успел я в обалдении уразуметь, что в моей маме погибла великая актриса, как в центр арены резво и неожиданно выскочил Зорькин, спустив на пол Петьку.
- Да ваш сын, - темпераментно заговорил он, помогая ей снять пальто, - начистил рыла пятерым придуркам только за то, что они вскользь о Катьке сказали плохое слово! Между прочим, впрямую не оскорбляли – она этого не слышала! И он перед ней не выставлялся и силой не хвастал! Просто взял и уложил, один – пятерых! Я сам видел! Случайно увидел! Вот так!
Коля сиял такой гордостью, словно это он всех победил, причем человек двадцать, причем одной левой, причем будучи смертельно раненным.
- Да ладно, - меня реально сковала неловкость. – Ерунда какая.
- Ерунда?! – вскричала моя мама. – Тебя могли убить!
- Эту заразу не убьешь, - папа хлопнул меня по плечу. – Живучий, как вирус гриппа!
Катюша поцеловала меня в щеку и объявила:
- К столу!
- Да-да, к столу! – подхватила Елена Александровна и, подбоченившись, повернулась к мужу. – Ну, а если кто не желает – то была бы честь предложена. Ты вешай, вешай полочку, что-то она у тебя криво зафиксировалась!
…Мне стало жалко Валерия Сергеевича. Он стоял неподвижно, не находя слов в ответ, и снова балансировал на краю своего несокрушимого пьедестала. Известие о моём родстве с генералом Лукьяновым и о моих дворовых «подвигах» явно поколебало в Катином отце равновесие и внесло сумятицу в его строгий и правильный мир. Однако не настолько, чтобы капитулировать. Чуть сгорбившись, он повернулся к полочке и продолжил с ней возиться с достоинством стойкого воина, оставшегося в одиночестве нести свой дозор на вверенной ему боевой точке.
А остальные веселым табуном устремились на кухню.
Сначала мы с Зорькиным резво снимали со стола заляпанную вареньем скатерть.
Потом мама и Елена Александровна накрывали стол заново.
Потом мой папа, отвинчивая крышку на бутылке виски, опять кричал, что он страшно хочет щей, а мамуля пыталась заткнуть ему рот.
Потом Катя резала ресторанную колбаску пяти сортов, а я подошел и обнял ее за талию, и коснулся губами ее шеи, ничего не боясь и пьянея от вседозволенности. Правда, Катюша тут же приставила мне ножик к горлу, но это было невинной забавой, и Коля с удовольствием хихикал.
Петька путался у всех под ногами.
Наконец, сели и выпили по рюмочке за знакомство, и было так просто и тепло. Папуля мой, не умолкая, сыпал такими тонкими и одновременно забойными остротами, что у Елены Александровны от смеха дрожали слезы на ресницах.
Образовалось три милых тандема: мы с Катей сидели в полуобнимку, сплетая-расплетая пальцы рук; Зорькин галантно ухаживал за моей мамой, отец – за Еленой Александровной.
Но при этом все думали о Валерии Сергеевиче. Все без исключения, это ощущалось. И так получалось, что в море веселья и беспечности вливались волны печали и сожаления.
- Вы его извините, - сочла наконец своим долгом сказать Пушкарева-старшая. – У него золотое сердце. Сам страшно переживает, но ничего не может с собой поделать. Принципы.
- Да разве ж мы не понимаем! – в сильном волнении откликнулась моя мама. – Он редкий, особенный человек! И дочь ваша – особенная, чудесная девушка!.. А наш сын – свинтус.
- Приехали, - вздохнул я.
- Даже не возражай! – полыхнула в мою сторону взором-клинком мамуля. – Вот ничему сейчас не возражай, жуй и помалкивай! И желательно – голову повинно опусти и глаза нахальные спрячь! Особенно если сюда войдет Валерий Сергеевич.
- Кстати, да, - воодушевился отец. – Ромка, я тебя при нем тоже буду всячески крыть, типа, с воспитательными целями. Так надо, стратегия такая!
- Да говорите что хотите, - разрешил я. – Катю только за меня замуж отдайте.
- Она сама за тебя не торопится, - ехидно поддел меня папа.
Катюша вздрогнула, покраснела и пробормотала:
- Это потому, что я еще маленькая.
Я поймал взглядом ее глаза и подмигнул со всей силой своего нахальства, проявлять которое мне за этим столом только что запретили.
- Ничего, маленькая, - сказал я, плавно вплывая в самую убийственную из своих улыбок. – Выращу до взрослой. В рекордные сроки. Я знатный садовод.
- Угу. У него лейка хорошая, - добавил Зорькин. Получил щелчок по затылку от Елены Александровны и возмутился: - А че, я только садоводческую тему продолжил!
Через секунду подзатыльник заработал и мой отец – от мамы, потому что впал в приступ тихого хохота и никак не мог его побороть.
И тут в кухню ворвался Пушкарев. Пожалуй, с такой скоростью и прытью завоеватели Рейхстага стремились водрузить на нем Знамя Победы.
Знамени в руках подполковника не было, зато имелось кое-что другое. Груда каких-то папок и сверху квадратная коробочка. Всё это Валерий Сергеевич с размаху водрузил на стол, едва не снеся вазочку с грибами и кувшинчик с соусом.
- Вы можете считать меня старой облезлой калошей! – громыхнул он. – Вы можете смеяться надо мной, сидя за моим столом в моей квартире! Меня это не заденет нисколько – над чудаками ведь смеяться принято! Никто не обязан меня понимать, учитывать мои чувства. Моя дочка… она… она самая лучшая. Всегда была самой лучшей. И не потому, что отличница и умница! Даже не поэтому!..
Пушкарев горестно ткнул пальцем в гору папок. Выдернул одну из них, другую, раскрывал и укладывал рядом одну на другую в развернутом виде, приговаривая:
- Вот, вот и вот! Пятерки, сплошные пятерки!.. Красный диплом!.. Школьный, университетский!.. Грамоты!.. Да ими можно всю комнату обклеить!.. А тут, - раскрыл коробочку. – Золото! Золотая медаль!.. Но не в этом даже дело! Повторяю – не в этом! Она просто – самая лучшая, самая добрая. У нее сердце… у нее уникальное сердце! Она… вечно жалела слабых, она заботилась о других, она… была такой ранимой и чистой!.. Ее обижали, а она не ломалась, она у меня стойкая. И гордая. Всегда была…
Оратор быстро выдохся, сник. Тяжело осел на табуретку.
В наступившей тишине Катюша тихо всхлипнула, но не проронила ни слова.
- Вы правы, Валерий Сергеевич, - язык едва меня слушался. – Она лучшая. Вы считаете, я ее недостоин?..
- Конечно, недостоин! – бойко отозвался мой папуля, задавливая лукавую улыбку. – Голову мне только пеплом посыпать, даром что и так седая. Что я в ответ предъявить могу? Твой школьный дневник за десятый класс с замечанием, как ты практикантке сорвал урок, на спор спев под окном ее класса серенаду Пьеро?..
- Виноват, - смиренно признал я. – Просто она волосы синькой подкрашивала, и у нее прозвище было – Мальвина. Так я же и пострадавшим остался – завуч узнала, что у меня есть музыкальный слух, и заставила солировать в школьном ансамбле.
Катя улыбнулась сквозь набухшие на ресницах слезы. Зорькин прыснул, но смог молниеносно вернуть выражение смертельной серьезности на физиономию.
- Да-да, сынок, отец верно говорит, - блистательно включилась в игру мамуля. – Что мы можем предъявить? Ты всегда был безобразником! Ну, разве что являлся чемпионом школы по боксу. Тоже мне, заслуга – кулаками махать!
- А как директриса от его выходок стонала и валокардин глотала? – скорбно вздохнул папа. И тут же задумчиво добавил: - Правда, на выпускном она почему-то плакала и причитала – какой ужас, Малиновский уходит, свет померк.
- Это из-за того, что он был великолепным капитаном команды КВН! – напомнила мама. - Однажды во время конкурса капитанов он чего-то такого нашутил, что беременная учительница биологии от смеха начала рожать прямо на концерте. И сына, между прочим, назвала Романом!
- Но я тут ни при чем! – поспешно заверил я. – В смысле – я виноват только в том, что шутил. А вообще-то у нее муж был, наш физрук.
- Я бы всё-таки на месте физрука тест на отцовство сделал, - ввинтил Зорькин. – Ну, так, на всякий случай… Да че я такого сказал-то, теть Лен, что вы на меня салфеткой машете!
…Катя кусала губы – не помогало. На смену слезам из нее рвался смех. Мой папуля набил рот колбасой – тоже чтобы не покатиться. Блистательнее всех вела свою линию мама.
- Кстати, этого физрука, - живо продолжила она, - Рома тащил на себе из школьного сада пьяного, поскольку физрук рождение сына отмечал. И не выдал его директору!
- Более того! – подхватил папа. – Физрука спать положил в спортзале на матах, а сам с ребятами к биологичке в роддом рванул с цветами! Ну, чтобы ее успокоить и заверить, что мужа срочно на соревнования вызвали.
- Они там пели под окнами «К сожаленью, день рожденья только раз в году!» - добавила мама. – И роженицы в палате у биологички интересовались, откуда у нее столько юных и певучих мужей.
- А я потом нехилый штраф платил, - вздохнул отец. – За то, что наш певец всю клумбу в сквере оборвал!
- Ну, у него денег на цветы не было, - вступилась мамуля. – Он же вечно всех угощал – то в столовой каждому по пирожному, то в кино всех скопом!
- А однажды он был лишен карманных расходов на два месяца, - встрепенулся папа от еще одного приятного воспоминания. – За то, что сфотографировался в парке с мартышкой в сарафане. Ну, знаете, бывает – тащат фотографы в оживленные места всякую живность, чтобы ребятня с ними фоталась…
- А че тут криминального? – озадачился Коля.
- А то, - пряча огоньки в глазах за нахмуренными бровями, отозвался мой родитель, - что в школе у них было задание – сделать снимок на тему «Я и мой старший родственник»! И приложить к сочинению!
- И в чем я был не прав? – горестно задал я риторический вопрос. – Теорию Дарвина еще никто не отменял.
- Угу, а также никто не отменил кошмарную запись в дневнике об издевательстве над учительницей, - хмыкнул отец. – А больше всего ее взбесило, что в Ромкином сочинении о жизни древних обезьян не было ни одной орфографической ошибки.
Зорькин гоготал так, что закашлялся, а Катя вообще прикрыла лицо ладошкой.
- Да хватит, – проворчал Пушкарев и подавленно мотнул головой. – Что я, сам не вижу?.. Веселый парень, боевой. Всеобщий любимчик. Вот именно – всеобщий! Вечный центр внимания, публика, тусовки, мишура. Но моя дочка… С ней же нельзя было, как с кем-то там… Она… она…
Подполковник запнулся, смешался. Губы и руки затряслись.
…Он ведь ничего не мог знать – как, при каких обстоятельствах всё у нас с Катюшей случилось в первый раз. С чего всё завертелось и понеслось. Не мог! Но будто всё видел и понимал своим уникальным отцовским сердцем. И пропадал от скорби.
- Простите! – воскликнул я покаянно. – Я не сориентировался. Спутал очередность. Ну… что за чем должно происходить! Я не нарочно. Я больше не подведу. Теперь всё всегда будет правильно. Обещаю!
- Рома, что ты говоришь! – со всей искренностью испугалась Катя. – Ты не можешь быть кем-то другим! Каким-то там «правильным»! Это же будешь уже не ты!
Я замешкался с ответом, а прочие за столом притихли.
- Вот, - проговорил в этой тишине Валерий Сергеевич, подняв на меня глаза. – Вот, Роман, в чем закавыка – вы ведь сами с моей дочерью не можете договориться. Она желает видеть вас таким, какой вы есть, но при этом она не решается связывать с вами, с таким, свою жизнь. Не я перед вами – препятствие. Это вы друг для друга – препятствие.
- Пап, - у Катюши надломился голосок. – Мы встречаемся всего несколько месяцев.
- Я твоей матери сделал предложение на третий день знакомства, - величественно откликнулся Пушкарев. – И она согласилась.
- Валера, - Елена Александровна смутилась. – Не надо никого ни с кем сравнивать. У каждого – свой путь.
- Они разберутся, Валерий Сергеевич, - мягко добавила моя мама. – Но они любят друг друга, это же очевидно. 
Пушкарев заплакал и слабым голосом попросил:
- Налейте выпить.
- Это мы вмиг! – мой папа схватил бутылку виски.
- Не эту синтетическую дрянь! – отмахнулся подполковник. – А моё, натуральное!
- Сейчас! – Елена Александровна прытко вскочила, звякнув тарелкой о бокал. – Сию секунду, Валерочка!..
- Так, молодежь, - быстрым шепотом проговорил мой отец. – А ну в темпе свинтите с кухни, взрослые люди тут будут разговаривать.
- А можно мне остаться? – Зорькин с солидным видом поправил очки. – Как независимому эксперту?..
- Можно, - смерив его взглядом, разрешил папа. – Один представитель «поколения некст» нам не помешает.

…В прихожей Катя как-то стремительно и нервно ко мне прижалась и предложила:
- Пойдем погуляем?
- Пойдем, - согласился я, наблюдая за тем, как Петька, вытянувшись худым тельцем в длинную сосиску, пытается достать лапой свисающий с вешалки шарф.
Что-то со мной случилось, что-то накрыло. Нет, не темное и не тяжелое – это был звук, грохот цимбал.
Мы с Катюшей одевались, обувались, она что-то быстро и ласково произносила, Петька потешно охотился за шарфом, а во мне так и звенело – вибрация от удара не унималась.
И когда мы вышли во двор, наполненный дивными весенними запахами, я был всё тот же, оглушенный.
Я ничего принципиально нового не услышал, и тем не менее слова Валерия Сергеевича ввели меня в эту пронзительную, «цимбальную» звуковую частоту.
Мы шли по дорожке через двор, и Катя вложила ладонь мне в руку. Я сжал ее пальцы.
- У тебя замечательные родители! – сказала она нежно.
- Да.
- И, кажется, они вот-вот начнут нормально общаться с моими. Ну, с мамой – уже начали. А теперь и с папой!
- Да.
- А Коля там очень уместный – напряжение снимает. Он это умеет!
- Да, - в третий раз выразил я согласие.
- А я тебя люблю, - пробормотала Катюша почему-то с отчаянием. Шагнула вперед, развернулась, перегородив мне путь, потрясла меня цепкими кулачками за отвороты пальто. – Ромка, ну что ты такой, как замороженный! Ну хочешь, давай поженимся, хочешь?..
Я улыбнулся и сдвинул к ее уху упрямую прядь, забавно перекрывшую лицо по косой линии, через нос.
- Чудо моё, Екатерина Великодушная. А вы случайно в Сибирь за мной мужественно не рванете, если меня туда сошлют?
- Легко! – обрадовалась она моему привычно шутливому тону. – Тоже мне, напугал Сибирью. Я в Сибири родилась!.. Ром… Я на всё ради тебя готова.
- Боже ты мой, - я выразительно посмотрел в черные небеса. – Ты это слышишь, Вселенная? Она на всё ради меня готова. Даже в загс. Это самая самоотверженная девушка во всём мироздании.
- Ну правда, правда, правда! – веселясь, Катя легонько колотила кулачками по моей груди. – Давай, давай поедем в этот загс, если ты так хочешь. Давай! Хоть завтра!
- Безумству храбрых поём мы песню! – еще раз обратился я к космосу и легко подхватил мою девочку на руки.
- Что ты делаешь? Куда ты меня несешь?! – она беспечно смеялась.
Я водрузил ее на качели, сохранившиеся со старых времен, - с двумя сиденьями друг напротив друга, и сам в них забрался.
- Мы будем качаться? – поразилась Катюша. – Ой, это будет как в том фильме! Ну, где песня такая красивая звучит: «Мы долгое эхо друг друга». Знаешь?..
- Смутно припоминаю, - я встал на перекладину и принялся методично раскачивать проржавевшее скрипучее сооружение. – Песня там весьма романтическая, а мы с тобой хреновые романтики, милая. Ты вечно хихикаешь надо мной, я тоже хихикаю над собой, а для комедийного жанра больше подходит песенка про трын-траву. Которую зайцы в полночь косили.
- Да! Или хор бабок-ёжек! – зафонтанировала идеями Катя. – «Я была навеселе и каталась на метле, хоть сама не верю я в эти суеверия».
- Грандиозно, - одобрил я, усиливая темп раскачки. – Видишь, какое действие я оказал на твою светлую, умную, лирическую головку. Просто разрушительное.
- Ну и пусть, пусть, пусть! – она вцепилась в железные держатели и запрокинула голову. – Мне хорошо! Ром, давай сильнее!
…Удивительная моя. Смеялась взахлеб и опять напоминала птицу, рвущуюся в какие-то высокие просторы. Качели скрипели, стонали и ходили ходуном, а сырой весенний ветер перехватывал горло.
Мы хохотали, будто дурашливые малолетки, вспоминая потешные песни, и я был рад, что Катюше неведомо, как же меня кромсает изнутри.
Кромсало меня знатно. Вдоль, поперёк, сверху-вниз-наискосок – полноценная «резня бензопилой в Техасе».
Мне абсолютно не свойственно самобичевание, но я объемно осознавал, что захватил в плен Божью искорку, девушку-звезду, захватил варварским методом дерзкого, бездумного наглеца. Играючи, выпустил свою липкую паучью сеть – в тот самый момент, когда сел напротив Кати в каморке и уставился на ее губы, определяя возможность или невозможность контакта.
Мне тогда захотелось пошалить. И никакая праведная сила меня не остановила.
- Ой… - Катюша вдруг медленно съехала на сиденье, и личико ее стало белым.
- Что? – мгновенно испугался я, резко затормаживая качели. – Плохо?!
- Нет, нет… Голова немного… закружилась…
Я добрался до нее, обхватил ладонями щеки, в страхе заглянул в глаза:
- Кать! Ну вот зачем просила посильнее? И я тоже, дурак!
- Да ничего, ничего, - она бодро улыбалась, часто сглатывала и делала глубокие вдохи. – Сейчас пройдет. Уже проходит.
- Может, ты всё-таки беременная?
- Нет.
- Точно?
- Точно, точно, - Катюша погладила меня по волосам, нежно рассматривая мои пряди. И поддразнила: - Мы же с тобой бдительные-пребдительные.
- Ну и что? А пятьдесят процентов активноподвижных – нахальные-пренахальные. А вдруг?..
- Говорю же – нет, - она взглянула с всё той же очаровательной и почти укатавшей меня в блин недоверчивостью. – Ромка, неужели ты правда этого хочешь?..
Я не заорал «Да!!!», потому что мысленно двинул себе по губам, и строго ответил:
- Слушай мою команду, счастье моё. С этой минуты то, чего я хочу, не имеет никакого значения.
- Как это? – возмутилась Катя.
- Вот так. Будет иметь значение только то, чего мы оба хотим. Вместе. Понимаешь?
Она кивнула в легкой растерянности.
- Так что никаких самопожертвований «ради меня», - добавил я еще строже. – Не приму.
- Хорошо. Но это должно быть обоюдно! – славно озарившись, заявила Катюша. – Например, если я дико захочу рассказать тебе биографию Вильгельма Лейбница, а тебе эта биография до круглой лампочки, то ты честно об этом скажешь!
- Согласен, - смеясь, кивнул я. – И если я в очередной раз возжелаю на тебе жениться, а тебе это надо, как кузнечику – штангенциркуль, ты безоговорочно пошлешь меня подальше. Договорились?
- Ты лучший, - сияя вишенками, она приблизилась ко мне и стала согревать невесомыми поцелуями моё лицо. – Ром, ты самый лучший.
…Я закрыл глаза в безмерном блаженстве, забыв благородно возразить, что вообще-то я бессовестное чудовище.
Этот странный день. Пятница. Символ Женщины, Любви и Красоты. Всё верно. Со мной сейчас женщина, красивая и любимая. И мы плывем на уже тихо покачивающихся качелях, нам тепло, и пахнет весной.
И все глупые знаки этого дня, которые я выискивал – и бультерьер, и черная мамба, и Клочкова, вооруженная букетом, и Палычев больной зуб – всё разбилось и рассыпалось, как не имеющее смысла.
И пусть многое осталось запутанным и мы с Катей по-прежнему либо боимся своих желаний, либо желаем разного, либо вообще не понимаем, чего хотим, - мы с ней сейчас оголтело счастливы. А ржавые качели, скрипящие и дышащие на ладан, - это самое дивное место на земле.
- Кать, - я привел свои губы в движение, начав отвечать на ее тихие поцелуи. – Я дремучий валенок, я не помню, кто такой Вильгельм Лейбниц.
- Знаменитый математик, - шепнула она со смехом.
- Точно. А я забыл. Зачем тебе такой дремучий валенок сдался?
- Ну, зато тебе знаком такой важный предмет, как штангенциркуль.
- Какой-то слишком жалкий плюс в мою пользу. Нет-нет, хочу услышать от тебя биографию знаменитого математика.
- Врешь.
- Не вру. Но с условием – математик пойдет у нас… эээ… восьмым пунктом.
- Восьмым? А первые семь?..
- Сначала секс. Потом «Том и Джерри». Потом опять секс. Потом Феллини. Потом снова секс. Потом блины и фруктовый салат под сахарной пудрой. И еще секс. Ну и сразу после него – Лейбниц… Девушка, прекратите хихикать, когда с вами планами на жизнь делятся!
- Ромка, - Катя со стоном уронила голову мне на плечо, - ты невозможен!..
В моем кармане ожил мобильник. Звонил Зорькин.
- Докладываю, - произнес он таинственным, приглушенным голосом. – Дядя Валера размяк под наливкой, Катькины грамоты, дипломы и детские фотки пущены для просмотра по кругу на второй раз. Твой папа попросил третью тарелку щей и сказал тете Лене сорок восемь комплиментов, половину – по поводу щей, половину – по поводу самой тети Лены. Дядя Валера не ревнует, потому что размяк и потому что внимает рассказам твоей мамы о генерале Лукьянове. Петька сожрал целую миску куриных хрящиков, перевернул в прихожей всю обувь, но в туалет сходил правильно – в лоток. В общем, обстановка мирная, боевые действия приостановлены.
- Молодец, Коля, - посмеиваясь, похвалил я. – Спасибо за оперативный шпионаж.
- Да, самое главное! – спохватился он. – Поженитесь вы с Катькой летом, гулять будете два дня, день в Москве, день в Ярославле.
- Это что, всеобщее собрание постановило?
- Это постановил дядя Валера после пятой рюмки, и на лбу у него горит табло «Никаких гражданских браков!». Естественно, с ним никто не спорит – самоубийц нету. Ну и, понятное дело, все ночи до свадьбы Катька будет проводить исключительно в своей девичьей светелке. Данный пункт у дяди Валеры – на особом контроле.
- Боюсь, - я покосился на Катю, - с этим будут проблемы.
- Что? – встревожилась она. – Что он говорит?.. Дай мне трубку!
Катюша выхватила у меня телефон и некоторое время слушала, о чем вещает ей друг детства. Слушала и воспламенялась обворожительным негодованием.
- Ага, щас! – закричала она. – Мы не собираемся ничьим сценариям соответствовать! Мы свободные люди, а не овцы в стаде! Мы будем жить так, как захотим, ясно?!
- Тихо, тихо, - я забрал у нее мобильник. – Зорькин, ау, ты не оглох? У нас тут продолжается бунт на корабле, то есть на качелях.
- Я уже понял, - хмыкнул он. – Пушкарева записалась в революционЭрки. И ты терпишь?
- А у меня есть выбор?
- Вы, ребята, чокнутая парочка, - подвел итог Коля.
- Да, - легко признал я.
- Что сказал напоследок? – воинственно поинтересовалась Катюша, когда я сунул аппарат в карман.
- Что мы чокнутая парочка.
- Ну и пусть, - она обвила меня руками за шею, прижалась щекой к щеке. – Пусть, пусть, пусть! А зато мы с тобой свободные. Самые свободные на свете.
…Я подумал о том, что в жизни так не отстаивал свою вожделенную и проклятущую свободу, как это делала сейчас моя веселая бунтарка.
А еще я подумал, что мне всё равно. Вот вообще уже – всё равно. Лишь бы Катины слегка озябшие нос и губы ткнулись мне в ухо и шепнули то, что я хочу услышать.
Пожалуйста.
И я услышал:
- Люблю тебя, Роман Малиновский. Я тебя люблю.

* * *

…Понедельничное совещание с участием всех руководителей отделов грянуло как-то внезапно и к вящей моей досаде. Я все выходные провел с родителями и теперь изнемогал от нетерпения увидеться и пошептаться с Катей. Но на это не оказалось ни одной свободной минуточки. Когда я ворвался в конференц-зал, все уже заняли места, и Катюша сидела между Урядовым и Свистуновым, двумя бойкими ходоками по женской части, да чтоб им обоим не кашлять.
Пришлось мне занять кресло напротив. Моя ненаглядная мучительница посмотрела на меня с такой озорной и многообещающей ласковостью, что во мне вмиг полыхнула каждая клетка.
«Соскучился безумно и украду тебя», - сказал я ей глазами.
Ей-богу, она меня поняла и согласно кивнула, сдержав улыбку.
Я быстро набросал на листе блокнота тарелку и ложку и украдкой показал Кате, как знак: «Обедаем вместе».
В ответ она выразила сомнение, ткнув в наручные часики, - мол, неизвестно, сколько продлится совещание.
Тогда я сложил выразительную комбинацию из трех пальцев, означающую: война войной, а обед по расписанию.
Еще переброс взглядами.
«А вечером? Увидимся?..» - «Да, да, да!»
- Малиновский, - услышал я голос Андрея, - соблаговоли обратить внимание на меня.
Я честно обратил – с самым что ни на есть скромным и смиренным видом.
Жданов выглядел спокойным, как все сфинксы мира, запертым на двести замков и сосредоточенным.
- Итак, - начал он, - я собрал вас…
- Чтобы сообщить пренеприятное известие? – вырвалось у меня весело.
- Именно, - мой друг не дрогнул и даже не сделал мне замечание, что перебиваю. – В чем-то приятное, а в чем-то и пренеприятное. Наша упорная и методичная работа по выходу компании из кризиса идет хорошими темпами. Хорошими, но они могут быть еще лучше. В мае у нас запланирован показ новой коллекции, и к этому времени судебный процесс между Зималетто и Никамодой должен быть завершен, а значит – погашены все долги. По расчетам, сделанным Екатериной Валерьевной, выходит, что на конец апреля при очень благоприятных обстоятельствах мы долги закроем. Однако делать ставку только на обстоятельства я считаю недостаточным и намерен перестраховаться. Это означает, что я сдвигаю сроки намеченных на будущее командировок по продаже франшиз.
- Сдвигаешь? – я похолодел. – На какой месяц ты их сдвигаешь?
- На сейчас, - хладнокровно ответил Андрей. – Командировки начнутся сейчас. Планы утверждены, города распределены, секретари получили задание о заказе билетов и гостиниц. В командировки отправляемся я и Роман Дмитриевич. Протяженность поездки для каждого – примерно месяц.
…Месяц.
Мне показалось, что из конференц-зала через какое-то тайное отверстие мигом выкачали весь кислород.
Месяц!..
Я опять увидел Катины глаза. Темные, панические.
- Андрей Палыч, - подала она тихий голосок, - по моим расчетам, продажа франшиз – тоже не гарантия выплаты долгов непременно к концу апреля. Это тоже зависит от многих факторов. Нам необязательно стремиться именно к этому сроку.
- Необязательно, Катя, - мягко согласился Жданов. – Но желательно. Я намерен форсировать завершение судебного процесса не из-за прихоти, а из-за того, что дал обязательства банкам. Презентация новой коллекции должна стать нашим триумфом и началом новой эры компании Зималетто.
За столом все благоговейно и уважительно молчали, а мы с Катюшей глядели друг на друга и ничегошеньки не понимали.
…Расстаться сейчас. На долгую жизнь расстоянием в месяц.
Каждую горящую клетку – в кромешный лед и ад.
Немыслимо.
- За время моего отсутствия, - добавил после паузы Андрей, - исполнять обязанности президента компании будет Екатерина Валерьевна Пушкарева.
На меня с высоты подъемного крана как будто свалился бетонный блок.
Катя не поднимала глаз от своих сцепленных пальцев.
Часы на моей руке отсчитывали секунды мерно, насмешливо и безжалостно.

Конец четвертой части
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #29 : Май 30, 2017, 12:15:55 »

Часть пятая, и последняя

1

Месяц спустя

…Мой слух взорвал потрясающий голос Луи Армстронга. Его животворящая хрипотца потребовала:
- Лет ма пипл го!
Короля джаза обожает мой отец, и меня когда-то подсадил. Всё замечательно, но какого лешего давно усопший орет над моим ухом, когда я ресниц поднять не в состоянии?..
Голова. Что с моей головой? В ней определенно бушевала третья мировая война с применением ядерного оружия.
Я ничего не понимал. Меня окружала тьма. Похоже, наступил апокалипсис. Высшие силы провожали меня в мир иной. Под сопровождение Луи Армстронга.
- Лет ма пипл го! – настаивал джазовый бог, что означало: «Освободи мой народ!»
Ну, так там вроде Моисей к фараону обращался, я-то при чем?.. Я и собственное сознание-то не мог освободить, чтобы разобраться, что происходит.
Еще полкуплета понадобилось, чтобы дошло – вот черт, это же меня дернуло установить песню Луи на входящие вызовы моего мобильника. Я это сделал совсем недавно, буквально… сколько? День, два назад?.. И еще не привык.
Надо было в кромешной темноте добраться до телефона и ничего не своротить, и мне это каким-то волшебным образом удалось.
- Алло…
- Малиновский! – громом прошил мне барабанную перепонку голос Жданова, и я страдальчески сморщился. Лучше бы пел Армстронг, и лучше б меня продолжили выносить под эту песню на руках из черной пустоты к светлым далям.
- Палыч. Я тебя умоляю. Говори тише. В три раза тише. Нет, лучше в четыре.
- Размечтался! – и не подумал внять друг моей мольбе. – Ты сутки на связь не выходил, я чего уже только не передумал! Где ты?..
- Понятия не имею, - ответил я с предельной искренностью.
- В каком смысле? – испугался Андрей.
- В прямом. Тут темно, и я не представляю, где хоть какой-то осветительный прибор, - я с трудом приподнялся, силясь разглядеть контуры хоть чего-нибудь.
- То есть ты не помнишь, где заночевал?!
- Жданов, не кричи, - простонал я.
- Город назови, бестолочь. В каком ты городе?
- Не знаю! – рыкнул я в ответ и тут, о чудо, увидел на стене над кроватью что-то смутно похожее на бра.
Пока Андрей потрясенно безмолвствовал в трубке, я сумел добраться до этого «чего-то» и нашарить рычажок.
Свет вспыхнул, полоснув резью мне по глазам, и я инстинктивно зажмурился.
- Малина, - произнес мой друг с угрозой, - ты обалдел? Тебе напомнить, что ты в деловой поездке, а не в круизе под названием «Гори всё синим пламенем»?
- Я помню, - разозлился я и попытался открыть глаза. – Я, между прочим, по контрактам план перевыполнил! Или ты мои отчеты не получал?
- Отчеты получал, хвалю. Но, по-моему, за последние двадцать четыре часа ты перевыполнил план по вливанию в себя высокоградусных напитков.
- Один раз, Палыч! – вспыхнул я. – За всю командировку – один раз сорвался, и ты морали мне читаешь? А может, у меня нервы не выдержали? А вдруг я не железный? Ты этой мысли не допускаешь?!
- Ладно, не кипятись, - проворчал он уже мягче. – Ты хотя бы разобрался, где находишься?
Мои глаза уже более-менее привыкли к свету, я огляделся и сообщил:
- Номер в гостинице.
- Ну, слава богу, уже что-то. Осталось узнать название гостиницы и город, в котором она расположена. Иди справься у дежурной по этажу. Знал бы я, как тебя понесет, я б к тебе какой-нибудь маячок прицепил, чтоб отслеживать по навигатору.
- Хорош издеваться!
- А ты вообще… в номере-то один? Может, в ванной кто плещется?..
- Дурак ты, Палыч, - вздохнул я. – Не может у меня в ванной никто плескаться, разве что «белочка» хвостик под душем моет. Но за разовый срыв белую горячку не заработаешь. Погоди, сейчас я всё вспомню. Наверное…
- В окно посмотри, - посмеиваясь, посоветовал мне друг.
Я сполз с кровати, добрался до окна, отодвинул штору.
…Огни. Бесконечные, одинаковые ночные огни этих бесконечных, одинаковых населенных пунктов. То крупных, то не очень. С проспектами и узкими улочками, с неоновыми вывесками и рекламными баннерами. С вереницами людей на тротуарах, с миллионами лиц – разных, и при этом абсолютно идентичных, будто отпечатанных под копирку.
Планета теней. Планета призраков. Я плыву среди них, словно путешествую по электронным просторам, нацепив виртуальные очки. Я в этом плавании – целую вечность.
- Ну? – поторопил меня Андрей.
- Гну, - мрачно отозвался я. – Я – человек без имени в городе без названия.
- Да черт тебя возьми, Малиновский. Вспоминай по этапам! Где начал пить, как начал пить, с кем!
- Стоп, - меня обнадежило смутное шевеление в голове. – Вокзал. Вокзал в Тольятти. Там начал. Один. Задерживался поезд, я сидел в баре.
- Так. А из Тольятти ты у нас куда двигался?
- В Йошкар-Олу.
- Надеюсь, ты в ней?
- Тоже надеюсь. Только вот дорога… дорога стерлась.
- О боже мой.
- Спокойно, - не сдавался я. – Я же заселился в гостиницу. На автопилоте, но заселился. Точно, Йошкар-Ола! Я еще пристал к администраторше, как называют жителей этого славного города. Йошкаролинцы и йошкаролинки? Или йошкаролинчане и йошкаролинчанки?
- Ты посмотри, какие сложные слова выговариваешь! – восхитился Жданов. – Здоровье у тебя слоновье, завязывал бы ты его гробить.
- Бутик-отель «Стоун»! – настигло меня еще одно озарение. – Вот как гостиница называется. И ресторанчик тут вполне приличный.
- Ну, хорошо хоть под крышей набрался, по улицам не шарахался. Ну, а чего ты раскис-то? Насколько я помню, Йошкар-Ола – это последний пункт твоей командировки. Еще два дня – и Москва.
- Москва? – усмехнулся я. – А что, реально есть такой город?.. Не верю я тебе, Жданчик, а верю Остапу Бендеру. Нет никакого Рио-де-Жанейро, и нет никакой Москвы. И вообще, последний город на Земле – это Шепетовка, о который разбиваются волны Атлантического океана.
- Скучаешь? – тихо спросил он.
- Молчи. Вот про это – молчи, ради бога. Лучше скажи – ты сам-то где?
- В Киеве.
- Ну, правильно. Это у кого было из сатириков?.. «Как Париж – так он, как Нижние Мымры – так я». Ну и как там киевляночки? Все твои или через одну?
- Хвала господу, Малиновский в себя приходит, знакомый базар попёр, - хмыкнул мой друг.
- Ты на вопрос не ответил.
- Что тебе ответить? Ну, познакомился я с девушкой. Очень перспективный для нас партнер.
- Как звать?
- Надя. Надежда Ткачук.
- Какое замечательное имя. А главное – редкое. Ну и… насколько всё… ммм… перспективно?..
- В плане взаимовыгодного сотрудничества? Всё очень перспективно.
- В плане твоей пребывающей в застое личной жизни, остолоп!
- Нет, - кратко ответил Андрей.
- Что – нет? То есть – совсем нет, категорически? Так она не умница и не красавица?
- И умница, и красавица.
- Тогда что тебя тормозит?
- Не знаю, - ответил он задумчиво. – Наверное, Кира.
- Да ты что?.. – оживился я. – Да неужели?
- Не в том смысле, в котором ты подумал! – почему-то разозлился Жданов. – Она выматывает меня своим поведением! Пишет мне… неизвестно откуда веселые электронные письма! О том, как всё у нее хорошо, как осваивает какие-то там дизайнерские курсы. Увлеклась флористикой, представляешь?
- Ну и что? В чем криминал?
- Да в том, что это идиотизм – скрывать место своего пребывания! Зачем? Я не собираюсь ее контролировать, но случись что с ней, не дай бог, – я ведь не знаю, куда кидаться, где искать. Она, черт возьми, ребенка моего носит!
- Тихо, тихо, Палыч. А с родителями твоими она тоже не созванивается? Уж с Маргаритой-то?
- Представь себе – нет. Всех нас отрезала скальпелем. Пишет коротенькие послания, рисует смешные картиночки. И всё. Стойкое ощущение, что она счастлива.
- Тебя это бесит?
- Меня не это бесит, Ром. Кира меня простила, обид не держит – это искренне, я чувствую. А прячется почему – хоть убей, не понимаю!
- Андрюха, ну… значит, так ей надо, так ей комфортно, период такой. Расслабься и попробуй тоже получить от жизни удовольствие.
- Спасибо за совет, советчик, я сам разберусь. Ты когда в Москву вылетаешь?
- Через два дня на третий.
- А, ну, значит, возвращаемся день в день. До встречи.

Я выпил целую бутылку минералки и рухнул обратно на кровать, забыв выпустить из руки мобильник.
Через два дня.
Сознание не принимало данный факт. Москвы нет. Москвы не существует. Есть только это бесконечное перемещение – из ничего в никуда.
Я превратился в лесного зверя, рыщущего по голодным и холодным тропам глухой, непролазной тайги.
Моё командировочное расписание было настолько плотным, что вырваться в столицу хоть на полдня не представлялось никакой возможности.
У Кати дела обстояли не легче – она погрузилась с головой в президентские обязанности, возвращалась домой поздно и падала в сон. И разговоры у нас по большей части получались обрывочными и на лету. Мы не совпадали. То в часовых поясах, то в возможности говорить без свидетелей.
И это была преисподняя.
Я держался. Не знаю, на каких резервах, но держался. Я шутил с Катюшей. Она смеялась и тоже шутила в ответ. Я пообещал ей привезти мягкую игрушку – синего зайца.
- Почему синего? – изумилась Катя.
- Я считаю, что в комплект к розовому Мышаку и рыжему косоглазому коту не хватает синего зайца. Синих же в природе не бывает. А я питаю слабость к невыполнимым задачам.
Самое смешное, что синего зайца я нашел – на одном из вещевых рынков одного из городов. Чудище то еще, но с заячьими ушами и синее.
В порыве тоски и жажды я купил Кате и кольцо. То самое, для которого она так судорожно боялась протянуть мне руку. Ну и пусть. Всё равно купил. Мне необходимо было питаться иллюзиями, как растению – солнечным светом.
Иногда я в страхе ощущал, что Катюша стала от меня далека. Не по километрам, а внутренне. Я внушал себе, что это:
а) из-за помех в сотовой связи;
б) из-за поглощенности моей девочки работой;
в) из-за того, что там рядом чьи-то уши и приходилось сдерживать интонации. Всё это были весьма разумные объяснения, но ужас не исчезал, ужас рос.
- Кать, ты любишь меня?..
- Люблю.
…Треск, шипение в трубке.
- Ты ждешь меня?..
- Я жду тебя, жду. Как та несчастная Кончита со свечой у окошка!
…Ее смех на том конце нашей беспроводной связи. Наверное, она хотела меня подбодрить. А я упорно катился в панику, как в липкое болото.
Виду, конечно, не подавал. Пускался в беспечный треп. Поддразнивал:
- Кать, со мной кокетничают девушки разных форм, мастей и национальностей.
- Правда? Это замечательно. Значит, ты в хорошей форме.
- А поревновать?..
- Ну что ты. У меня через пять минут совещание. Я обязана быть морально устойчивой.
- Стойкий оловянный солдатик, я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю.
- И я тебя... Ромка, мне по городскому звонят. Я должна ответить…
…И так постоянно. По кругу.
Я всё понимал. Я терпел. Но я выдыхался, как марафонец на дистанции, у которой нет финиша.
Что же случилось вчера, что я так слетел с катушек?..
Я стал вспоминать в подробностях, не щадя своего истерзанного нутра.

…Я закончил свои дела в Тольятти и приехал на вокзал. С вокзала позвонил Кате и с изумлением услышал совсем не ее голос:
- Привет, Ромочка.
- Простите, с кем я говорю?
- Не узнаёшь?.. Ура, богатой буду. Это Юлиана Виноградова. 
- Юлиана?.. А что с Катей? Почему ты отвечаешь на ее мобильник?
- Потому что она попросила меня ответить, если кто-то позвонит. Катя у стоматолога, а я ее жду. Присутствую для моральной поддержки.
- У стоматолога? А что с ней делает стоматолог?..
- Рома, - королева пиара звонко рассмеялась, - у тебя что-то неладное с воображением, или ты пересмотрел фильмов на пикантную тематику. Кате снимают брекеты. Всего лишь. Так что теперь ты будешь видеть ее сверкающую белозубую улыбку. Это же хорошо?..
Звон Юлианиного смеха продолжал не очень приятно царапать мне слух, и я понял, что именно меня задевает – в этом смехе было гораздо больше иронии, чем ее полагалось для дружественной беседы.
Но разве ж я себя выдам? Да ни за что на свете.
- Юлианочка, божественная, - произнес я вкрадчиво. – Новость просто замечательная. Один только нюанс беспокоит. Эту самую сверкающую Катину улыбку буду видеть не только я.
- Вот уж, действительно, неприятность! – веселью Виноградовой не было предела. – Роман Дмитрич, ушам не верю. Ты ревнив?
- Естественно. Я страшный собственник, а Отелло просто мальчик по сравнению со мной.
- Даже так? Ну, тогда тебе не позавидуешь, ведь Катя притягивает к себе пристальное внимание. В частности, сегодня вечером она моя и только моя.
Теперь рассмеялся я.
- Прости, несравненная, что ты сказала? Я, кажется, ослышался.
- Нет, драгоценный, ты не ослышался. Катя нужна мне как специалист в экономике с одновременным блистательным знанием французского языка. Такого уникального сочетания мне больше нигде не сыскать, а я жду очень важных гостей из Парижа.
…Вроде и не из-за чего мне тут было начать заводиться. Моя долгоиграющая командировка заканчивалась, а значит, подходила к концу и разлука с любимой девушкой. К иронично-снисходительной манере разговора со мной Виноградовой я давно привык. Кате предстоит нынче общаться с какими-то французами, да и бог с ними – в первый раз, что ли.
Но я был вымотан физически и морально и до предела обострен в восприятии любой информации, касающейся Екатерины Единственной. А Юлиана, которой, вероятно, скучно было сидеть у дверей стоматолога в ожидании, продолжила разглагольствовать:
- Жак и Себастьян – партнеры Доминик Дюбуа. Они затевают в Москве грандиозную выставку-продажу авторских драгоценностей. Очень милые и перспективные молодые люди, и мы с Катей ужинаем с ними сегодня. Так что после врача нам надо еще успеть к парикмахеру.
- Какая прелесть, - откликнулся я вежливо. – Юлианочка, а как же быть с такой мелочью, как исполнение Катей обязанностей президента Зималетто?
- Я знаю, что бессовестно пользуюсь ее добрым ко мне расположением, - легко согласилась пиарщица. – Но только на один вечер!
- Что ж, - я на миг прикрыл ладонью трубку и выдохнул, чтобы Виноградова не услышала моего грозного дыхания. – Желаю, чтобы вечер прошел максимально приятно и продуктивно.
- Спасибо, - вновь прозвучал ее непринужденный, с лукавинкой смех. – А что передать Кате?.. Что скучаешь и, разумеется, на посторонних девиц совсем не засматриваешься?..
…Надо мне было и эту тираду пропустить мимо ушей. Я же знал, что в глазах большинства окружающих я и верность – это такие же несочетаемые понятия, как балетные пуанты и ушастый тюлень, и что всерьез меня рассматривать такой девушке, как Катюша, ни в коем случае не стоит. Да наплевать, пусть думают что хотят. Но всё по той же причине – адской вымотанности – слова Виноградовой опять полоснули мне по нервам.
Конечно, я сдержался, только весело попросил:
- Передай Кате, будь добра, чтобы она мне позвонила.
…Далее я решил, что позволю себе перед посадкой одну порцию виски в баре. Всего одну – после месяца пахоты, сухого закона, исстенавшегося от отсутствия секса организма и милого, дерзкого голоска в трубке очаровательной кобры по имени Юлиана.
Я потягивал напиток, ждал Катиного звонка и посадки на поезд.
Поезд задерживался, Катюша со звонком тоже не спешила.
Виски закончился, и я заказал еще.
Потом еще.
Когда моя девочка наконец позвонила, голову мне от алкоголя уже повело – недостаточно для того, чтобы не владеть голосом, но достаточно для того, чтобы притупились сдерживающие центры.
- Ром, я буквально на бегу. Сумасшедший день.
- Да, я уже в курсе. Стоматолог, парикмахер, французы.
- Ага. Черт-те что.
- Ну, а зачем согласилась помогать Юлиане? Мало тебе в Зималетто проблем?
- Не мало. Но у Юлианы такая сложная ситуация сложилась, что…
- Кать, какая сложная ситуация? Она решила сэкономить на переводчике и финансисте – вот и вся ситуация. А то, что у тебя каторжный рабочий график, ее величество не учитывает.
…Зря я, конечно, за это зацепился, но в тот момент плохо мог фильтровать базар. Болтался у какой-то крайней черты. Я не создан для разлук. Я не создан для разлуки с Катей. Плюс богиня пиара разворошила во мне очаг пожара.
- Ром, она ведь тоже мне помогала, - в голосе Катюши прозвучал мягкий упрек.
- Чем? Брала в совместный шопинг и пиарила торговые точки?
- Да что с тобой? – спросила Катя уже строже.
- Ничего. Я не хочу, чтобы ты убивала свой вечер на каких-то недоделанных французов и улыбалась им своей новой красивой улыбкой.
- Ты ведь шутишь, да?
…Нет, я не шутил. Шутки юмора во мне атрофировались. Легкий и веселый Роман Дмитрич куда-то испарился. Вместо него в баре сидел некто мрачный и зловредный, с пятисотой, по ощущениям, сигаретой в зубах. Это было ужасно. Мне надо было немедленно вырулить на беззаботный тон и завершить разговор чем-то милым и ласковым. Но грань, перед которой я еще мог это сделать, увы, была пройдена.
- Я не шучу, Катя! – закричал я. – Я беспокоюсь о тебе! А еще я злюсь, как обычный, примитивный, тупорылый ревнивец! Презираешь меня, такого, да? Скажи прямо!
- Перестань, - прошептала она отчаянно.
- Что перестать? Говорить? Существовать? Надоедать тебе? Что?..
- Мне пора, - ее голосок сломался.
- Катя, подожди!
- Мне надо идти.
Она горестно выдохнула и отсоединилась.
Это была самая идиотская ссора на свете, и виноват в ней был я, я один. Ссора, замешанная на разорванной в лохмотья выдержке. 
Я очнулся на коротких гудках в трубке, очнулся, как после кошмарного сна в еще более кошмарной реальности, и осознал, как страшно это порой бывает: миг – и полное разрушение.
А дальше – только тишина и механический голос: «Абонент недоступен».
И сочувственная физиономия бармена, ставящего передо мной очередной бокал.
И вагон поезда.
И бутылка виски на столике в купе.
И проносящиеся в окне деревья, крыши станций и линии электропередачи.
А потом сознание выключилось и включился автопилот. И прервался этот провал голосом Луи Армстронга. «Лет ма пипл го». «Освободи мой народ».

…Больше я не заснул. Наградил себя двадцатиминутным ледяным душем, двумя чашками крепчайшего кофе, аспирином и словом «остолоп», произнесенным раз пятьдесят – пока брился и смотрел на себя в зеркало.
Дождался половины восьмого утра и позвонил на городской номер Пушкаревых. Наверное, это был очередной идиотизм, но тишины и «недоступного абонента» я уже выносить не мог.
Трубку взял Зорькин-зараза.
- Алло, - произнес он сердито и приглушенно.
- Коля? – уточнил я с убийственной нежностью.
- Роман? – удивился он в ответ.
- Он самый. А ты что, уже на завтрак к Пушкаревым прибежал или с вечера от них не уходил?
- С вечера не уходил, - ответил Николай с нахальным спокойствием. И сверху еще накрыл встречным вопросом: - А ты почему в такое время названиваешь, да на стационарный? Хорошо – аппарат у Кати в комнате, я сразу трубку схватил.
- Ах, ты еще и у Кати в комнате. В половине восьмого утра. А где она сама?
- Здесь, естественно. Катька у нас девушка порядочная, дома ночует.
- С тобой в одной комнате? Как мило. Дай ей трубку. Быстро.
- Не дам.
- Что?..
- Не дам, я сказал. Она еще спит.
- Правда? Прелесть какая.
- Ирония ваша неуместна, сударь. Катька пришла вчера с мероприятия и упала. Как подрубили. И будить я ее сейчас не собираюсь. Я не такой чертов эгоист, как ты!
- Если Катя спит, ты-то почему всю ночь там ошиваешься?!
- Во-первых, не ори, учись как я – полушепотом. Во-вторых, завязывай права качать, ты ей еще не муж, а я ей еще не любовник.
- Что значит – «еще»?!
- В-третьих, не перебивай, это невежливо. В-четвертых, я не ошиваюсь, а работаю. Катьке же и помогаю! Она тут совсем замоталась, ей некогда финансовые дела вести – ведет президентские. Плюс госпожа Виноградова к ней прилипла как банный лист. Плюс отчеты по Никамоде и по судебному процессу – их тоже никто не отменял. Ты бы лучше посочувствовал, деспот!
- Коля, я не деспот, - с меня вмиг схлынула агрессия, заменившись тяжким стыдом. - Я параноик. Меня клинит по-страшному. Я обидел Катю. Я не хотел, меня занесло. Наговорил ей всякой чуши. И теперь никак не могу до нее дозвониться. Она меня бросила?..
- Ну ты и дурень, - проворчал он. – Я б над тобой злорадно поржал, но не стану – сам такой. Любовь – страшная штука. Она человека возвышает и делает из этого же самого человека полного придурка. Ну как это возможно – и то и другое одновременно?.. Что это за жестокий эксперимент?.. Короче, я, представляешь… Я уже две недели в Зималетто не появляюсь, чтобы не нервировать Вику. Раз это ее раздражает – больше не буду. А это так мучительно - не видеть ее…
- Трогательно, - признал я. – Но ты на вопрос не ответил. Катя меня бросила?
- Да откуда я знаю! – буркнул Зорькин. – Попробуй спроси у нее что-нибудь – огребешь по полной программе. Тоже нервная вся, колючая, не подступись!.. А вообще-то она рубашку тебе купила.
- Какую рубашку?.. – встрепенулся я от жгучей надежды.
- Зеленую. Суперскую, кстати.
- Когда она успела при таком цейтноте?
- Так бутик-то на первом этаже Делового центра. Я позавчера за ней заехал, а она стоит у витрины над этой рубашкой и тихо рыдает, как дурочка. Только учти – я этого тебе не говорил! А то она меня укокошит… Эй, ты тут?.. Чего замолк?..
- Позавчера, - обессиленно повторил я. – Это было позавчера. А вчера я ее расстроил, кретин.
- Да ладно тебе, встретитесь – разберетесь, - подбодрил меня Зорькин. – Ты когда в Москву?
- Через два дня. Коля, когда она проснется, передай, что я жду ее звонка… Нет. Не передавай, она не позвонит. Я сам… Нет. Она может бросить трубку. Я лучше напишу ей на электронную почту… Нет. Она может до нее не добраться или не захочет открывать письмо, и мне тогда – хоть голову разбей о ноутбук.
Слушая, как меня ломает и кидает от одной версии к другой, Николай с опаской пробормотал:
- Эээ… Роман Дмитрич, учти, Катька за сумасшедшего замуж не пойдет.
- Да она и так не собирается.
- Если честно, я б за тебя тоже не пошел. Извини.
- Не верю, Коля. Я точно знаю, что я – твоя тайная страсть. Недостижимая цель. А Вика – это так, для отвода глаз.
- Иди ты на фиг, Малиновский!

* * *

…Перед возвращением в город-призрак Москву, в существовании которого я давно и всерьез засомневался, я всё-таки дозвонился до Катюши. Слышимость была отвратительная, в аэропорту – гвалт и грохот, в трубке – треск и мышиное попискивание. И сквозь всю эту какофонию я наконец уловил слабое и невнятное:
- Рома, я на улице. Тут так шумят машины…
- Катя, прости меня, идиота! Я виноват! Но я так тебя люблю!
Она что-то стала отвечать – однако грянул на весь аэровокзал треклятый голос диспетчера, возвещающий о прибытии очередного рейса.
- Катюша, я совсем тебя не слышу! Я вылетаю через час и сразу еду в Зималетто! Ты будешь там?
- Да, наверное, - ответила она как-то отрешенно. Или огорченно?.. Или растерянно?..
Я ничего уже не понимал. А может, окончательно спятил.
- Кать!..
- Ром, плохо слышно, - долетело до меня. – Тут еще дождь…
- Дождь?
- Да, первый дождь. Давай поговорим при встрече. Я…
…И связь оборвалась. С этой оборванностью я и остался. С ней и поднялся в воздух, покидая последний пункт моей командировки – Йошкар-Олу. Покидая йошкаролинцев и йошкаролинок, а заодно представителей и представительниц прочих городов земного шара – таких разных и таких одинаковых, как будто вышли из-под карандаша одного художника. Этот художник рисует лица по принципу «точка, точка, запятая, минус – рожица кривая», и все его человечки похожи друг на друга как две капли воды.
Я смотрел в иллюминатор и уже мог только беззвучно смеяться. Это и впрямь чертовски забавно – летит над облаками один чокнутый чувак, а внизу, под ним, - море нарисованных людей. 

…В Москве действительно лил дождь.
Я приехал в Зималетто около пяти часов вечера.
Ступеньки, вертушка, лифт.
Здрасьте, здрасьте. С прибытием. Спасибо. Как поездка?.. Великолепно.
Лица, лица. Всё тот же эффект нарисованности, неправдоподобности.
«Давай поговорим при встрече», - стучали во мне Катины слова, и я не представлял, что они означают.
Возможно, меня убьют при встрече уже другие слова и фразы, совсем страшные, невозвратные. Ключевым всё равно оставалось понятие «встреча».
Катя, ты существуешь?.. Тебя не нарисовали, не вывели грифелем по бумаге?..
Ресепшен. За столом – Федор и Маша. Целуются. Слава богу. Пусть будут счастливы.
Здрасьте, Роман Дмитрич. С приездом!.. И вам здрасьте. Спасибо.
- Роман Дмитрич! – уже в спину крикнула мне Тропинкина.
Я приостановился, обернулся.
- Все в конференц-зале! – бойко доложила она. – Андрей Палыч приехал час назад, собрал совещание.
…Совещание. Конференц-зал. Очень вовремя. Как нельзя кстати!
Но мне всё равно. Мне уже всё равно.
Я двигался по коридору с дорожной сумкой на плече и синим зайцем под мышкой. Из-под моей руки заяц таращился на меня черными пластмассовыми глазами как будто с испугом. Словно спрашивал: «Эй, бешеный тип, к которому я попал в плен, куда ты меня тащишь?.. А там, куда ты меня тащишь, мы кому-нибудь нужны? Или нас отправят в холодную Гренландию к полярным медведям?»
Всё равно. В Гренландию так в Гренландию. Синий уродец был обречен разделить со мной мою судьбу.
Я распахнул дверь в конференц-зал.
Совещание не проходило как обычное заседание – в помещении царили разброд и шатания. Жданов разложил на столе тьму каких-то пестрых буклетов и плакатов и что-то оживленно растолковывал, бурно жестикулируя. Ему в рот подобострастно заглядывал Урядов, рядом кивал с солидным видом Свистунов. Тут же болтался Милко, скрестив руки на груди и состроив снисходительную физиономию. Клочкова расставляла чашки с кофе и призывала всех сесть и оценить температуру доставленного напитка.
…Катюша чуть в стороне от всех возилась с какой-то тоненькой серой папкой – у нее рассыпались листы.
Изумительная, родная. Бледная, похудевшая. Что-то строгое и измученное в личике. Какая-то слабая до покачивания. При этом сжатая в тугую струнку, закрывшаяся.
Господи. Да она бросила меня, дурака такого.
- Роман Дмитриевич! – первым среагировал Урядов. – Брависсимо! Прекрасно выглядите!
Андрей поднял голову, обвел меня быстрым внимательным взглядом. Сдержался от комментариев.
- Ромио, что у тебя в руках? – ухмыльнулся Вуканович. – Надеюсь, это не новый эталон красоты и изящества для моих моделей?
Я так и не оторвал себя от двери. В следующий миг Катя выпустила из рук листы, которые до этого кое-как собрала, и бросилась ко мне. 
Еще ни во что не веря, я судорожно подхватил ее и стиснул в объятиях, уронив сумку и синего зайца с перепуганными стеклянными глазами.
- Ромка, - шепнула Катюша, всхлипнув где-то в области моей шеи, – женись на мне, пожалуйста. Ну, пожалуйста-препожалуйста.
После секундного паралича меня стало трясти от смеха, а сердце почему-то не остановилось – выжило даже от шока десятибалльной величины.
- Ладно, раз так просишь, - тоже чуть слышно отозвался я. - Не такое уж я бревно бесчувственное, могу и милосердие проявить.
- Здорово! – обрадовалась она. И еще тише, совсем на ухо, добавила: - Всё еще катастрофичнее. Я ребенка от тебя хочу.
Я молчал, потому что всё-таки умер. Хотя и дышал прерывисто и целовал Катино лицо. Группа коллег вокруг стола застыла без движения и напоминала композицию под названием «Земляне узрели пришельцев с Марса». Впрочем, композиция тоже была похожа на нарисованную, совсем нам с Катей не мешала, и мы продолжили тихий-претихий диалог.
- А можно я его Юркой назову? – спросила она.
- Кого? – реально не сообразил я, поскольку соображать не мог в принципе.
- Сына.
- Можно, - я смеялся, меня колотило. – А почему Юрка? В чью честь?
- Да ни в чью. Просто Юрка. Нравится. От слова «юркий».
- Ладно. А если дочка?
- Тогда Юлька.
- Это что, уменьшительное от Юлианы? – вздрогнул я.
- Нет! От Юлии. И от слова «юла».
- Согласен.
…Опомнившись, Катюша отстранилась от меня, поспешно подняла с пола синего зайца и, вцепившись ему в уши и покраснев, пролепетала, обращаясь к «группе землян»:
- Простите…
А я и не подумал ни перед кем извиниться. Я был убит, воскрешен, вознесен на небеса, пьян и счастлив.
- Катя, Роман, - услышал я теплый и немного грустный голос Жданова. – Идите уже отсюда, чтоб глаза мои вас не видели…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #30 : Май 30, 2017, 12:52:49 »

2

- Я неплохой человек, - сказала Катя. – Потому что, мне кажется, я добрый человек. А еще я хороший финансист. Потому что вроде как справляюсь с профессиональными задачами. Но я, наверное, самая ужасная дочь на свете.
В голосе моей девочки не было раскаяния, и ошеломления не было. Было милое смирение с фактом, и оттого прозвучала данная тирада смешно и чуть-чуть растерянно.
Катя не желала ни каяться, ни огорчаться, ни изумляться своей «ужасности». Она хотела есть посыпанный сахарной пудрой грейпфрут, слушать Глорию Гейнор, поющую из музыкального центра, и снова и снова возвращаться в объятия ненасытного Романа Малиновского.
- Кать, ты замечательная дочь. Это я тебя вечно сбиваю с пути истинного. Хочешь, я исправлюсь?
- Не вздумай.
…Перевалило за полночь, и мы не выбирались из моей постели несколько часов.
До этого Катюша позвонила отцу и с ласковой твердостью произнесла в трубку:
- Папочка, дорогой. Рома вернулся из командировки. Я сегодня останусь с ним, потому что иначе я умру. Прости меня, пожалуйста!
Видимо, Валерий Сергеевич лишился дара речи. Пока он безмолвствовал, его дочурка нажала на отбой, а потом и вовсе выключила мобильник.
Мы с Катей оголтело и безрассудно отреклись от мира за окном, стали отступниками, изгоями, отщепенцами, бунтарями и в каком-то смысле диссидентами.
Дождь не прекращался. Москва рыдала – то ли от расстройства, что мы такие плохиши, то ли от приступа умиления с налетом зависти.
- Ром… - хрипловато проговорила Катюша после нашего первого после разлуки судорожно-блаженного «погружения». – Мы забыли…
- О чем? – я дышал тяжело и счастливо, нависнув над ней, и ничегошеньки не соображал, кроме одного: весь мир – это радуга со вкусом мармелада.
- О ком. Мы забыли о них.
- О них? В смысле – о родителях?.. Да почему, помним, просто от рук отбились.
- Ну, ты глупый. «О них» - в смысле о пятидесяти процентах активноподвижных.
- А, - дошло до меня. – Точно. Прости, я голову потерял.
- Я их чувствую, - смеясь, созналась Катя. – Это просто какая-то тяжеловесная атака целой армии на одну меня, маленькую и беззащитную!
- Я дико извиняюсь от имени всей армии, но, Кать… ты уж будь снисходительна. Столько времени в застое! Естественно, «армейцы» озверели.
- Сегодня опасный день…
- Так, - я съехал с ее дивного разгоряченного тела и устроился рядом, приткнув влажный Катюшин лобик к своему плечу. – А в чем, собственно, проблема? Ты, кажется, решила выйти за меня замуж и родить мне ребенка – я не ослышался? Да у меня целый совет директоров в свидетелях – отвертеться не удастся!
- Я не отверчиваюсь! Но ты папе моему пообещал не путать очередность. Помнишь?
- Помню, - вздохнул я. – Я опять глобально не прав. У нас всё, как всегда, не по порядку и вверх тормашками. Ты жалеешь?..
- Это кошмар, но нет, - созналась она, мерцая смеющимися вишнями. И тут же трогательно посерьёзнела: - Но если мы хотим исправиться, еще не поздно принять меры.
- Не надо, - я догадался, о чем она. – Не надо глотать всякую гормональную дрянь, ради бога! Тебе потом плохо от этих таблеток. Давай как будет, так будет. А?
- Так быстро…
- Быстро? – возмутился я. – Да я удивляюсь, как не состарился в этой чертовой командировке, не вышел на пенсию, не шепелявлю и не подволакиваю ногу! Лет девяносто прошло, не меньше. По ощущениям. О, великий Эйнштейн с его теорией относительности!
- Да, – согласилась Катюша и прижалась ко мне. – И даже не девяносто, а сто миллионов холодных лет. Знаешь, когда я поняла, что люблю тебя?.. Когда улетала в Прагу. Шасси самолета оторвалось от полосы – и началась ледяная пустыня. Мы с тобой разорвались по стихиям – ты на земле, я в небе. И я стала замерзать, буквально умирать. Я испугалась тогда.
- Чего? – я горячо целовал ее щеки, глаза. – Того, что объект твоей любви недостоин?
- Неа. Что что-то случится и не увижу тебя больше. Так и останусь в вечной мерзлоте. Дело ведь не в том, что ты такой… весь из себя искусный. Дело в том, что ты источник тепла. А еще я до тебя не умела быть радостной. Просто – радостной, без каких-то там особых причин! А я так этого, оказывается, хотела.
- А он?.. – вырвалось у меня. Не должно было, конечно. Но не совладал с собой.
- Кто?
- Андрей. К нему было – что?
- Ромка, ну зачем?..
- Прости. Не отвечай, если не хочешь.
- Ага, а ты будешь про это думать, - Катя провела ладонью по моему лицу, от лба, через нос к подбородку. И вдруг ответила потрясающе сложно и потрясающе просто: - Андрея нет, есть Андрей Палыч. Не случилось - Андрея. Понимаешь?..
…Я молчал, прижимая к губам ее пальцы. Едва ли я что-то отчетливо понимал. Почему и отчего стряслось так, а не эдак. Что предназначено, а что случайно. Где кончается судьба и начинается дерзкий с ней спор. Кто я – вор, отнявший чужое, или хозяин, пришедший и взявший своё.
У меня не было ответов. И я не хотел их искать. Москва плакала дождем, а Катя улыбалась в моих объятиях. И заявила:
- Хочу какой-нибудь фрукт.
Вот удача, в моём холодильнике лежал большой грейпфрут. Мы его порезали на дольки и посыпали сахарной пудрой. Катин профиль на фоне дождливого окна был непревзойденно очарователен – встрепанная нахохлившаяся птица с долькой грейпфрута в клювике.
…Если счастье положено заслужить, то мне его определенно выдали авансом. И теперь я обязан отметить стотридцатилетний юбилей, чтобы успеть оправдать доверие.
- Знаешь, почему я решилась? – Катюша будто уловила мою мысль. – Мне надоело бояться и стараться всё предугадать. Получится – не получится, выйдет – не выйдет. Я ничего не знаю, я просто хочу быть с тобой. Мне всё равно, мудро это или глупо, опрометчиво или нет. И если я тебе надоем и ты меня бросишь…
- Катя! – рассердился я.
- Не перебивай! – велела она строго и одновременно задорно. Подобралась ко мне поближе и сунула подслащенную сочную дольку грейпфрута мне в рот. – Жуй и слушай! Если ты меня бросишь, я умру, но быстро воскресну для новой жизни и вступлю в «Гринпис».
Я поперхнулся соком фруктового гибрида и долго кашлял, а моя непостижимая хлопала мне ладошкой по спине и ворчала:
- И ничего смешного! Это же ужас, что творится на планете! Горят леса и взрываются нефтяные платформы. А сколько видов фауны под угрозой полного уничтожения! Например, ты знаешь, что практически полностью вымерли листовидные кузнечики?..
Я повалился на подушку и мог уже только стонать, какой там смех. Но сумел выдавить:
- Милая, ты же гений финансов. Борьба за экологию – совсем не твой профиль.
- Еще чего – не мой! – вознегодовала она. – Я обожаю всё живое и ненавижу всё, что его губит! И сумею найти к этой работе экономический подход! Между прочим, любая серьезная экологическая акция имеет под собой бизнес-основу, и если всё правильно рассчитать… Да хватит надо мной потешаться!
- Тысяча извинений, - я потянул ее на себя и принялся глушить «гринписовский» энтузиазм поцелуями. – Но, боюсь, листовидным кузнечикам не повезло – я не собираюсь тебя отдавать в их цепкие зеленые лапки. Или какого они там цвета?..
- Бывают зеленые, а бывают серые или рыжие, - Катя, смеясь, шутливо от меня отбивалась. – Они принимают форму и окраску листьев! И их, бедняжек, осталось так мало!
- Я им очень сочувствую и местами глубоко сопереживаю. Ну, давай заведем одного в стеклянной банке и назовем его Василием. Это максимум, на что я способен в плане сражения за экологию на нашей бренной планете.
- А ты купишь мне собаку? – вдруг жалобно спросила Катюша.
- Да, - я улыбнулся в эйфории.
- А еще, наверное, придется забрать Петьку.
- Заберем Петьку.
- А кузнечику Василию потребуется подружка Василиса. Ром, беги от меня, пока не поздно!
- Не дождешься, - я перевернул ее на спину, накрыл собой. – Одна просьба – если ты вздумаешь взять под опеку какого-нибудь одинокого больного бегемота, то ты хотя бы за пару недель предупреди. Ему же просторный вольер понадобится.
Катин смех я сдержал губами, а она горячо обхватила меня руками за шею.
…Эта ночь призвана была не заканчиваться. Льющая слезы Москва заглядывала к нам в окно вместе с безымянной пока собакой, с Василием и Василисой, с Петькой и одиноким бегемотом. Всем было до жути любопытно за нами подглядеть, и только деликатное солнце не спешило всплыть над горизонтом и коснуться лучами мокрого оконного стекла. 
Измотанная ласками Катюша отключилась в моих руках, и только тогда я вспомнил про кольцо. Достал его из кармашка дорожной сумки и надел спящей подружке кузнечиков на палец.

* * *

…Разумеется, мы проспали до часу дня, благо это была суббота. Меня разбудили настойчивые звонки моего мобильника. Можно было проигнорировать, но пел не Армстронг, а оркестр Поля Мориа – мелодия, настроенная на номера моих родителей. Когда я это осознал сквозь полузабытьё, то кое-как сумел отодрать себя от постели. Это ж родители, мало ли что.
- Роман, - произнесла моя мама таким трагическим тоном, словно сгорел их самый любимый и самый доходный ресторан, - как у вас дела?
- Нормально. А мы на «вы»? – поразился я. – И давно?
- Я имею в виду – у вас с Катей. Уже проснулись?
- Не совсем еще, - машинально откликнулся я и тут, сообразив, обалдел еще больше. Откуда мамуле известно, что Катя сейчас у меня?..
Вопрос я задать не успел – меня опередили очередным крышесносом:
- Роман, просыпайтесь, собирайтесь и приезжайте к Пушкаревым. Как можно быстрее.
- А что случилось? – насторожился я.
- Он еще у меня спрашивает! – возмутилась мама. – В зеркало посмотри и догадайся, что случилось! С трех раз! В общем, мы вас ждем!
- «Мы»?!
- Да, да! Мы с отцом у Пушкаревых!
- Да… когда вы успели-то?..
- Когда, когда, утром! И отгадай, кто позвонил нам ни свет ни заря! И правильно сделал, что позвонил!
- О господи, - пробормотал я и оглянулся на Катюшу. Она сонно жмурилась и ничегошеньки не понимала. – Ма, ну ты не нервничай так. Сейчас приедем. А кофе можно выпить?
- Нельзя! – закричала она. – Уж с кофе как-нибудь потерпите!
В следующую секунду телефон у нее отнял папуля и со зловещей ласковостью произнес:
- Приезжай, ребенок. Будет тебе тут и кофе, будет и какао с чаем.
- Охренеть, - задумчиво проговорил я, уставившись в разразившуюся короткими гудками трубку.
- Что? – Катя приподнялась.
- Да ничего. Кажется, в твоём доме заседание инквизиции собралось. И хворост для костра уже собрали.
- В смысле?..
- Валерий Сергеевич вызвал в Москву моих родителей.
- Как?.. Он что, совсем с ума сошел?
- Ну, а чему, собственно, удивляться? Мы же нарушили все договоренности.
- Я! – пламенно воскликнула гневная моя девочка. – Я нарушила! Я у тебя на ночь осталась, сама осталась! Ну и ругал бы папа меня одну! Зачем он сорвал с места ни в чем не повинных людей?!
- Вероятно, ни в чем не повинными он их не считает, - засмеялся я. – Они же меня на свет родили – уже виноваты по умолчанию.
- Так ты-то тоже ни при чем!
- Ну конечно, счастье моё, я ни при чем. Ты просто нахально вломилась ко мне в квартиру и заявила, что останешься ночевать. А я так сопротивлялся, так сопротивлялся – пытался даже милицию вызвать… Короче, сидеть нам на скамье подсудимых по-любому обоим. Давай собираться. 
- Не хочу никуда, - простонала она и потянулась ко мне. Теплая, сонная, мягкая, шелковая.
Мы стали целоваться, и благие намерения свесились со скалы, грозя вот-вот разбиться вдребезги о дно пропасти.
Но тут Катя углядела кольцо на своём пальце.
- Это что такое?..
- Где? – спросил я невинно.
- Вот это!
- А. Ну, это прилетала ночная фея с зонтиком, как у Юлианы, и…
- Ромка!
- Хорошо-хорошо. Это я сделал тебе официальное предложение, и ты согласилась, - торжественно объяснил я и вдруг понял, что жуть как колотится сердце. Как будто сейчас, с наступлением дня, вернутся страхи и неуверенность, и сладкое наше безрассудство развеется дымом.
Но в Катюшиных глазах не было ни испуга, ни сомнений, а было веселое возмущение.
- Я согласилась? А почему я этого не помню?
- Милая, ты была в состоянии лунатизма.
- Врешь!
- Клянусь. Ты сказала мне «да», но прежде доела грейпфрут. Вот, шкурки – доказательство.
- Совсем не романтично, - вздохнула она, любуясь колечком. – Мало того, что я ничего не помню, так еще, оказывается, последние запасы съестного уничтожила.
- Да какая уж тут вообще романтика, когда нам публичная порка предстоит, - поддержал я. – И ждут нас не цветы и поздравления, а кандалы и рубища.
- Красивое, - шепнула Катюша, имея в виду кольцо. И подушечками пальцев пробежала по моей груди и животу.
- Кать… - я вздрогнул от этого гибельного прикосновения. - Еще немного, и мы точно никуда не поедем. Мои родители поселятся у твоих навечно, так нас и не дождавшись. А еще фатальнее – явятся сюда, все четверо, и вынесут входные двери из петель.
- Ладно, - покорилась она, - поехали…

…В квартире Пушкаревых обитали ароматы ванильного пирога и острая нервозность.
Самым спокойным, как всегда, был лопающий сдобу Зорькин. Ну и Петька, который дрых под табуреткой.
Впрочем, я тоже сиял жизнерадостностью, когда мы с Катюшей нарисовались в дверях кухни.
- Здрасьте! – бодро поприветствовал я восседающую за столом компанию, сжимая Катину ладошку. – Приятного аппетита!
- Красавец, - мой отец обрисовал меня выразительно-мрачным взором. – Солнце незакатное. Святая невинность.
- Ага, я такой, - скромно кивнул я.
- Не паясничай, - сурово потребовала моя мама.
- Садитесь к столу, - засуетилась Елена Александровна, вся разрумяненная то ли от плиты, то ли от эмоций. – Я вам чаю налью!
- Рыбьего жира им налей, - тоскливо произнес посеревший Пушкарев. – Для пользы тела.
- Папа, в чем дело? – пошла в вежливую, но пламенную атаку Катя. – Ты зачем устроил переполох? Что такого невероятного произошло?
- Она у меня спрашивает, что невероятного произошло! – громыхнул Валерий Сергеевич.
- Валера, - привычно попыталась остудить его супруга.
- А произошло то, - не внял он, - что ты, Катерина, перестала даже в медный грош ставить своих родителей. Вы оба – перестали это делать. Мы ничего сверхнепосильного от вас не требовали – только просили четко и ясно определиться с планами на будущее!
- А мы как раз определились, - сообщил я, сверкнув безгрешной улыбкой. – Мы с Катей поженимся.
- Всю ночь определялись, - тихонько ввинтил Коля.
- Слава тебе господи, - пролепетала моя мамуля себе под нос и тревожно взглянула на Пушкарева.
Валерий Сергеевич радости не выразил, а поджал губы и уточнил:
- Узаконить отношения – вот как теперь это будет называться!
- Ужас-ужас, - подытожил с ехидно-скорбной физиономией Зорькин. – Не видать тебе, Катька, белой фаты, и косу на две расплетать – поздняк метаться. Полиция нравов в шоке.
- Молчать! – взвился Пушкарев.
- Театр абсурда, - вырвалось у меня полушепотом.
Но Валерий Сергеевич услышал.
- Театр?! – взревел он.
- Папа! – сердито воскликнула Катя.
- Так, спокойно, - мой отец резво вскочил. – Роман, пошли-ка покурим. На лестничную площадку.
…За дверями квартиры папуля вытащил из внутреннего кармана пиджака фляжку. Заговорщически поинтересовался:
- Будешь?..
- Нет, благодарю, - я резко выдернул сигарету из пачки. – Недостоин!
- Ребенок, - примирительно улыбнулся мой родитель. – Ты неправ.
- Ну, разумеется, я неправ. Я всегда неправ!
- Ты послушай меня. Тебе тридцать скоро, а гибче быть не научился. Тараканы у твоего будущего тестя, конечно, забористую траву употребляют. Ну и что?.. Пожалеть чудака не пробовал?.. Он же от дочки ненаглядной сейчас отрывается, вернее ее от себя отрывает. Ну, тяжело ему это даётся, адски тяжело. Ну, вот такой человек! А ты что за человек, если слово своё не держишь?
- Па, какое слово? Я никому никакого слова не давал. Это вы тут вчетвером что-то решили и постановили – до свадьбы ни-ни, прикинемся, что ничего и не было! Тебе самому-то не смешно?
- Смешно, - легко признал он и отхлебнул из фляжки. – Но у меня нет дочери, и я не знаю, как бы повел себя на месте Валерия Сергеевича. А потому помалкиваю и краснею за сына, поскольку тебя покраснеть черта с два заставишь! Ну, важно ему это – всяким там правилам соответствовать. Тебе трудно пойти навстречу? У вас с Катей вся жизнь впереди!
- Да не планировал я… ничего такого. Спонтанно всё случилось.
- Во-во. У тебя сплошная спонтанность, бах-трах – явился из командировки и всё опять вверх дном поставил. А старый чудак потом ночь не спит и мечется из угла в угол.
- Папа, я тоже не железный! – повысил я голос. – Я месяц любимую девушку не видел!
- Ладно-ладно, всё ясно. Ты вот что. Если пожелаешь к моему совету прислушаться… В общем, сейчас возвращаемся, ты садишься и сидишь с повинной головой. И принимаешь всё, что тебе скажут. Любой «театр» и любой «абсурд». И повторяю – пожалей человека. Хотя бы потому, что он стар, а ты молод.
- Хорошо, - скрепя сердце, проворчал я.
…Когда мы вернулись на кухню, там все плакали. Кроме Зорькина, который хладнокровно нажевывал пирог.
Катюша, всхлипывая, уткнулась лицом в плечо Пушкарева, тоже хлюпающего носом. А обе мамы синхронно терзали и комкали в руках салфетки.
- Ну, это уж слишком, - озадаченно пробормотал мой отец. – Кого оплакиваем, господа и дамы?..
- Да в который уж раз – Катькину невинность, - смело брякнул в ответ Коля, за что немедленно получил рев от хозяина квартиры:
- Я тебя точно когда-нибудь на холодец пущу, говорун недоделанный!!!
Я восхитился пареньком – как лихо и самоотверженно он опять вызвал огонь на себя и взбодрил окружающих. И слезы как-то быстро у всех высохли, и мама моя тут же деловито заговорила:
- В общем, моё предложение – пусть немедленно подают заявление, и где-нибудь через месяц их поженим.
- Но через месяц – это будет май, - робко вставила своё слово Елена Александровна. – А в мае – вроде как плохая примета…
- Плохая примета будет, - хихикнул мой папуля, - если мы станем тянуть до июня и свихнемся на нервотрепке. Все, скопом. К тому же сына нашего придется посадить на цепь. Однозначно. Вы поглядите – их же разделить можно только бензопилой!
- Послушайте, - не выдержав, вмешался я. – Да мы завтра можем пожениться. В загсе тоже люди работают, с ними всегда реально договориться.
- Никакого завтра! – в ужасе задохнулся Валерий Сергеевич. – Надо, чтоб всё было официально и торжественно! Всё как полагается!
- Но… - начал было я и был остановлен пригвождающим взглядом моего родителя. Кое-как сдержался и продолжил: - Хорошо, не завтра. Если кого-то беспокоят приметы, то давайте через две недели.
- Но как же мы за две недели всё успеем подготовить? – ахнула мамуля.
- Ма, а ничего грандиозного и не надо готовить, - успокоил я. - Без фанатизма, окей?
- Правильно! – оживился мой отец. – Скромненько и со вкусом поженим – и выпихнем в свадебное путешествие с глаз долой. Вздохнем, наконец, с облегчением! Ох, и напьемся мы с вами, Валерий Сергеевич!..
- Ну, не знаю, - беспомощно выдавил он. – Как-то это… две недели… Как-то уж больно стремительно!..
…Бедолага всё еще внутренне цеплялся за какие-то оттяжки. Как будто он что-то в течении событий способен был изменить. Естественно, он желал Кате счастья. Сопротивлялась в его сердце та часть, которая хотела вечно качать на руках свою маленькую дочурку. И оберегать ее от непредсказуемого мира.
- Ну что, пришли к общему знаменателю? – быстренько решил закрепиться на достигнутой договоренности Малиновский-старший. – А детали обсудим в рабочем порядке!
- Кать?.. – я вопросительно на нее посмотрел.
Она смятенно моргнула и кивнула, улыбнувшись. К тому моменту она окончательно сдалась.
- Виват, - с удовлетворением заключил Зорькин и вернулся к трапезе.
- Но за эти две недели… - вдруг очень-очень внушительно и очень-очень грозно проговорил Пушкарев, воткнув в меня тяжеленный взор. – ЗА ЭТИ ДВЕ НЕДЕЛИ…
- Клянусь! – воскликнул я, всё сразу сообразив. – Даже близко не подойду!..
Всё-таки две недели – это по-божески. Тут уж выдержу. Наверное…
А Катя тихонько, почти незаметно фыркнула в кулачок.

* * *

…Самое забавное, что мы выдержали. Много факторов помогло, в том числе и Катюшины переживания за отца. А еще Жданов, который вернулся из такого же, как и я, затяжного марафона просто неимоверным по части трудовых подвигов и активно вовлек в пучину пахоты своих подчиненных.
Родители с обеих сторон суетились насчет свадебной церемонии, а мы с Катей самоотверженно работали и чтили воздержание как святую заповедь. Моей неуемной энергией можно было своротить парочку гидроэлектростанций.
Под вечер Катюша просовывала голову в мой кабинет и зависала в дверях, демонстрируя мне только один хитрый глаз-вишню и ровно половину лукавой улыбки. Я косился на нее, с умным видом тарабаня по клавиатуре ноутбука, и изображал из себя неприступный Форт Боярд. Диалог шел примерно следующий.
- Рооом.
- Да?
- А можно к тебе на две минуточки?
- Ни в коем случае. Я занят.
- А на минуточку?
- Ни на полминуточки!
- А на секунду?..
- Так. Что это за торговля, Екатерина Валерьевна? Что за легкомысленное отношение к делу? Вы по какому вообще вопросу?
- По личному.
- Хм. А вы записаны на прием у секретаря?
- Неа. А что, надо было?
- Естественно!
- Ну ладно, - печальный и протяжный вздох от двери. – Простите, пожалуйста. Не буду вам мешать. Пойду…
- Стоять. Отвечать за безответственные действия кто будет? Пушкин? Вы явились, сбили меня с мысли, похоронили мою гениальную маркетинговую идею и теперь безнаказанно удаляетесь? Еще чего не хватало! А ну подойдите.
…Через миг она была в моих объятиях. Хихикала и дышала мне в щеку.
- Не возбуждай меня, - следовала моя строгая и ласковая мольба.
- Я просто дышу.
- Этого достаточно. Дыши в сторонку!
Катя смеялась и тихонько терлась лбом о моё плечо, как смирный котенок-подлиза. А я замирал – в сильной неутоленной жажде и не менее сильном блаженстве.

…День накануне свадьбы был обычным рабочим днем. Я решал миллион каких-то последних неотложных дел и вопросов, временами застывая в непонимании: неужели правда?.. Уже завтра?.. И всё так буднично вокруг, всё обыкновенно – те же звуки, лица, голоса, события, телефонные звонки, смыкающиеся-размыкающиеся на этаже дверцы лифта?.. Кто-то с кем-то ругался, спорил, насмешничал, выяснял отношения – всё звучало ровным привычным гулом и переливалось знакомыми красками.
Моё обалдение росло. Были перебои с дыханием и проблема сообразить, с какого конца прикуривается сигарета.
Часов в пять вечера раздался звонок на мой мобильник с неизвестного номера, и я услышал голос, который меньше всего ожидал услышать.
- Рома, я знаю, ты завтра женишься. Это что-то из области фэнтези, но я хочу искренне пожелать тебе счастья.
- Кира?.. – я аж выпрямился в кресле. – Это реально ты?..
- Я, я, - рассмеялась она. – Вернее, мой акустический призрак.
- Ты сейчас где?
- В Караганде.
- Кир, эти тайны Мадридского двора уже притомили. Мне хотя бы скажи! Обещаю – не выболтаю.
- Прости, Ром, лучше не надо. Ты завтра расслабишься, разомлеешь, язык развяжется – и пиши пропало. Мне спокойнее, когда никто не знает. Жданов написал, что будет у тебя свидетелем – это правда?
- Чистая правда.
- Он молодец в этом плане. Всё-таки он был влюблен в твою Катю. Прости, что напоминаю.
- Кирюш, я помню, - мягко ответил я. – Но Андрей не тот, кто будет годами циклиться на несбывшемся. Мне кажется, он готов к новой жизни.
- В таком случае я очень рада за него, - непринужденно отозвалась Воропаева, и я не уловил в ее тоне даже нотки смятения или сожаления. Со мной говорил глубоко спокойный и гармонично настроенный человек. Как будто идеальный музыкальный инструмент.
- Кир, как твое самочувствие? Как ребенок?
- Всё замечательно. Ребенок активно шевелится. Как рыбка плавниками бьет, - вновь безмятежно рассмеялась она.
- Мальчик или девочка – узнала?
- Нет еще.
- Варианты имен подобрала?
- Тоже нет.
- А отчество с фамилией?..
- Ром, хватит воспитывать меня намеками. Не собираюсь я ущемлять отцовские чувства твоего друга, если они соизволят проявиться. Что делать, так вышло. Мне сейчас так хорошо, что думать о деталях совсем не хочется. Я живу в доме на берегу реки. Тут у меня свой маленький рай. И это пока всё, что я могу тебе сказать.
…Ее голос звучал музыкой, и к ней, такое впечатление, примешивались тихий шум воды и пение ветра. Чем-то царственным и умиротворенным веяло от Киры Воропаевой даже через телефонную трубку. Словно она получила от Воланда тот самый «дом, вечный дом», в котором оказалась одна, без Мастера, но совершенно не печалится по этому поводу, а «слушает беззвучие», приложив руку к животу.
Я сидел, до чертиков загруженный, размышляя об этом, когда в мой кабинет ворвалась запыхавшаяся Шурочка.
- Там… там… - выпалила она в крайней степени негодования. – Там Клочкова!.. Она… она… вообще трындец!
- Шура, - озадачился я, – успокойтесь. Может, присядете?
- Там Клочкова!..
- Где – там?
- У Кати в кабинете!
- Так, - я поднялся. - Что происходит?
- Клочкова – дура припадочная! У Кати в кабинете!.. – Александра никак не могла вырулить на более-менее связную речь.
Потеряв терпение, я направился в коридор. Кривенцова следовала за мной и торопливо излагала цепь событий, кое-как вернув себе способность внятно складывать слова в предложения:
- Андрей Палыч поручил Клочковой какую-то сводку составить! Ну, потому что Катя и так загружена и у нее завтра свадьба! Ну, в смысле – у вас с ней! А Клочкова заявила, что это не ее обязанность – составлять всякие сводки и что ей плевать, что у кого-то там свадьба. Совсем оборзела – так с начальником говорить! Тогда Андрей Палыч сказал, что если она… в смысле Клочкова… не способна на такое простейшее дело, то терпеть этот бесполезный балласт в компании он больше не намерен. Тогда Вика стала кричать, что с тех пор, как ушла Кира, все только и желают ее изгнания. Викиного, в смысле! А потом она взяла и ломанулась к Кате в кабинет! И принялась там вопить как резаная. Опять про то, что финансовые сводки – не ее компетенция и что это беспредел. Мол, вечно Катя на привилегированном положении, спихивает свою работу на бедную Вику! А потом вообще понесла всякую чушь… про вас, Роман Дмитрич, про свадьбу… Мол, Катя еще поплатится, что так над всеми возносилась, жизнь ее ударит фейсом об тейбл… Так и сказала! Вы только не расстраивайтесь, у Клочковой паранойя!
Я не расстраивался – я был в гремучем гневе.
В приемной финансового директора обнаружились две подслушивающие кумушки – Локтева с Пончевой. Они затаились сбоку полуоткрытой двери, усиленно стараясь не дышать, чтобы не пропустить ни слова.
Что-то не позволило мне ворваться в кабинет с разбегу. Наверное, тот факт, что воплей оттуда не раздавалось, а доносились вполне поутихшие, размеренные голоса. И первый – Викин. Правда, дребезжащий в горьком надрыве, но достаточно цивилизованный:
- Ты думаешь, что счастливый билет вытянула? Реально так думаешь? Да ты ничего не понимаешь в жизни. Не в финансах, не в экономике, а в жизни! Я не знаю, где там у Малиновского переклинило, что он тебя в загс ведет… но это неважно. Такие, как он, не меняются, их просто иногда шарахает. А потом всё возвращается на свои места. Я знаю, ты считаешь – я из ревности так говорю и из-за обиды. Но это не так. Ты вспомнишь, вспомнишь еще мои слова!
- Вика, - тихо ответила Катюша, - выпей воды. Валерьянки накапать?
- Не надо мне ничего. И жалеть меня не смей! Себя пожалей. Твой ненаглядный Роман уговаривал меня избавиться от ребенка – ты хотя бы насчет этого в курсе? Избавиться. Убить его. Ну и что, что это была выдумка – с беременностью! Малиновский-то об этом не знал! Ну и что, что он меня не любил! Что можно сказать о человеке, толкающем женщину, с которой спал, на аборт? Это его потом пробило – типа, заботиться будет… Ага. Просто испугался общественного давления. Это сейчас он с тобой другой. Ты хочешь вариться в иллюзиях? Варись, это твоё право! Но не надо думать, что ты умнее всех!
- Вика, - терпеливо повторила Катя, - попей водички. Мне кажется, у тебя давление поднялось. Давай я попрошу Свету принести тонометр?
- Ты совсем дура? – изумилась Клочкова.
Я не выдержал – толкнул дверь в кабинет. Мышцы рук почти отказали – как ватные.
Виктория распласталась в кресле, рассыпав по его спинке свою пышную гриву. Катюша стояла рядом со стаканом воды. Личико спокойное, только бледное.
- Прошу прощения, - выговорил я черт-те как, через сдавленность в горле. – Можно присоединиться к интересной беседе?
- Подслушивал? – вспыхнула Вика.
- Да.
- Ооо, значит, будешь сейчас утверждать, что я вру!
- Не буду.
- Как смело! – Викусю сорвало с кресла. – Просто сама честность – признаёшь себя мерзавцем!
- Признаю.
- Ну, так мерзавцы не становятся достойными людьми! – она подлетела ко мне вплотную, и я увидел в ее глазах крайнюю степень отчаяния. – Я не в сказке живу, Роман Дмитрич, это твоя Катя думает, что в сказке! Ну и пусть себе думает, только почему меня надо увольнять из-за того, что у нее теперь времени на все свои дела не хватает?!
- Вика, - Катюша подошла поближе и улыбнулась, - это была инициатива Андрея Палыча – поручить тебе эту сводку. Ты, вместо того чтобы кричать при нем, сразу обратилась бы ко мне, я б помогла. Там работы – на пять минут, больше шума вышло.
Впитывая ее мирный голосок, Клочкова медленно превращалась в соляной столб ошеломления.
А я не сводил глаз с Кати. Уставшей, встревоженной, со стаканом, зажатым в руке. Во мне всё взрывалось, вспыхивало и жгло. Что-то неимоверное. Что-то, заставившее меня заговорить, вообще не сдерживаясь и не анализируя уместность-неуместность.
- Кать, я действительно клинический мерзавец и идиот. Не хотел появления этого ребенка. Да пусть бы родился. Был бы старшим. Как считаешь?
- Да, - согласилась она горячим полушепотом. – Ты бы его любил, я знаю. А он бы играл с Юркой или с Юлькой. Иногда.
- И с Петькой, - вспомнил я.
- С Василием и с Василисой, - подхватила Катюша.
- Угу. С собакой и с больным бегемотом. Имен у них только еще нет.
Моя ненаглядная беззвучно засмеялась, чуть прикусив губу.
А я стоял и не понимал, откуда в клиническом мерзавце и идиоте столько любви к этой девушке и как у него выдерживает сердце.
И тут торчащая между нами с Катей Виктория заплакала. Тихим, апокалиптическим потоком. Она явно ничегошеньки из услышанного не поняла, особенно насчет больного бегемота, но ощутила, что пора зарыдать.
Так рыдают, встречая конец света или безвременно провожая свою неудавшуюся жизнь.
- Вика, успокойся! – воскликнула Катя в искреннем сострадании. – Всё наладится!
Клочкова издала стон раненой газели и неожиданно ткнулась мокрым лицом мне в грудь.
- Никого, - захлебывалась она, - никого у меня не осталось. Даже Кира уехала и не звонит. Даже этот урод исчез!
- Какой урод? – спросила Катюша с любопытством, совсем не возражая, чтобы моя бывшая любовница ко мне прижималась.
- Зорькин! – вскричала Виктория. – Дружок твой! Маячил-маячил со своими дарами – и сгинул! А мне и не нужны его дары!
- Ты влюбилась? – предположил я ошарашенно.
- Дурак, что ли?! – завопила она в ярости и еще пуще залилась слезами.
- Тогда чего ты хочешь?..
- Я не знаюууу! – жалобно выла бедолага. – Не знаюууууу!
…Вика, Вика. Она очутилась у края тусклой бездны под названием Глобальное Одиночество. Оказывается, чья-то безмолвная и нетребовательная к ней любовь была той примесью в окружающей атмосфере, которая позволяла Виктории держаться на плаву и верить. Хоть и незнамо во что.
Спустя минуту, всхлипывая и пошатываясь, разбитая в пух и прах воительница удалилась прочь.
Катя поставила стакан на стол и утомленно провела ладонью по лбу.
Я шагнул к ней, преодолев разрывающее нас крохотное состояние, привлек к себе.
- Люблю, - выдохнул я, измученный переполненностью.
- Знаю, - шепнула она, дыша мне в шею.
- У нас завтра свадьба.
- Помню.
- Ты выйдешь за меня?
- Да.
- Не сбежишь в последний момент?
- Я не трусиха.
- Смелая моя, - я еле сглотнул, придавленный тонной эмоций. – Ты у меня самой счастливой будешь. Веришь?..
Катя вдруг очаровательно фыркнула и заявила:
- Вообще-то я собираюсь взять с тебя расписку. Как ты с меня – в тот «опиумный» день.
- Легко, - пьянея, я путешествовал губами по ее щечке. – Что писать?
- Эээ… - она задумалась над текстом. – Пиши: «Вступая в брак с Екатериной Валерьевной Пушкаревой, я клянусь оставаться свободным, свободным и только свободным».
- Не понял?..
- Что непонятного? Ты будешь свободен, потому что это твоя суть, а не долги и не обязательства. Ты будешь со мной только пока этого хочешь. И помни – если что, у меня есть листовидные кузнечики!.. Рома, хватит надо мной смеяться. Пиши расписку!
- Я напишу, - кашляя от хохота, пообещал я. – Сейчас напишу, милый мой и креативный финдир, и даже глазом не моргну. Ни фига ты меня не подловила, потому что главного так и не усвоила.
- Чего – главного?
- Что ты и есть – моя свобода.
…Катя не нашла, чем возразить, только моргнула в замешательстве. А за дверями послышался шорох, возня и что-то грохнуло. Кто-то из женсовета переусердствовал в борьбе за завоевание удобного места для подслушивания и обрушил напольную вешалку.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #31 : Май 30, 2017, 01:54:02 »

3

…Свадьба, свадьба. Наверное, я бы ее совсем не запомнил, плывя вольными гребками по густому и горячему туману. Но случилась масса забавных моментов, и они живыми картинками зафиксировались в моём сознании.
Первое – мы с Катей ненавидели нашу свадебную одежду, хотя все падали от восхищения, какие мы шикарные. Да, мы были шикарные, и моя любимая меня ослепила и почти лишила дыхания. Она была облачена в белое платье, которое они выбрали с Юлианой. Образец вкуса, но весьма жестокий образец, требовавший затянутости в тугой корсет. Мой же строгий черный костюм и сдавливающий галстук сидели на мне идеально и выразительно, но я чувствовал себя, как дикарь из вольного племени, засунутый в кольчугу средневекового рыцаря. А день разгорался очень теплый.
Когда я подъезжал к дому невесты, она мне позвонила и трогательно пожаловалась:
- Ром, я не хочу быть куклой Барби, на которую все пялятся в умилении!
- Надо потерпеть, счастье моё, а то родители решат, что мы еще недостаточно прониклись обетом целомудрия, - нежно утешил ее я. – Главное – расписаться и запечатлеться на свадебном фото, а потом переоденемся. Я тебе обещаю.
- Где переоденемся?..
- Я что-нибудь придумаю.
- Ром, это еще не всё. В подъезде на тебя засада.
- В смысле?
- Девочки приготовили выкуп. Я пыталась их отговорить – бесполезно.
- Так. Кто там всем верховодит?
- Маша.
Ну, разумеется. Женская месть незавершенной не бывает.
- Как думаешь, деньгами возьмут? – спросил я деловито.
- Дохлый номер – зря, что ли, столько краски на плакаты извели. Нет-нет, частушки, песни, пляски, стихи, загадки – это из самого безобидного.
- Ясно, садизм в триллионной степени. Окно открой.
- Но…
- Или женсовет уволен. В полном составе.
- Уже открываю! – пожалела подруг добрая моя девочка.
…Я добрался до нее по пожарке и ослеп. Белоснежная моя принцесса сияла красотой, бледностью, страданием и весельем. Она хотела на волю, в пампасы, а не под объективы пристальных взоров и поток торжественных речей. И это было моё на нее разрушительное влияние.
- Ты прекрасна, - шепнул я искренне, подойдя к ней и протянув белую розочку.
- Не хочу быть прекрасной! – заявила Катюша пламенно. – Хочу быть вообще без одежды!
- Господи боже. Что ж я с тобой сделал?..
- Поздно сокрушаться, доктор, врачебная ошибка необратима, - она вздохнула и приникла ко мне.
Дверь распахнулась, и ворвались женсоветчицы в состоянии зашкаливающей ярости.
- Так нечестно!!! – завопили дамочки хором. – Мы же готовились!!!
Я обернулся, не выпуская Катю из объятий, и хладнокровно ответил:
- Девушки, с вашим бы энтузиазмом – да щи бы мужьям варить.
- У нас нет мужей, - пролепетала Шурочка горестно.
- Так потому и нету, что вы энергией неправильно распоряжаетесь, - донес я до нее истину.
- А у меня есть муж! – торжествующе напомнила Пончева.
- Тогда почему, Танечка, вы тоже пожелали моей смерти на ступеньках подъезда? – строго осведомился я. – Что-то не так с вашим браком?
Она растерянно захлопала ресницами, а в комнату вслед за женсоветом вошли Зорькин и Валерий Сергеевич.
- А этот уже здесь, - обреченно проворчал Пушкарев в мою сторону. – Как он всё время так ловко мимо меня просачивается – ума не приложу!
- По пожарке, - обиженно сдала меня с потрохами Тропинкина.
- А, ну, разумеется! – громыхнул мой без пяти минут тесть. – Проторённая дорога!
- А по-моему, - ехидно встрял Зорькин, - поздно сокрушаться, что окно не под сигнализацией, когда кассу уже обчистили.
- Коля, - рассвирепел Пушкарев, - я обещал вырвать тебе язык – и я его вырву!
- Я так счастлива, - прошептала Катюша, никого не слыша и прижимаясь ко мне. – И я так хочу раздеться.
Но до раздевания еще было как до Эвереста.

В загсе я обнаружил, что отсутствует мой свидетель по имени Андрей, чтоб его, Жданов.
- Палыч, ты где? – рявкнул я в трубку, едва тот откликнулся каким-то странным, глухим голосом, как из таинственной пещеры – обиталища зловещих троллей.
- В пробке стою.
- Беги бегом! – закричал я. – Прямо по крышам машин! У меня через пять минут регистрация, ты охренел?..
- Малиновский, - мрачно произнес мой друг, - даже если я сейчас взлечу, я не успею. Начинайте без меня.
- Ты это специально? – заподозрил я. – Ревнуешь, да?
- Кого к кому? Катю к тебе?..
- Нет, блин, меня к Кате!
- Успокойся, жених, никого я ни к кому не ревную. Прибуду, как только смогу. Что ты так нервничаешь? Это всего лишь формальность.
- Я тебя побью! – пообещал я.
- Бей, - гордо разрешил он. – Ты жених, тебе всё можно.
- Палыч, ты гад!
- Ромочка, не кипятись, - прожурчала за моей спиной Юлиана. – Я заменю Андрюшу на церемонии, если не возражаешь.
Я не возражал и уже не кипятился – посмотрел в туманные Катины глаза и отключился от всего прочего.
- Ром, - сказала она в смятении. – Очередь подходит, мы следующие. Ты не собираешься всё отменить?
- Нет. А ты? – встревожился я.
- Знаешь, я тут подумала… Всё-таки спешка в таком деле – это неправильно. Мы так мало еще вместе, а ведь это ответственность – и перед собой, и друг перед другом, и перед родителями. Ну и вообще…
- Что?.. – выдохнул я с ужасом.
- Шучу! – засмеялась моя мучительница. – Женись на мне немедленно, я не могу больше ждать!
- Уф, - я кое-как воскрес. – С ума ты меня совсем сведешь. Ты так торопишься за меня замуж или желаешь снять поскорее вот это дивное платьице?
- Честно?.. – Катюшины вишни лукаво заискрились.
- Нет, соври, - шепнул я и привлек ее к себе. – Соври, что безумно меня любишь.
- Безумно тебя люблю. И это не враньё.
Мы стали целоваться и утонули в некоем параллельном мире. Пока меня не задергал за край пиджака Зорькин и сварливо не зашипел:
- Там тетка уже третий раз твою фамилию выкликает. Так что ты либо не Малиновский, либо оглох, либо вылетишь сейчас с треском из списка брачующихся.
- Вот-вот! – грозно подхватил Пушкарев. – Вы еще не муж и жена, так что нечего тут!..
…Бедный Валерий Сергеевич. У него оставалось несколько жалких минут на то, чтобы пытаться держать хоть какую-то призрачную дистанцию между мной и его дочерью.

…После того как «легким росчерком пера» Катя Пушкарева стала Катей Малиновской и мы под восторженные крики, взвизги, сыплющееся зерно и монетки выбрались из здания, нарисовался Жданов.
Мой друг явился красивым, строгим и величаво-печальным, как гордый отвергнутый лорд Байрон. С роскошным букетом розовых роз в руках.
- Поздравляю, - промолвил он со сдержанным проникновением, вручая невесте цветы.
- Спасибо, Андрей Палыч, - тепло поблагодарила Катюша.
Жданов обратил на меня сумрачный взор, в котором всё же проскакивали светлые искорки, и протянул руку для пожатия.
- Накосячишь, - внушительно сказал он, – будешь иметь дело со мной.
Мы всё-таки обнялись с ним, смеясь, и облачко легкого напряжения улетучилось.

А потом мы с Катей сбежали.
Мы были мужем и женой, и мы были абсолютно сумасшедшими.
- Ма, - быстро произнес я, когда все рассаживались по машинам, - мы отъедем ненадолго. А вы начинайте праздновать.
- Роман! – испуганно воскликнула моя мамуля.
- Куда это?! – вскинулся вслед за ней Пушкарев.
- А вы, дядь Валер, уже минут десять как не должны этим вопросом интересоваться, - язвительно заметил Коля, благоразумно прячась за спинами женсоветчиц.
- Мы скоро! – поклялся я. – Мы только в магазин заскочим, и всё.
- В какой еще магазин? – обалдел мой папа. – Всё есть, столы ломятся!
- Да не берите в голову, - я открыл перед Катей дверцу, и она юркнула в салон. – Всего-то пару тостов пропустим. Не успеете соскучиться. А «горько» пока вон, Зорькину можете покричать, пусть целуется с кем хочет. Девушки, Зорькину не отказывать, и это я как вице-президент говорю!
- Роман! – прибавила строгости в голос мама.
- Катерина! – отстал от нее на пару секунд Валерий Сергеевич.
…Мы ласково им из окошек помахали, и через минуту мой автомобиль вырвался на залитое солнцем шоссе.
Катюша, морщась, пыталась ослабить шнуровку на корсете.
- Терпи, родная, - остро сочувствовал я ей. – Сейчас всё чинное и церемонное закончится.
- Ромка, я не создана для того, чтобы быть невестой.
- А для чего ты создана?
- Просто чтобы быть с тобой.
- Слава богу!
- А еще быть экономистом и финансистом.
- Ну, без экономики и финансов тоже никуда.
- А еще помогать флоре и фауне.
- Вот это уже посерьезнее конкуренты.
- А еще это какой-то бред, - Катины ресницы взметнулись изумленно, словно только что осознала. – Ты совсем недавно вез меня вот этой дорогой, чтобы протрезвить после «опиумного» вина. Ничего себе протрезвил!
- Прости, - покаялся я. – Вечно у меня всё получается шиворот-навыворот!

В магазине одежды мы, разумеется, произвели фурор – давно, видимо, в своих монотонных буднях полусонные продавщицы так не взбадривались. Их можно понять – врываются разгоряченные жених с невестой и требуют немедля сорвать с них свадебные наряды и переодеть в джинсы и футболки. Катя выбрала майку с далматинцем, а я – с футбольным мячом.
- Вот оно, счастье! – воскликнула Катюша, сунув ступни в мягкие и легкие кроссовки.
- Я – твоё счастье! – возмутившись, напомнил я.
- Ты, Ромка, ты. Но именно в этих кроссовках счастье превратилось в экстаз. Нет, еще не в полный. Хочу эскимо. В шоколаде. Ледяное. Вот тогда – всё. Буду на небесах.
- Жена моя, - я присел перед ней, помогая завязать шнурки, - в ресторане ждет мороженое пяти сортов. Правда, десерт подадут только часа через два.
- Не хочу через два часа. Хочу сейчас.
- Ладно, тут парк неподалеку. Должно быть мороженое. Прогуляемся.
- Опоздаем и всех рассердим.
- Кать, это наш день. Что хотим, то творим.
- Ром, - потрясенно глядя мне в глаза, она запустила пальцы в мои волосы, - что мы только что сделали, а?
- Поженились, - безжалостно напомнил я.
- Мы с ума сошли?..
- Конечно, - согласился я весело. – Правда, здорово?
Катюша улыбнулась, наклонилась ко мне и шепнула:
- Я соскучилась.
- Вот про это молчи, - я нервно облизнул губы, пряча глубинный стон-жажду. – Придется терпеть до Бали, а самолет только в десять вечера.

В парке Катя веселилась. И купила с лотка какие-то смешные бусы, крупные и разноцветные, как у индейцев для ритуальных плясок. И висела на детском турнике. И кормила мороженым печальную тощую кошку.
Всё вокруг сверкало нереальными красками.
Я смотрел на мою девочку и, кажется, довершал процесс превращения в ошалевшего болвана.

…В ресторан мы явились черт-те когда, потому что еще отвозили печальную тощую кошку в приют для бездомных животных.
Когда бежали от дверей приюта до машины, попали по короткий весенний ливень.
Предстали перед гостями на собственной свадьбе в диковатом, взлохмаченном виде. Гости к этому времени уже хорошо приняли на грудь, вступили в развеселую фазу, и незаметно, чтобы сильно парились по поводу отсутствия невесты с женихом. Уставились на нас, как на парочку мимопроходящих и праздношатающихся.
- Пипец, - саркастически заметил Зорькин.
- Катенька, это ты?.. – пролепетала Елена Александровна.
- Беспредел! – вынес вердикт Валерий Сергеевич.
- Роман! – мою мамулю на этом укоризненном восклицании заклинило.
- Это не то, что вы подумали! – поспешно заверил я. – Мы кошку спасали.
- Где-то я это уже слышал, - хмыкнул Жданов.
- В «Служебном романе»! – просияла Локтева.
- А че только одну кошку? – полюбопытствовал Николай. – Надо было спасти десять! Новый указ вышел – все молодожены в день свадьбы спасают по десять кошек. Не слыхали, что ли?
- Коля, тебя плохо целовали? – поинтересовался я вкрадчиво.
- Хорошо, - с достоинством ответил он. – Но мало.
- Девушки, в чем дело? – я обратил строгий взор на женсовет.
- Мы исправимся! – храбро пообещала Шурочка и потянулась за рюмкой.
- А можно поесть?.. – виновато спросила Катюша, как бедная родственница, заглянувшая на чужой пир.
Мой отец откинулся на спинку стула и захохотал.
- Наши дети самые прикольные на свете, - определил он. – Только как-то тревожно их, таких прикольных, отпускать на Бали.
- Зато балийские кошки будут в восторге, - утешил его Андрей.
Застолье продолжилось под непрекращающиеся взрывы смеха, а мы с Катей налегали на вкусности и переглядывались, терзаемые совсем другим голодом…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #32 : Май 30, 2017, 01:56:53 »

* * *

В конце нашего головокружительного медового «полумесяца» Катя сказала мне, что у нее задержка. Тест показал положительный результат.
По возвращении в Москву при ультразвуковом исследовании выяснился срок, а значит, и время зачатия (как и предполагали – послекомандировочный отрыв).
А потом врач, не отводя взгляда от монитора, вдруг полюбопытствовал:
- Сердечники в роду есть?..
- У ребенка что-то с сердцем? – испугалась Катюша.
- Да не, - хохотнул доктор. – Сердце в норме. Причем оба.
- В смысле? – не врубился я.
- В смысле – двойня у вас. Я потому и спросил про сердечников, что при такой новости всякие реакции бывают. Случалось, и валокардином приходилось будущих мамаш с папашами отпаивать.
- Двойня?.. – Катя медленно моргнула, усваивая. – Близнецы?!
- Близнецы или двойняшки – внутриутробно не всегда можно определить. Через несколько месяцев посмотрим пол детей и межплодные перегородки – возможно, станет ясно. Ну, или уже только при рождении.
Мы с Катюшей переглянулись. Наше счастье приобрело налет обалдения.
Но к вечеру, придя в себя, мы хохотали.
- У нас двойня, - безапелляционно заявил я, листая медицинскую интернет-страничку.
- Откуда сведения, профессор? – насмешничала надо мной Катя.
- А вот помяни моё слово.
- Ну правда, с чего ты взял?
- А с того, что двойня получается, когда сразу два сперматозоида оплодотворяют сразу две созревшие яйцеклетки. Неужели ты сомневаешься, что именно так всё и было? Да я вообще удивлен, что их там не пять! После той мариновки и пытки воздержанием…
- Ну да, похоже, - смеялась Катя. – Мои яйцеклетки от твоих пятидесяти процентов активноподвижных не отстали. Я тебя стою!
- Да лишь бы я стоил тебя, счастье моё.

…Валерий Сергеевич переваривал новость пятиминутным потрясенным молчанием. А потом произнес сдавленным от обескураженности голосом:
- Вот зять у меня. Буквально во всём идет с опережением плана. Стахановец.
- Валера, побойся бога! – Елена Александровна промокала платком ресницы. – Это же такая радость!
- А я разве спорю? – пробормотал Пушкарев. – Конечно, радость. И сразу двойная. У него всё в двойном размере, я уже понял.
- Валера! – почти рассердилась его супруга.
А я привычно и смиренно повинился:
- Простите, Валерий Сергеевич. Как-то так получилось. Я не специально, честное слово.
- Угу, - кивнул тот. – Сил не рассчитал.
- Валера… - засмущалась Елена Александровна, а он тревожно и жалостливо взглянул на дочь:
- Катюх. Как же это – двоих-то вынашивать? Тяжело ведь тебе будет, бедняжка.
- Да ладно, пап, - беспечная Катя аппетитно хрумкала зеленым яблоком. – Не я первая, не я последняя. Справлюсь, я же Пушкарева.
- Малиновская, - внес хитреньким тоном важную поправку Зорькин.
- Пушкарева тоже никуда не девалась, - засмеялась она и прижалась щекой к моей руке. – Пап, ну хватит смотреть на меня, как на тяжко больную. Мне совсем не страшно. Ни капельки! Мне вообще весело.
- Слыхала, мать? – вздохнул Валерий Сергеевич, скрывая волнение в поблескивающих глазах за ресницами. – Им всё время весело и всё время не страшно. А нам, как обычно, - трястись да бояться!
На коленях у него сидел Петька, тарахтел, как мини-трактор, и довольно жмурился. После ухода из отчего дома Катюши животинка служила моему тестю жалким утешением – он неожиданно привязался к коту, называл его «младшим лейтенантом Петром Рыжиковым» и не отдал его дочери в «приданое».
…Милая моя девочка, затмившая мне небеса над головой. Смелую она из себя лихо изображала, но ее мучил жесточайший токсикоз из-за двойной нагрузки на организм. Катюша едва удерживала в себе пищу. Сон был рваный, с перебоями. Терзалась от боли в спине. Истощалась, всё отдавая детям. Но была веселой и бодрилась. И продолжала работать, хотя всё чаще на дому.
Несмотря на издержки Катиного положения, нам было хорошо. Нам было просто хорошо, с отпавшими вопросами о правильностях и неправильностях, случайностях и предназначениях.

В порыве вдохновенного дурачества я повесил на стену лист ватмана и предложил:
- Давай записывать сюда пункты кодекса семьи Малиновских. Каждый вносит свою лепту. Потом обсуждаем, уточняем, согласовываем.
Моя жена с восторгом согласилась, и спустя какое-то время ватман выглядел следующим образом:
1. «В этой семье все свободны! (Но почему-то никто не ходит налево – вот олухи)».
Ниже Катина приписка:
«Один член семьи не ходит налево, потому что беременный и на фиг никому не нужен». Рядом нарисована печальная рожица.
Ниже моя приписка:
«Значит, этот член семьи будет беременным всегда». Рядом – рожица, показывающая язык.
Ниже Катино паническое:
«А можно я лучше поклянусь в вечной верности???». Рожица с выпученными глазами.
Ниже моё снисходительное:
«Уговорила, верю на слово. Но учти – Большой Брат следит за тобой».
2. «Уборка квартиры – дело веселое, зажигательное и совместное».
Ниже моя приписка:
«За каждую уборку – три бутылки пива главе семьи».
Катина приписка:
«Две».
Моя приписка:
«Жадина».
Катина приписка:
«Плюс вобла».
Моя приписка:
«Плюс секс».
Катина приписка:
«Маньяк».
Моя приписка:
«Правда, тебе фантастически повезло?»
Катина приписка:
«Без комментариев!»
3. «Спорт – наше всё! Футбол – это святое. Занимаюсь сам, смотрю важные матчи по телеку. Пиво – в неограниченном количестве. Жена сидит рядом, восхищается красивыми голами. Жене выучить имена всех знаменитых футболистов!». Грозная рожица с нахмуренными бровями.
Ниже Катино:
«SOS! Ищу номер телефона доверия для жертв домашних тиранов».
Ниже моё:
«Пожалуйста – 209-44-81».
Ниже Катино:
«Негодяй, это телефон химчистки!»
Ниже моё:
«Прости, перепутал».
Ниже Катино:
«Зинедин Зидан тебя простит!»
Ниже моё:
«Умница, одного футболиста уже выучила!» Радостно улыбающаяся рожица.
4. «Пою гимн духовному совершенствованию! Посещаем культурные мероприятия (кино, театры, музеи, галереи, выставочные залы…).
Моя приписка:
«…рестораны, бильярдные, боулинги, стриптиз-клубы».
Катина приписка:
«Стриптиз-клубы вычеркиваю, меняю на Венеру Милосскую».
Моя приписка:
«Ни фига себе – это каждый раз в Париж мотаться, чтобы полюбоваться? Расточительство!»
Катина приписка:
«Согласна на репродукцию во всю стену».
Моя приписка:
«Предпочитаю в натуральном виде».
Катина приписка:
«Грабить Лувр отказываюсь!»
Моя приписка:
«Я тоже, поэтому стриптиз-клубы вписал обратно».
Катина приписка:
«За кого я вышла замуж?!»
Моя приписка:
«За святого человека, стремящегося к бесконечному духовному просвещению». Рожица с нимбом.
5. «Совершенно не умею воспитывать детей! Надо учиться заранее. Как?»
Ниже Катино:
«Начните с памперсов, профессор. Поупражняйтесь на Мышаке».
Ниже моё:
«Обидеть Макаренко может каждый. Я не о гигиене, а о воспитании! Если будут два пацана – думаю, справлюсь».
Ниже Катино:
«А я, думаю, повешусь».
Ниже моё:
«Ты будешь окружена тремя обожающими тебя мужчинами, милая».
Ниже Катино:
«Давай лучше ты будешь окружен тремя обожающими тебя женщинами, родной».
Ниже моё:
«Пусть будут мальчик и девочка. Имена уже есть!»
Ниже Катино:
«Согласна. Хочу абрикосов».
Ниже моё:
«При чем тут абрикосы? Они к теме не относятся. Оффтоп!»
Ниже Катино:
«Зато они относятся к тому, что сейчас кто-то поедет на рынок!»

…В таком духе мы и продолжали. Как-то к нам явились мои родители, узрели ватман и впали в хохот. Потом отец задумчиво сказал маме:
- Слушай, Светка, меня гложет комплекс неполноценности. Малиновские-младшие куда продвинутее нас – у них веселуха на веселухе сидит и веселухой погоняет.
- Я счастлива, - пропела моя мамуля и обняла Катю.
Носились мои предки с невесткой, как с собственным сыном никогда не носились. Заваливали подарками и деликатесами. Всё никак в чудо поверить не могли. Катюша смущалась от повышенного внимания, привыкала медленно. Но привыкала, расслаблялась. С мамой моей шептались о своём, о девичьем.
Что касается другой стороны, то Елена Александровна принимала меня с неизменной нежной теплотой. Настороженным оставался только Валерий Сергеевич. Я его понимал и не обижался. Время, время. Ему нужно было время, чтобы определить своё отношение ко мне. Он ведь желал самого лучшего мужа для своей дочери.

…Летом мы купили собаку – мальчика, щенка далматина, назвали Ником. Зорькин возгордился:
- Это в честь меня?
- Неа, в честь Никамоды, - ответил я ехидно. – Компании, подставившей в своё время плечо Зималетто и вытянувшей последнюю из пропасти.
- А Никамода – моё детище, и на бирже играл я, - не смутился Коля. – Значит, всё равно в честь меня. Этот пес обязан вырасти умным!
Ник понятия не имел, кому и чем он обязан, но с первых минут появления в доме вступил в клуб обожателей моей жены. Ковылял за ней по пятам, ластился, облизывал руки. Меня побаивался – я на него порыкивал за шалости.
Катя любила лежать со щенком в обнимку и неизменно меня поддразнивала:
- Вот он, мужчина моей мечты!
- Поздно, милая, ты замужем.
- Нам это мешает, Ник? – она поцеловала пса в нос, и тот немедленно ее в ответ лизнул. – Ой, нам это совсем не мешает!
- Ник, пойдем выйдем, - велел я ревниво.
Щенок выдал задиристый «тявк» в ответ, демонстрируя готовность сражаться за «даму сердца».
Из постели нахалёнка приходилось выгонять, но тут Катюша не возражала. И я из ночи в ночь сходил с ума, когда она прижималась ко мне и шептала в губы перед поцелуем:
- Наконец-то этот день закончился…

* * *

В сентябре грянул отдаленный гром.
Я сидел на работе перед ноутбуком и пытался въехать в противоречивые поправки к контракту, когда зазвонил мобильник. Номер на экране не определился, и я почему-то догадался, кто это. Как торкнуло.
- Роман…
- Кирюша, здравствуй! Как ты?
- Пон-Одемер…
- Что?
- Город – Пон-Одемер, - голос Воропаевой был слабым-преслабым.
- В смысле – город, где ты находишься? – я встревожился. – А где это?
- Нормандия, Франция. Четыре двести.
- Что четыре двести? Километра до города? Ты в какой-то сельской местности?
- Извини, у меня мысли перескакивают, невнятно выражаюсь… Вес – четыре двести.
- Какой вес? – продолжил я проявлять тугость соображения.
- Вес ребенка. Мальчик…
- Ты уже родила?! – я вскочил.
- Ага, три дня назад. Чуть пораньше получилось…
- Три дня назад?.. Черт возьми, Кира, почему звонишь только сейчас? А самое главное – почему мне?!
- Ром, не кричи. Я и так всё время реву, - она всхлипнула.
- Из-за чего? Что-то с ребенком?.. С тобой?..
- Нет, всё в порядке.
- Расстроилась, что не девочка? Ты девочку хотела, я помню.
- Да бог с тобой, не расстроилась, конечно. Мальчик замечательный. Большой… Говорят, послеродовая депрессия – вот и реву. Пройдет…
- Как назвала?
- Игорем.
- Андреичем, надеюсь?
- Ну да, куда деваться.
- Кир. Я тебя поздравляю. Но и ругаю. Почему ты ему не позвонила? Ну, это уже, прости, просто детский сад. При чем тут ваше расставание? С какой стати ты одна со всем справляешься?
- Я не одна, со мной Кристинка, а еще подруга моя институтская тут неподалеку живет. Но ты прав – надо было позвонить Жданову. Не смогла. Не знаю, как разговаривать. Разревусь сразу, а перед ним – не хочу. Всё время представляю, как это могло быть, если бы…
Кира недоговорила – расплакалась. Я терпеливо принялся утешать:
- Ну всё, всё, не трави себя. Может, наладится у вас теперь.
- Нет, Ром, пропасть непреодолимая. Не собираюсь я при помощи ребенка ничего склеивать, и Игорёчек – не суперклей. Он просто – мой Игорёчек. Ничего, я успокоюсь. Скажи Андрею – он может приехать, если хочет. Я тебе точный адрес эсэмэской скину.
- Заметано! Бегу к президенту с новостями!
- Подожди. Хоть пару слов – как твои дела, как Катя?
- Всё отлично. Ждем близнецов.
- Близнецов?!
- Ну, или двойняшек. Пол не знаем – прячутся, партизаны.
- Обалдеть, Ром, - Воропаева рассмеялась. – Ты просто гигант.
- А то. Вот и тебя рассмешил – какой я молодец…
Бросив мобильник, я пулей вылетел из кабинета и чуть не запнулся на бегу – навстречу мне шагал Зорькин. Чинный, собранный, в новой модной куртке. С кейсом в руках.
- Привет, - солидно поздоровался он со мной и поправил очки.
- Привет. А ты что тут делаешь? Много месяцев не появлялся, дела между Зималетто и Никамодой завершены.
- Вот как раз по поводу дел, - Коля потряс кейсом. – Тут дубликаты всех документов по судебному процессу - пусть будут в здешнем архиве, мало ли – поднять понадобится.
- То есть причина твоего явления – сугубо профессиональная?
- Именно, - гордо сообщил он и покраснел при этом, как пойманный на хулиганстве честный октябренок.
- Ну-ну, - хмыкнул я.
- И не смотри на меня так! – вспыхнул Зорькин.
- Как – так?
- Как язва в кубе!
- Так что ж поделать, если я по жизни – язва в кубе? Пора смириться! – я хлопнул его по плечу и устремился дальше – к президентскому кабинету.
- Палыч, сын! – заорал я, ворвавшись в «чертоги», и только после этого обнаружил, что мой друг говорит с кем-то по телефону с серьезным и нахмуренным видом, помахивая карандашом в пальцах. – Ой, прости…
Но Жданов уже поднялся, выронив и трубку, и карандаш.
- Что?..
- Сын у тебя!
Андрей постоял в немоте несколько секунд и опустился обратно в кресло. Лицо неподвижное, глаза – молнии в ночи. Что-либо произносить не спешил. Трубка на столе квакала чьим-то далеким голосом – кто-то интересовался, что стряслось, куда пропал собеседник.
- Как понял? Приём? – я подошел ближе и принялся торопливо объяснять: - Ты на Киру не сердись, трудно ей было тебе звонить, нервничала – ну, ты понять должен. Всё в порядке, она в Нормандии, в маленьком городке, адрес вышлет. Можно ехать!
Мой друг так и безмолвствовал, только лицо ладонями закрыл.
Я понял, что мне надо свалить, вздохнул и ретировался.
Шел по коридорам офиса, прилично растревоженный, задетый за живое – глаза эти Андрюхины… Вот черт возьми, как всё сложно. То ли счастье, то ли печаль, то ли всё вместе. Куда вырулят?.. На какую дорогу, к какому порогу?.. Вырулят ли вообще?..
Жизнь ставила знаки вопроса и не торопилась с ответами.
…Поравнявшись с баром, я увидел еще один фатальный знак вопроса. Вернее, сразу два. Клочкова сидела над бокалом и медленно болтала в нем соломинкой. Зрелище довольно драматичное, было в нем что-то, хоть и отдаленно, но от Тарковского – гладкие волосы, без кудрей, скорбный профиль с сомкнутыми губами, витающая над ресницами философская тоска. Наблюдающийся кризис наличия яркой косметики усугублялся прозрачной жидкостью в бокале – любительница разноцветных коктейлей с дольками фруктов вынуждена была довольствоваться простой водой.
В шаге от Вики стоял Зорькин, явившийся в Зималетто, разумеется, исключительно по деловому вопросу. Стоял, склонив перед Викторией голову, которую, похоже, предлагал отсечь и сыграть ею в волейбол, если так будет угодно его госпоже.
Весь Колин облик кричал о том, что бедняга искренне не понимает, что он тут делает. Почему он застыл перед этой женщиной и продолжает ею бредить, несмотря на то, что ничего радостного с ней ему не светит. Более того – светит масса проблем и нервотрепок, унижений и разочарований. Пространство между ними заполняла такая ледяная безнадега, что она просто обязана была остудить любое пылкое сердце и реанимировать парализованный разум.
Однако реанимации не наблюдалось. Николай переминался с ноги на ногу и не двигался с места, излучая невидимый лозунг «Съешь меня и выплюни косточки». Вика всё так же меланхолично болтала в воде соломинкой.
Картина меня взбудоражила не меньше, чем слезы в Кирином голосе и Палычевы темные глаза с молниями.
…Да ёлки с моталками, человек создан для полёта, подумал я сердито. Почему же по миру бродит, шаркая подошвами, столько унылых, запутавшихся персон-теней?..
Я приблизился к самой «непарной» паре на этой загадочной планете и бодро произнес:
- Друзья мои, провожу соцопрос по просьбе главного редактора журнала «Беби-бум». А что вы лично сделали для улучшения демографии в нашей стране?..
Зорькин мигнул, и щеки его стали плавно покрываться клубничным румянцем. Клочкова бросила на меня сумрачный взгляд и процедила:
- Передай главному редактору журнала «Беби-бум», чтобы он убился об стену. А перед этим, желательно, оплатил бы мои счета.
- Вика, - проговорил я, радужно улыбаясь, - не в оплаченных счетах счастье.
- А в чем? В неоплаченных, что ли? Или, может, счастье в твоём приятеле, который уже пять минут торчит рядом и внятно не способен объяснить – для чего?
Она переместила цепкий взор на Колю и с вызовом осведомилась:
- А, господин Зорькин? Вы еще не созрели, чтобы четко растолковать, что вам от меня нужно?
Интенсивно пламенея щеками, Николай вдруг поднял голову и спокойно ответил:
- Всё.
- Всё, - задумчиво повторила Вика. – Вам от меня нужно всё.
- Да, - подтвердил он.
- Сильно, - восхитился я, выбравшись из ошеломления.
- Вы самоубийца? – с нотками заботы в голосе спросила Клочкова.
- Может быть, - бездумно просиял Зорькин.
Юноша выглядел самым очаровательным олухом на свете.
- Молодой человек, - Клочкова грациозно откинула волосы за спину, - у меня сразу встречный вопрос: а если я вас пошлю сейчас пешком, босиком и прямо на Северный полюс, иными словами – на фиг, вы машину и телефон обратно заберёте?
- Что вы, ни в коем случае! – еще шире разулыбался Коля. – Наоборот, перед тем как отправиться на Северный полюс, я погашу все ваши долги. А то что же вы тут останетесь одна с этими проклятущими счетами, пока я там, в снегах?.. Поймите – ваш отказ ничего не изменит. А то, что мои желания не исполнятся, - это не так уж и страшно. Ведь главное – не получать, а чувствовать.
Вика побелела и сломила соломинку пополам. Со всей очевидностью она собиралась выпалить что-то гневное, или презрительное, или надменное, но почему-то у нее не получилось. Будто обо что-то споткнулась. Губы задрожали.
Схватив с барной стойки сумочку, Виктория сорвалась с табурета и растворилась в толпе сотрудников.
Зорькин зачарованно провожал ее взглядом, словно гриновскую «бегущую по волнам».
- Я дурааак, - протянул он потрясенно.
- Не могу с этим не согласиться, - вздохнул я. – Но ты ее зацепил, проказник.
- Я?! – изумился Коля. – Да ты что, она же сбежала!
- Вот то-то и оно, что сбежала. Это признак! Как старший товарищ младшему, обязан посоветовать: держись от нее подальше. Но как сумасшедший – сумасшедшему… иди в костер. Девяносто семь процентов вероятности, что сгоришь. Но три-то остаются.
Зорькин завис в неподвижности, пытаясь разрешить неразрешимое, а я отправился в свой кабинет. Сел в кресло, взял мобильник, набрал Катю. Я уже не умел ее не слышать хотя бы раз в два часа.
- Что делаешь, жена моя?
- Купаю Ника, - ответила она оживленно. – Вернее, уже выкупала и теперь бегаю за ним с полотенцем. Ром, Юлиана зовет меня на выставку. Я схожу?
- Конечно. Но только на такси туда и обратно, никакого метро.
- Какой ты добрый, великодушный! – обрадовалась Катюша.
- Это я такой, потому что ты сейчас глубоко беременна, - разъяснил я нахально. – Без слез на тебя не взглянешь, так что пока могу расслабиться.
- Ах ты негодяй!
- Я же только что был «добрым и великодушным».
- Прикидывался, как всегда!
- Неправда, я просто многолик, как Янус.
- Янус, ты что-то подозрительно весел. У Милко сегодня кастинг? Новые модели пожаловали?
- Да! – простонал я едва ли не в экстазе. – Да, счастье моё, именно так! Устрой мне сцену ревности. Столько времени выпрашиваю – никак не выпрошу, жестокая. Давай это будет что-нибудь эффектное, традиционное – с битьем тарелок об мою голову и всякими задушевными выкриками типа «гнусный мерзавец», «похотливое животное», «горбатого могила исправит», «только одно на уме». Ой, есть еще такая прелестная тирада, из какого-то фильма: «Поотрубать бы вам эти органы движения к чертовой матери!».
- Пожалуйста, помедленнее, - Катя пропадала со смеху. – Я записываю!
- Так и знал – всё закончится пренебрежительным хихиканьем в мой адрес, - проворчал я. – Кстати, к вопросу о сценах ревности. А что за выставка, на которую Виноградова тебя тянет?
- Какой-то новомодный художник-авангардист. Юлиана говорит – гений.
- Старый перечник?
- Нет, молодой и привлекательный. Это тоже Юлиана говорит.
- Юлиана в последнее время слишком много разговаривает, - заметил я с шутливой грозностью. – Повторюсь – тебя спасает только то, что ты сейчас под охраной сразу двоих детей. Одного было бы недостаточно!..
________

…И надо мне было тем утром морозного декабря зависнуть на въезде в Москву. Именно тем утром.
Я провожал в аэропорт нашего теперь постоянного и крепкого партнера Богумила Плацака, а при возвращении в город застрял в пробке из-за аварии впереди. На дорогах царила жуткая гололедица, усиливался ветер и начинался снегопад.
Чертыхнувшись, я сунул в рот сигарету, приоткрыл дверцу, наполовину выбрался из салона, пытаясь примерно прикинуть время, которое придется потратить впустую «благодаря» затору. Машины продвигались с черепашьей скоростью, огибая столкнувшиеся легковушку и микроавтобус.
- Жертвы есть? – спросил я у водителя, торчавшего передо мной, - он уже резво успел сбегать к эпицентру катастрофы и вернуться.
- Вроде все живы, - откликнулся тот. – Только у парнишки из «Хонды» кровища хлещет и, похоже, переломы, но там ему первую помощь оказывают. И когда теперь «скорая» доползет!
- Тот же вопрос – когда доползем мы, - добавил я, и тут проявил голос мой мобильник.
Черт возьми, мне сразу стало нехорошо. Авария, кровь, переломы. Со мной частенько в последнее время случались бзики относительно всевозможных знаков, поэтому на телефонные звонки бессознательно передернуло.
- Господин Малиновский? – прозвучал в трубке мелодичный женский голос.
- Да.
- Центр планирования семьи и репродукции, дежурный врач Нефедова.
…Нет. Только не это. Только не сейчас. Еще рано. В этом был уверен ведущий Катину беременность доктор. В этом была уверена сама Катя. Только через два дня собирались принять окончательное решение – естественные роды или кесарево. Не сейчас!
Сквозь грохот в барабанных перепонках до меня доносилось:
- Тридцать восемь недель для многоплодной беременности – это в пределах нормы. Активная родовая деятельность началась три часа назад.
- Почему не остановили?! – закричал я. – Консилиума еще не было!
- Успокойтесь. Останавливать нецелесообразно.
- У моей жены проблемы с глазным давлением!
- Мы знаем, всё указано в карте. Но нет поводов для тревоги. Самочувствие роженицы нормальное, предлежание обоих плодов – головное, обвитий пуповиной нет. Не видим явных показаний к кесареву. Наблюдавший вашу жену врач уже в пути. Вы тоже можете приехать прямо сейчас.
- Да в том-то и дело, что не могу я – прямо сейчас! Позвоните ее родителям!
- Хорошо-хорошо, не переживайте так.
…Ветер и снег как с цепи сорвались – били и хлестали, а я представлял из себя жалкое зрелище – напуганный, беспомощный, с трясущимися пальцами, которые не удерживали сигарету и вхолостую крутили колесико зажигалки.
Затор рассасываться не желал.
Автомобильные гудки надсадно давили слух.
«Дворники» наяривали, очищая лобовое стекло от хлопьев, и их мельтешение меня добивало, как будто кто-то махал передо мной тревожными сигнальными флажками.
Это был какой-то бесконечный, почти неподвижный, гудящий и свистящий ад.
Телефон в моей руке раскалился. Я звонил кому-то, и мне кто-то звонил. Чьи-то голоса. Мамы, отца, Елены Александровны. Катюшиного врача. Всё – гулом.
- Ребенок, прекрати паниковать!
Кажется, это мой папа прикрикнул. Видно, я что-то ему не очень оптимистичное ляпнул, а что конкретно - память не удержала.
Что поделать. Я потерял свою неуязвимость. Я не защищен и освежеван, как это бывает со всеми обладателями органа в левой части груди.
Я надеялся на кесарево сечение. С этой операцией я более-менее разобрался – что она из себя представляет. А вот слово «роды» вызывало во мне глубокий обморок, близкий к коме.
Что-то непостижимое. Что-то до судорог ужасающее.
Картинки глумились над воображением.
Катины глаза, полные страдания, тускнеющие с каждой секундой.
Лязганье каких-то жутких инструментов.
Белая ткань, алая кровь.
Острые зубья, распиливающие внутренности изнутри…
Поняв, что следующей картиной станут разверстые врата в преисподнюю в языках пламени, я мысленно долбанул себя лбом о бетонную стену, наградил свою персону десятком крепких выражений, самым приличным из которых было «параноик хренов», и в энный раз набрал Елену Александровну.
- Рома, всё в порядке, я с Катенькой. Отца она не пустила – переживает за него.
- Я могу ей хоть пару слов сказать?
- Нет, ее врач смотрит.
- Ей больно?..
- Ей больно, - спокойно подтвердила моя теща. – Это не бывает не больно. Но всё будет хорошо. Ты едешь?..
- Да, да! Но черт побери, слишком медленно!..
…Моя машина только-только подползала к месту аварии. Я увидел автомобиль «скорой помощи» рядом с перевернутой «Хондой» и парня, лежащего на носилках. И даже услышал обрывок речи:
- Большая кровопотеря, болевой шок, потеря сознания.
…Господи Боже, пощади нас всех.

…До Москвы я добрался не просто спустя вечность, а спустя Вечность всех Вечностей. Я уже был в таком состоянии, что воспринимал окружающее обрывочно, короткими вспышками и провалами.
Например, провалом осталось, как я очутился в клинике. А первая вспышка – это пространство ослепительно белой палаты, в которой по непонятной мне причине находился только Валерий Сергеевич, в полном одиночестве.
Хотя нет, не в полном – осознал я спустя пару секунд. На руках у моего тестя был сверток.
Тесть глазел на этот сверток и ронял скупые подполковничьи слезы.
Сверток не безмолвствовал, а сердито и хрипловато повякивал.
- Юрий Романович, - дрожащим тоном представил Пушкарев. – Прошу любить и жаловать.
Я приблизился, но ничего толком не увидел сквозь пелену. Рук своих не ощущал. Да вообще с ощущениями была беда. Я только выговорил:
- Как Катя?..
- Еще мучается, бедняжка, - Валерий Сергеевич не спускал глаз с внука, чуть покачиваясь в потрясении. – Ты посмотри. Ты посмотри, какой пацан.
Прозвучало это примерно как «посмотреть-то посмотри, но не отдам». Словно бравый подполковник принял в свои ладони новый смысл своей жизни. Видимо, крошечный и подающий сварливый голосок Юрий Романович, внук подполковника и правнук генерала, вот сейчас, в эти минуты, начал путь бравого офицера, а посему Родина уже практически может спать спокойно.
Я склонился над свертком, моргая, чтобы рассеять муть перед глазами и взять сына на руки, и успел только зафиксировать сквозь туман – какой крепкий и щекастенький!
Через миг дверь открылась и вошел кто-то в белом халате – я сперва даже не уразумел, женщина или мужчина. И тоже – со свертком.
- Это у нас отец нарисовался? – прозвучал веселый голос, по которому смутно угадывался мужской пол. – Вовремя. Держите дочку.
Я опять ничего не понял, и опять вырвалось:
- Как Катя?..
- Она большая молодец, но ей досталось, - вздохнул седенький врач. – Всё хорошо, скоро увидитесь. Дочку держать будем? Или столбом будем стоять?
Я выбрался из оцепенения, протянул руки, и в них лег теплый сверток номер два.
Катастрофа. Зрение так и отказывалось работать отчетливо, улавливать штрихи и контуры. Сплошные пятна и тени. Плюс я оставался захватчиком статуса главного кретина этой планеты – ничего не соображал и ничему не верил.
- Роман, - забеспокоился Пушкарев, - может, тебе присесть?
Я не ответил – во мне выключилась способность к какому-либо диалогу.
Дочка. У меня на руках – моя дочка. Я не сумел толком рассмотреть сына, теперь не получается рассмотреть дочь. Что же я за балбес?..
Бережно прижимая к себе Юрия Романовича, Валерий Сергеевич подошел ближе, чтобы взглянуть на внучку.
Мальчик сопел, елозил и то и дело издавал недовольные, хрипло-мяукающие звуки.
А девочка молчала. Не буянила, не выражала претензий. Просто дышала и смотрела куда-то вверх.
И тут глаза меня пощадили – пелена стала медленно расплываться и рассеиваться, обозначая контуры – так в бинокле наводится фокус. Я увидел личико малюсенькой феи, светлое до прозрачности, с аккуратными губками, строгое и забавно-величественное. Глазки серые, со смешными крапинками желтизны и зелени.
Совершенная инопланетянка, пришедшая в несовершенный мир.
- Твоя, - шмыгнув носом, пробормотал Пушкарев.
Моя, в ошарашенности подтвердил я мысленно. И не потому, что действительно похожа. Просто моя и всё, до каждого ноготка.
- Юлька… - шепнул я, и меня опрокинуло во что-то бурлящее и горячее. То ли озеро, то ли водопад, то ли ливень под знойным небом. И прорвало: - Валерий Сергеевич, я к ней ни одного хмыря не подпущу. Пусть только попробует подкатить какая-нибудь наглая морда с какой-нибудь хренью!.. Убью, к чертям.
Пушкарев поморгал, переваривая и насмешливо изучая «наглую морду» своего зятя. И принялся беззвучно хохотать.
- Ну наконец-то, - с удовлетворением констатировал он. – Добро пожаловать в клуб отцов-мучеников.
…Так мы и стояли с ним с детьми на руках, смотрели друг на друга и смеялись как ненормальные. И что-то по-настоящему доверительное пробежало между нами впервые – как теплый огонь лучины в сумерках.

…Катя, Катюша. Когда меня пустили к ней в бокс, я уже знал то, о чем сразу не сказал мне седенький врач, - родоразрешение было тяжелым, и после появления на свет Юлии Романовны моя жена несколько минут была в обмороке. Меня торопливо заверяли, что это бывает и это не страшно, но я не слышал никого и ничего.
- Кать…
Я опустился перед ней, лежащей на спине неподвижно, в страхе всматриваясь в восковое лицо, опухшие искусанные губы, закрытые глаза.
- Катя…
Ресницы ее дрогнули, поднялись. Во влажных вишнях – отсутствие какого-либо внятного выражения.
- Катюша…
Она созерцала меня спокойно и задумчиво. И вдруг полушепотом задала вопрос:
- Роман Дмитриевич, что вы тут делаете?
На данный прелестный вопрос у меня ответа не было и быть не могло, просто потому, что я онемел и заледенел.
- Я заболела?.. – продолжила она, наморщив лоб. – Вы пришли меня навестить от лица коллектива?.. Я в больнице, да?.. А что со мной?..
- Кать, - выдохнул я в ужасе. – Ты что?
- Мы разве на «ты»? – удивилась Катюша. – Или это самоуправство с вашей стороны?..
Спасло меня то, что я всё-таки углядел пару шальных искорок-негодяек, промелькнувших под ресницами моей жены. Взял ее горячую ладошку и стал покрывать поцелуями.
- И ведь даже за ухо тебя не потреплешь, - проворчал я. – А ведь это бессовестное использование своего положения! Родила двух прекрасных детей – можно шалить напропалую, да?
- И всё-таки поверил! – возликовала она. – Хоть на секундочку, да поверил, что у меня амнезия! Ну, прости, прости, прости! Я так устала… и так дико хочу проказничать.
- Тебе больно?
- Нет, нет. Про это – честно – уже и не помню.
Катя протянула вторую, не захваченную мной, ладонь, провела мне по волосам, по лбу, пощекотала нос. Продемонстрировала лукавую улыбку.
- Ром, у меня опять такое ощущение, что мы с тобой что-то натворили и сами еще толком не поняли – что.
- Ощущения у нас одинаковые, - я кивнул. - Ну и отлично. Теперь будем вместе разбираться, как мы дошли до жизни такой.
- Ужас, какие мы неправильные.
- Ну, ужас, конечно, - согласился я. – Но не ужас-ужас-ужас. Прорвемся, милая. Тебе надо поспать.
- Надо, - признала она. – Ты тоже перенервничал. Отдохни, развейся, пока я тут. Съезди в какой-нибудь клуб, выпей, оторвись, расслабься хорошенько. Пообщайся с кем-нибудь приятным, тебе будет полезно.
- Боже, - простонал я. – У меня лучшая жена на свете!
- Это шутка была, - воинственно сообщила Катя и сунула мне под нос крепкий кулачок. – Во. Немедленно домой, к Нику. Ясно?
Что тут комментировать. Я смеялся до слез и был счастлив. Больше ничего.
Нет, еще я откуда-то знал, что тот парень из перевернувшейся «Хонды» пришел в себя и уже захотел апельсинов. Других правил этот день не диктовал.
_________

…Первое рабочее утро после новогодних каникул. Традиционная ёлка у ресепшена. Привет, знакомые лица. С Новым годом. С новым витком в наших таких иногда непредсказуемых жизнях.
Тропинкина на своём месте проворно рассовывала бумажки по папкам. Вырез на кофточке – на рейтинг «восемнадцать плюс».
- Куда вы смотрите, Роман Дмитрич? – спросила Маша надменно. – На мою грудь?
- Естественно.
- А чем в это время занимается ваша жена?
- Как чем? – удивился я глупому вопросу. – Нянчит моих детей.
- Супер! – возмутилась королева ресепшена. – Я так и знала – чудес не бывает!
Со всей очевидностью, ее данный вывод порадовал – Роман Дмитрич есть Роман Дмитрич, что с него возьмешь.
- С новым счастьем, Машенька, - сказал я весело и направился легкой походкой в кабинет президента.

В приёмной восседала загорелая Викуся, хорошенькая и лощеная. Ее сияющий вид обозначал положение дел на текущий момент: счета оплачены, электричество не вырубили, воду в кране не перекрыли.
- Таиланд? Турция? – поинтересовался я.
- Арабские Эмираты! – ответила она гордо.
- Боже правый. Господин Зорькин разорён?
- Я его не заставляла покупать мне эту путевку!
- Да я в курсе, что Николай Антонович – доброволец армии смертников. Но ты хоть в ответ положила ему пару новых носков под ёлочку?
- Я же его не люблю, - пролепетала Клочкова жалобно. – У нас ничего не может быть!
- Ну и что? – не понял я. – Носки-то человеку всё равно нужны, не голые же пятки в ботинки запихивать.
- Может, мне с ним еще на утренник сходить в театр юного зрителя? – растерялась Виктория. – Это же бред какой-то!
- Хочешь, чтобы Зорькин исчез из твоей жизни? – я коварно улыбнулся.
- Нет, - поникла она. – Не хочу.
- Потому что эта святая душа спускает на тебя все свои деньги?
- Не поэтому. Ему на меня не наплевать. Единственному во всём белом свете. И он благородный! – пылко воскликнула Клочкова.
- Ну, так это отнюдь не гиблая почва для замеса, - заметил я проникновенно. – Коле осталось только возмужать, и ты посмотришь на него совсем другими глазами. Правда, есть опасность, что когда он возмужает, то переместит своё внимание с тебя на совсем другой объект.
- На какой еще другой объект?! – испугалась она.
- Викуля, - засмеялся я. – Беги за носками.
- Рома, - разозлилась Виктория. – Иди к черту!
- Иду-иду. Туда и иду.
Хотя шел я на самом деле к Палычу, а к чертям его относить – конкретное кощунство.

…Мой друг был похудевшим и аристократически бледным. По жарким курортам не разъезжал – вернулся из Франции.
- Бонжур, мон ами, - соответствующе поздоровался я, устраиваясь в кресле напротив. – Рассказывай о новых вехах жизни Игоря Андреевича.
- Пускает пузыри, - губы Жданова тронула легкая улыбка. – Занимается боксом с погремушками, висящими над кроваткой. Если плачет, то басом. И смеется – басом.
- Молодец, - похвалил я. – Он уже чует, что является наследником империи Ждановых- Воропаевых, и готов порвать всех конкурентов. Ну, а как Кира?..
Андрей снял очки, потер ладонью глаза. Вздохнул.
- Кира… - повторил он отрешенно. – Кира передаёт тебе привет со своей Андромеды.
- Откуда, прости?
- С туманности Андромеды. Примерно на таком она от меня пребывает расстоянии, по ощущениям. Вся далекая, вся новая, вся какая-то… значительная. Я с этой женщиной практически не знаком.
- А хотел бы познакомиться?..
- Не знаю. Но она… волнует меня. Будоражит, что ли. И когда мы втроём, с Игорем, нам хорошо. Тепло.
- Так-так-так, - оживился я.
- Перестань, - быстро сказал Андрей. – Не бывает – дважды в одну реку.
- Угу. А еще не бывает Романа Малиновского с обручальным кольцом, - насмешливо продолжил я и продемонстрировал ему ладонь правой руки. – Обман зрения, да?
- Да что ты сравниваешь своё кольцо и погубленные отношения?
- Я не сравниваю, Палыч. Я только знаю, что в этой жизни возможно всё. Вообще – всё.
- Самый умный? – проворчал мой друг.
- Естественно, - не смутился я. – По крайней мере, вдвое умнее тебя. Потому что у меня детей в два раза больше, чем у тебя. И вообще, откуда это пошло, что ты круче меня?.. Я ведь тебя быстрее. И масштабней.
- Ох, Малиновский, - обреченно посмеиваясь, Жданов вернул очки себе на нос. – Я…
И запнулся, запутавшись в формулировке мысли.
- Ты меня любишь, - мгновенно подсказал я. – Знаю, знаю. Но прости, драгоценный, - я не могу. Я женат.
- Иди на фиг, трепло!
Я со смехом устремился к двери, и Андрей добродушно бросил мне в спину:
- Через пятнадцать минут совещание!
Я пролетел по приёмной мимо Вики, но она тоже меня окликнула:
- Ром! А может, лучше галстук?..
- Какой галстук?
- Ну, этому… Зорькину. Вместо носков?..
Подавив хохот, я кивнул с важным видом и показал большой палец, выражая одобрение.

…Пятнадцать минут до совещания. Я успею позвонить Кате.
Я шел к своему кабинету и набирал номер на ходу. И вскоре услышал любимое, веселое и ехидное:
- Ромка! Ты уже обежал всё Зималетто и вспомнил про меня?
- Угадала, умница.
- Ну и как там? Все на своих местах?
- Да, жизнь крутится, шестеренки вертятся. Перво-наперво получил маленький нагоняй от Тропинкиной за то, что смотрел в ее декольте.
- Ой, как хорошо, что ты напомнил! – воскликнула Катюша радостно. – Мне надо купить бюстгальтер на размер больше, старые теперь малы.
- Вот талдычу, талдычу, - я издал протяжный вздох. – Весь язык смозолил, а всё без толку. Мужа ревновать полагается!
- Прости, - фыркнула она. – Я опять забыла! Я обязательно поревную, просто мне очухаться некогда. Сейчас приедет мама, и я хоть вырвусь на свободу, глотну воздуха.
- Куда это ты собралась? – грозно спросил я.
- Ну куда – пробегусь по магазинам. А ты про что подумал?.. Ром, кормящую жену, у которой двое детей возрастом в месяц, ревновать не полагается!
- Видишь, счастье моё, - я распахнул дверь в свой кабинет. – Всё у нас с тобой наоборот, всё не по правилам. Мы нарушили все жанры, всё перемешали и перепутали. Тебе грустно по этому поводу?
- Неа. А тебе?
- Мне – тем более, - я уже приблизился к окну и отодвинул жалюзи. И добавил в нагретую трубку: - А больше всего мне нравится, что мы храбрые и не боимся будущего.
- Да, - нежно согласилась Катя.
- Вру, - спохватился я. – Кое-чего боюсь.
- Чего?
- Что ты всё-таки повстречаешь на своём пути одинокого больного бегемота.
- Ну, листовидных кузнечиков тебе тоже следует опасаться!..
…Мы смеялись, а утреннее солнце готовилось выплыть из-за высотных домов и коснуться первым лучом оконного стекла.

Конец
Записан
Страниц: 1 [2]
  Отправить эту тему  |  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF 1.1.11 | SMF © 2006-2009, Simple Machines LLC
При использовании любых материалов сайта активная ссылка на www.psygizn.org обязательна.
Модификация форума выполнена CMSart Studio

Sitemap