Сентябрь 25, 2018, 05:41:25
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Страниц: [1]
  Отправить эту тему  |  Печать  
Автор Тема: Шерше ля фам  (Прочитано 619 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« : Июль 13, 2017, 11:03:18 »

Автор: Амалия
Название: Шерше ля фам
Пейринг: эээ...

Рейтинг: PG-13
Герои: сериальные плюс один новый персонаж.
Жанр: излюбленная мешанина
Примечание: опять иду по канону. Инструкция Катей только что прочитана… В общем, «эта песня всех достала, начинай ее с начала»

«Шерше ля фам» - «Ищите женщину» (фр.).

…На долю выпал счастья мячик,
И покатился по душе.
Что ж, поиграем, милый мальчик,
Шерше ля фам, ля фам шерше.
…Из сердца выпал счастья мячик,
И утонул в другой душе.
Что ж, се ля ви, мой милый мальчик,
Шерше ля фам, ля фам шерше.

Евгений Кривицкий

1.

…Сегодня девочки были заняты проблемами Светы Локтевой. Единственная удача этого черного дня. В противном случае их встревоженно-сочувственные распросы по поводу Катиного мертвого лица ее бы просто задушили. Тем более – она губ разомкнуть не в состоянии, для того чтобы что-нибудь соврать. Например, что болит голова или с отчетом нелады.
…Отчет. Не надо об этом.
…Алина Кабаева рассказывала про свое тяжелое детство. Смешно.
…Юлиана предлагала чаю. Еще смешнее.
…Колька назвал «ошибкой природы». Не обиделась – вообще ничего не почувствовала. Молча ушла в свою комнату. Зорькин через несколько минут туда же просочился – смущенный и недоумевающий. Бормотал извинения. Вопросы задавал…
- Коля, я устала. Иди домой, ладно?
- Пушкарева…
- Коль, не сегодня.
Зорькин нехотя удалился. Перед тем как уйти, обернулся в дверях и посмотрел на нее испуганно-жалостливо, как на тяжелобольную, чей диагноз звучит как приговор. Милый Колька…
Не сегодня. Не сейчас.
…От вопросов родителей спаслась очень просто – быстро разделась, расстелила постель, выключила свет и забралась под одеяло. Сомкнула ресницы и не шевелилась.
- Всё… Уработали стахановку… - шепот отца от двери.
- Даже не поела… - сокрушенное мамино.
- Ничего, ничего. Ей сон сейчас важнее.
- Бедная девочка…
- Ладно, пойдем.

…Вот и всё. Тишина и темнота. Они имеют температуру – под минус пятьдесят по Цельсию. И вес – тонн под двести.
Как холодно и как тяжко.
Сама виновата, что так. Умела бы она, как Маша Тропинкина. Каждый свой жизненный облом королева ресепшена выпускает, выдавливает, выталкивает из себя путем шумных рыданий в окружении хлюпающих носами, сочувствующих подруг. Горе вытекает вместе со слезами, а не лежит внутри неподъемной глыбой.
…Почему же она так не может?
Хотя бы Кольке, верному другу Кольке. Именно сегодня и именно сейчас. Но нет – парализовало. Одна – при минус пятьдесят под двумястами тоннами.

…В каморке, правда, поплакала немножко – до возвращения Анд…
Стоп.
Поплакала, но слез было совсем мало. Сбежал с огромной горной гряды тоненький ручеек, а основная масса так и осталась давить монолитом. Еще больше затвердела и окаменела.
Уснуть бы.
Нет сил сопротивляться мыслям. Может, попытаться их перехитрить? Зацепиться за какой-то нейтральный пустяк…
…Вот Алина Кабаева, например. Показалось, или она слегка поправилась? Она сейчас выступает или уже завязала с большим спортом? С лентой у нее здорово получалось. И с этими… как их… булавами, что ли?..
…Свету жалко. Задерганная, одинокая, с двумя детьми.
…Ольгу Вячеславовну тоже жалко. В последнее время неважно выглядит. Тоже одинокая…
…Всех жалко. У каждого свои лямки. Тяни да тяни.

…О хорошем надо, о хорошем. Иначе она замерзнет окончательно. Или ее окончательно раздавит. Кольку зря прогнала – он бы выслушал, он бы понял, пожалел. Остались только родители. Может, плюнуть на всё, выползти к ним сейчас… Именно выползти – словно она еще ходить не умеет, не встала на ноги… Больно стукнулась головой о ножку стола – и слепо ищет маму и папу, ползет, заливаясь слезами, инстинктивно ищет защиты… И будет так ползти и рыдать вслепую, пока нежные, заботливые руки не подхватят ее… И тогда родной голос утешит, теплые губы осушат слезы…
…Как жаль. Жаль, что она не ползунок, не умеющий говорить, способный только указать на то место, где больно, где «вава». Если бы можно было… вот так выползти… без слов, без расспросов… Ей бы только тепло, чье-то тепло.
…Жаль, что и на «ваву» ее нынешнюю не подуешь, не поцелуешь, не приложишь холодную монету. Слишком глубоко она, «вава», спрятана.

…Стоп, стоп. О хорошем. О хорошем. У мамы давление стабилизировалось. Этот новый препарат ей очень помогает. Хорошо.
…Папа, папа. Он что-то говорил за завтраком. (Завтрак… Как давно это было. Это было ДО…)
Стоп.
Что же он говорил за завтраком?
А... Что друг его давнишний отыскался. Переехал в Москву из Забайкалья. К сыну. А сын у него бизнесмен какой-то. То ли дом отдыха свой открыл, то ли санаторий, то ли турбазу… то ли просто отель… Папа радовался, что они с другом встретятся. Суетился со своей наливкой, проверял степень ее готовности. Был веселый, оживленный. Хорошо.
Что еще?..
Скоро весна. Будет тепло. Воробьи будут потешно купаться в лужах. Хорошо.
Еще, еще…

…Застопорилась. Поймала себя на мысли, что следующим «хорошо» будет мирное небо над головой. Целые-невредимые руки и ноги. Вон, калекам… тем действительно плохо…
…Слово «калека» прибавило холода и тяжести, хотя, казалось, их и так через край.
«Я и есть калека».
«Анд…».
«Андрей».
«Ты покалечил меня».
Нет. Невозможно.

…Когда смогла мысленно полностью произнести его имя, стронулась с мертвой точки застывшая внутри черная лава. Катя подскочила на постели, съежилась, буквально впечаталась спиной в стену. Смотрела огромными сухими глазами в темное окно. Шевелила губами, почти беззвучно произносила слова.
«Нет большего счастья, чем обнимать тебя. Гладить твою нежную кожу. Целовать твое прекрасное тело. Ты сводишь меня с ума. Я мечтаю всю жизнь провести в твоих объятиях. Твой А.»
…Эти слова из «открытки номер три» каким-то удивительным образом намертво въелись в память. С одного прочтения. Наверное, потому, что больше всего потрясли. Сам факт потряс – оказывается, пламенное признание после третьей… «ночи любви»… которой не было… уже существует. Уже заготовлено.
…Она словно села в машину времени и слетала в будущее – поглядеть, каково там будет. Когда уже – случилось. Когда уже – ура. Андрей – смог. Получилось у него. Благодаря НЕБОЛЬШОЙ порции виски и созерцанию прелестей моделек на показе у Волочковой. Благодаря мудрому руководству.

«Вы должны чувствовать себя Богом, Роман Дмитрич. Вы, а не он, повелеваете людьми. Они действуют по заготовленному вами плану. Как сочините – так всё и будет».

…Ресницы сомкнулись под чудовищной тяжестью. Как страшно, что не плачется. Как страшно, что одна. Колька – он бы помог. Может, не погибала бы сейчас от холода и многотонной ноши. Может, он нашел бы верные слова. Встряхнул бы… Родители?.. Нет. Больше не ткнешься к ним в колени слепо от детской обиды, боли, беспомощности, от тупого желания молчаливого тепла. Выросла дочка. Научилась говорить. Изволь объяснить – что с тобой… НЕТ… «Я не могу».

…Забылась рваной дремотой под утро. Подскочила, вся в поту и дрожащая, зуб на зуб не попадает. Лучше б не закрывались эти чертовы глаза.
Привиделась в полусне их ночь с Андреем на квартире Малиновского. Такое счастье тогда было – казалось, покачнешься, уронишь и разобьешь. Настолько хрупкое и огромное. Она ему душу вывернула наизнанку. Про Дениса. Про боль свою. А Андрей его… Дениса… оправдать пытался. Говорил… что из-за спора тот ввязался, а потом… чувство прорезалось. Искренне так говорил. Как о себе.
…И лапы были смешными на простыне.
Жар и пот тела Андрея.
Переплетение рук, ног, дыханий.
Понимание, сопереживание, фантастический унисон.
Полное ощущение родства.

НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ.
«Я могу поклясться – он любил меня в тот момент».
Эти слова его… о прорезавшемся чувстве…
Рассуждал. Задумчиво и напряженно. С болью…
О себе?..

…Со стоном сжала голову руками.
«Ты пытаешься ухватиться за соломинку, Пушкарева».
«Но я могу поклясться…»
«Ты пытаешься ухватиться за соломинку!»
«НО Я МОГУ ПОКЛЯСТЬСЯ – ОН ЛЮБИЛ МЕНЯ!»
Стоп. К черту эмоции. Сожмитесь в ком, задвиньтесь в самую глубину ее существа. Включайся в работу, проклятая черепушка.

…С планом соблазнения всё понятно. Малиновский – автор и вдохновитель. Судя по тону инструкции, ему приходилось делать это постоянно – подталкивать друга к решительным действиям, дергать, напоминать, пугать страшной перспективой потери компании. Значит… значит, Андрей сопротивлялся. Почему? Она, Катя Пушкарева, была так противна ему?
Нет. Она бы это почувствовала. А чувствовала она обратное.
Ему было стыдно за эту гнусность?
Наверняка.
Просто не видел другого выхода.
Не доверял ей. И в этом недоверии – огромная доля ее вины.
«По глупости ввязался, а потом… чувство прорезалось».
И пошло раздвоение. С одной стороны – цинизм в стиле инструкции Малиновского, с другой… то, что ПРОРЕЗАЛОСЬ. О чем возомнивший себя Богом Роман Дмитрич даже не догадывался.
Разве не могло всё быть… именно так?
Ну неужели ТАК бывает только в милых советских фильмах?
Ну откуда иначе у нее стойкое ощущение, что…
ЧТО НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ!

Катя вскочила и стала лихорадочно рыться в шкафу, выбрасывая оттуда первые попавшиеся предметы одежды – юбку, блузку…
Скорее. На работу. К своему рабочему столу…

* * *

- Андрюх, ну… Ты попозже не мог позвонить, а? – голос Романа в мобильнике прорывается сквозь зевоту и помехи. – Рань такая, а ты выспаться не даешь…
- Не мог, - отрывисто бросил Жданов, выруливая на проспект. – Из офиса я больше разговоров с тобой вести не буду, мы и так слишком рисковали всё это время. Ты и вовсе с головой раздружился, если додумался оставить Шуре… пакет этот чертов!
- Да не дрейфь ты, Палыч, - хмыкнул Малиновский. – Чего такой взведенный с утра? К свиданию готовишься? Так действуй точно по моей инструкции, в противном случае…
- Насчет инструкции я тебе и звоню, писатель ты мой, Лев Толстой! – резко перебил его Андрей. – Харуки Мураками… твою мать! Так вот, светило мировой литературы. Инструкцию твою вместе с открытками, игрушками, в общем, всей этой лабудой… я выброшу к чертовой матери, как только доберусь до Зималетто! Ты понял?
- Н-не понял, - перепугался Роман. – Почему?
- Потому что ты перешел грань. Неужели сам не понимаешь?
- Палыч… какую грань? Какая муха тебя…
- Муха цеце! – опять оборвал его Жданов, с силой вдавливая педаль тормоза перед светофором. – Я прекрасно знаю твою страсть к цирковым представлениям – чего бы это ни касалось… Но то, что ты накалякал в этой своей… записульке хреновой… ничем иным, кроме как мерзостью, назвать нельзя. Меня тошнило, когда я это читал!
- Ах, вот как, - разозлился Малиновский. – Тошнило тебя! Надо же, какие мы на желудок слабые! А ты когда Пушкаревой компанию отдавал со всеми потрохами – тебя не тошнило, нет? Надо же, в адрес Катеньки я нелестно высказался! А ее махинации с Зорькиным не мерзость?!
- Насчет Зорькина, - Андрей чуть сбавил тон и, подчинившись нетерпеливым гудкам сзади, тронул машину, – я думал полночи и принял решение. Я вызову этого парня в Зималетто потолковать. С ним и с Катей. Начистоту. Игры закончились.
- Ч…то??? – Роман аж осип и надсадно раскашлялся, видно, подавился дымом сигареты. – Ж… Жданов… да ты дурак или разыгрываешь меня?!
- Я даже благодарен тебе где-то за эту инструкцию, - проигнорировал его вопрос Андрей. – Она стала последней каплей в этой... грязной возне.
- Слушай, ты… чистоплюй! – заорал Рома. – Совсем сбрендил! Нашел время – вспомнить, как поступают честные пионеры! До Совета директоров – месяц! Отчет не готов! И ты собрался карты на стол выложить! Мол, «господа Пушкаревы-Зорькины, мы вас подозреваем в корыстных замыслах! Ну-ка быстренько говорите нам всю правду! Ай-яй-яй, как нехорошо!» Да после такого… после такого Катенька и этот… Ромео ее… сотрут нас с лица Земли, как ластиком с бумаги! Идиот! Нельзя! Нельзя прекращать игру, пока не состоится Совет! Потом – изображай благородного сколько влезет!
- Прокричался? – хладнокровно поинтересовался Жданов. – А теперь послушай меня. Я не собираюсь ни в чем обвинять их, я построю разговор в совсем ином ключе – открытом, навыворот. Знаю, что рискую. Тем не менее, это мое решение, и я его не изменю. А тебя я снимаю с должности Сирано де Бержерака. Твое последнее сочинение меня более чем убедило, что ты на этом посту профнепригоден.
- Андрюх… ну давай ты для начала успокоишься, - помолчав и шумно вздохнув, попросил Малиновский. – Ну хорошо, переборщил я… в инструкции… с эпитетами. Ну извини, если покоробил. Только горячку не пори, а? Дождись меня, и мы все хорошенько еще раз обсудим. Не по телефону. Я прилечу завтра. Сутки ты можешь подождать? Сутки! Двадцать четыре часа. За это время ничего фатального уж точно не произойдет. В конце концов, это нечестно. Мы вместе затевали всё это, вместе и решения должны принимать.
- Ладно, - после небольшой паузы нехотя согласился Андрей. – Сутки подожду. Только учти – это ничего не изменит. Ты меня не разубедишь.
- Во-о-от. Молодец, - одобрил Роман. – А пока мы коллегиального решения не выработали, логично будет следовать заготовленному сценарию… ну, на тот один-единственный шанс из миллиона, если я тебя всё же разубедю… или разубежду? Как правильно?
- Малина, не паясничай!
- Хорошо, хорошо. Я к тому, что хорошо бы… - Роман многозначительно кашлянул, - …хорошо бы ваше сегодняшнее свидание с Катюшкой СОСТОЯЛОСЬ. Как и наметили. Для укрепления, так сказать, редутов. На всякий случай.
- И не мечтай, - буркнул Жданов.
- Палыч, - не унимался Малиновский. - Подумай еще, а? Хорошенько. С чуйством, с толком и с расстановкой. Нет, лучше без чуйств. Они тебе не идут.
– Адъёс, Ром.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #1 : Июль 13, 2017, 11:18:22 »

2

«Пушкаревы всегда были оптимистами. Пушкаревы в самых тяжелых ситуациях находили светлые стороны. Пушкаревы всегда верили в лучшее».
Любимая присказочка папы. Злую или добрую шутку она играет сейчас с Катей?..
…Как же медленно тащится этот автобус.
…И какая жалкая она, Катя Пушкарева, сейчас, притиснутая толпой к окошку. Держится не за поручень, а за соломинку свою несчастную.
«По глупости ввязался, а потом… ЧУВСТВО ПРОРЕЗАЛОСЬ».
«…Дурочка. Андрей – жестокий и холодный исполнитель плана Малиновского. А ты слишком его любишь, чтобы это принять».
Это говорило с Катей серенькое небо за окном, и ускользающие деревца, и фонарные столбы, и озябшие люди на остановках.
«Но я могу поклясться – он…»
«Любил тебя тогда? Наивная. Жертва самообмана и западни опытного обольстителя. Да после той ночи… после твоих откровений насчет Дениса… он бы не смог действовать дальше по инструкции Романа, если б… что-то было у него к тебе! А он вчера вечером… как ни в чем не бывало… «открыточку номер один» притаранил. Сейчас ты придешь на работу – и на столе будет красоваться «открыточка номер два». А вечером…»
…Катя сомкнула ресницы. Какие жестокие вы в своей необоримой логике, небо, деревца, столбы и озябшие люди на остановках.
«Именно. Хватит закрывать глаза, узрей правду – такую, какая есть. И выбрось свою никчемную соломинку».
И все же…
Да, принес он вчера открытку.
Но он был…
Сейчас, сейчас, надо сосредоточиться…
Он был…
Странен.
Нервен.
Хмур.
Прятал глаза. Словно ему неловко. Некомфортно…
«Детский сад, штаны на лямках! - прохохотала пронесшаяся по встречной полосе юркая маршрутка. – Естественно, остобрыдло ему врать! Но он будет продолжать делать это как миленький, пока ты не настрочишь ему липовый отчет!»
«А вечером, - глумливо подхватил пророкотавший по той же «встречке» мотоцикл, - он пригласит тебя на презентацию к Волочко-о-овой, чтобы потом повезти… на сеанс любви… прости, господи…»
«Это писал Малиновский… - из последних сил застенало Катино сердце. – Не Андрей… Его… тоже могли… покоробить и возмутить эти слова…»
«Ага, именно возмутили! – загоготал отставший от мотоцикла троллейбус, покачивая своими «рогами», - именно поэтому он тут же кинулся дисциплинированно исполнять инструкцию! Ой, не могу!»
«Спеши, спеши на работу, Катенька, - ехидно добавил холеный белоснежный «Мерседес», плавно шуршащий шинами вслед за троллейбусом. – К своему рабочему столу, к «открыточке номер два». Там будет что-то про бессонную ночь, которую господин Жданов провел в мечтах о тебе. Очень трогательно!»

…Жестоко.
…Как же жестоко.

Ну вот и Зималетто. Огромное здание возвышается, давит сверху. Никогда еще не было так сложно, мучительно и страшно переступить этот порог. Спасала невидимая соломинка, за которую все еще держалась Катина рука.

* * *

Андрей сидел за своим столом и мрачно взирал на пакет с крупной надписью «Спасти рядового Жданова». Собственно, даже после разговора с Романом желание немедленно отнести эту дрянь на помойку никуда не делось. Наоборот – усилилось. Он обещал подождать с решительными действиями до возвращения дружка из командировки, а вот насчет пакета он ничего не обещал. Значит, избавиться, и немедленно. Ничего из этой пошлятины он Кате больше не подсунет. Ничего и никогда.
…Вчера дал слабину – поднес ей «открытку номер один». По инерции. Чувствовал себя – гаже некуда. Чуть не сдох – от глаз ее огромных, прозрачных и внимательных, горьких каких-то.
…Неправильно. Всё неправильно.
Ни в чем Катя не виновата. И Зорькин не виноват – кто бы он ни был.
То ли интуиция пробудилась, то ли кто-то свыше шарахнул по башке.
Только выть хочется, вцепившись ногтями в столешницу.
От смрада и абсурда задуманного и содеянного.
От новизны ранее неизведанного.
От того, что сам с собой разобраться не в состоянии, а уж тем более – поделиться с кем-то.
…Малиновский?
Смешно.
Можно себе представить его комментарии к заявлению: «Ты знаешь… Катя – первая женщина в моей жизни, с которой… останавливалось сердце».
Ну что на это скажет Ромка?
Заржет и заикает от затяжного хохота. И самое невинное, что выдавит, это: «У-у-у… Так тебе к кардиологу надо, Палыч. Он тебе остановки сердца снимет легко, новым, недавно запатентованным импортным препаратом».
Проклятье…

…В приемной – шаги. Катя?..
Жданов, очнувшись, схватил пакет, лихорадочно засунул его в ящик стола, неловко скомкав. Вовремя. Дверь распахнулась.
Она. Катя.
- Доброе утро, Андрей Палыч.
- Доброе утро, Катенька.
Всё как всегда?..
Вроде да.
Бледненькая только. Выражение глаз не уловить – причудливая игра иллюминации в круглых стеклах очков.
Устремилась к своей каморке.
- Кать, погоди…
- Телефон звонит, Андрей Палыч.

…Захлопнула дверь, прижалась к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное. Через пару секунд смогла разлепить ресницы.
Открытки на столе не было.
Сморгнула, еще раз оглядела стол – клавиатура, мышка, папки…
Открытки не было.
НЕ БЫЛО!
…Телефон всё трезвонил.
С трудом оторвала себя от двери, схватила трубку.
- Катенька, - фальшиво-медовым голоском пропела Клочкова, - передай Андрею Павловичу, что прибыли господа из «Макротекстиля».
- Да… Хорошо…
Тяжело брякнулась на рычаг трубка. И Катя обвалилась – буквально рухнула на свой стул. Ее потряхивало – от смеси робкой надежды и ужаса.
«Он НЕ СМОГ вручить «открытку номер два», - ликовала надежда.
«Он просто не успел. Ничего. День долгий. Принесет еще, никуда не денется», - холодно возражал ужас.
Спокойно. Спокойно…
Ох... Что ей надо сделать? Доложить о прибытии высоких гостей. Только бы не колотило так и голос не сипел, как у простуженной…

- Андрей Палыч, приехали представители «Макротекстиля».
- Замечательно. Катенька, проводите их в конференц-зал.
- Да. Конечно.
…Вот что категорически не получается – это смотреть ему в глаза. Взгляд – на уровне груди, где красуется под темно-серым роскошным пиджаком не менее роскошный галстук. Парадный. Ну да. Сегодня же особенный вечер. Показ у Волочковой. А потом… «сеанс любви, прости господи».
«Вот сейчас он воспользуется твоим отсутствием в каморке и подсунет открыточку. «Я провел эту бессонную ночь в мечтах о тебе…» - хохотнул ужас.
Робкая надежда молчала, этим самым ужасом придавленная.
На деревянных ногах Катя двинулась в приемную – приветствовать блистательную Нестерову и двух солидных малоулыбчивых господ.
«Доброе утро» - «доброе утро», церемонный обмен любезностями. Нестерова глядела на Катю доброжелательно, спросила, как дела. («Как сажа бела».) Затем инициативу перехватила Виктория, вспомнив, что она «лицо компании», и повела гостей в конференц-зал.
…Катя медлила у дверей кабинета президента. Дышала во внезапно заледеневшие руки. Все-таки вошла.

- Всё в порядке, Кать?
Голос Андрея – обычный, будничный.
- Да. Господа из «Макротекстиля» уже в конференц-зале, - выдавила она.
- Отлично. Тогда берите документы, и пойдем совещаться.
…Улыбнулся ей подбадривающе. Разве что не подмигнул.
Ох…
«Иди, иди, Пушкарева. Читай про бессонную ночь и мечты о тебе», - усмехнулся ужас.
Она и пошла. Обреченно, как на гильотину.

…Открытки на столе не было.
И под столом ее не было (Катя даже стул отодвинула и нагнулась – проверить, не упала ли случайно, хотя это было совсем уж нелепое предположение, ведь в душной каморке без окон не бывает сквозняков).
Андрей не положил открытку. Хотя у него было достаточно для этого времени. Почему? Ведь в инструкции Малиновского четко указано: «Вручишь завтра утром…» А сейчас совещание, и продлиться оно может до обеда…
«Да какая разница – утром вручить или в обед? Просто для Андрея это несущественно. Или закрутился, запамятовал, а потом спохватится и исправит промах…»
«А может быть, все-таки… все-таки… он отказался от этой игры, она ему отвратительна… потому что… ЧУВСТВО ПРОРЕЗАЛОСЬ…»
Это опять вступили в схватку ужас и надежда.
Катя погрузила лицо в по-прежнему ледяные ладони. Господи, о чем она думает? Как можно выдержать эту пытку, это напряжение? А еще идти на совещание, делать доклад, называть цифры, аргументировать пункты в договоре…
Разве беспредельны ее силы?.. Глыба черной застывшей лавы внутри давит так, что не продохнуть…
…Все-таки взяла себя в руки и сама этому поразилась. Отправилась в конференц-зал, захватив нужную папку.

* * *

…Каким же долгим было это совещание.
Скрупулезно обмусоливали каждый пункт. Гости задавали бесконечные свои вопросы, Катя отвечала. Четко и по существу, как надежная и бесперебойная счетно-вычислительная машина.
Милко время от времени отвлекался на побочный треп, сыпал комплименты Нестеровой и собственной гениальности.
Ворвавшаяся в конференц-зал Клочкова вымаливала у Андрея деньги на возврат машины.
Тары-бары вокруг этого.
И еще, еще разговоры.
Наконец всё закончилось, гости торжественно распрощались. Катя выскользнула за двери вслед за ними, а Жданов остался еще что-то обсудить с Милко.
…Она устала так, словно проработала без передыха трое суток. Время обеда, как и предполагала. Девочки потащили ее в «Ромашку». Есть совсем не хотелось, но Катя пошла – она была сейчас безвольной и ведомой, слишком ослабла от жестокой битвы в своем сознании – ужаса и надежды.

…И – возвращение на рабочее место, еще одно адово кошмарище. Уж теперь-то Андрей по-любому должен вспомнить об открытке, если он о ней забыл… И положить ее на стол. Если собирался это сделать…
Ох уж эти мучительные, разрывающие мозг и душу «если». Они ее доконают.

…Жданова в кабинете не было.
…Открытки на столе в каморке – тоже.
Может, всё еще совещаются с Милко?
Несколько шагов до конференц-зала, распахнула двери… Пусто.
Да и портфель Андрея исчез со стола в кабинете. Значит, был у себя, захватил портфель и поехал куда-то. Наверно, обедать. И не оставил открытки.
…Да не колотилось бы ты так, чертово сердце!
Катя метнулась к столу Жданова. Стала лихорадочно распахивать дверцы, выдвигать ящики…
Вот он, голубчик. Пакет. В одном из выдвижных ящиков. Такой огромный – и в столь тесном пространстве! Вон, пожульканный весь, надорвался даже, да и открытки помялись, что немудрено при таком небрежном обращении. А у стеклянной собачки хвост отломился…
Разве так обращаются с вещами, если… собираются их использовать?..
Ох…

Катя не без труда впихнула пакет обратно в ящик, бросилась в каморку, в изнеможении опустилась на стул. Сердце рвалось из грудной клетки – билось уже у горла.
Робкая и жалкая надежда начинала потихоньку торжествовать, подавлять ужас.
Андрей не принес открытку.
И не принесет.
Он отказался от плана Малиновского, отверг его, хоть и не сразу.
И всё у него было по-настоящему.
Потому что…
Потому что НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ.
Впрочем… еще не вечер. Еще чертова туча резиновых часов до конца рабочего дня.

* * *

…А Жданов всё не появлялся в офисе. После обеда поехал на одну встречу, потом на другую, незапланированную, стихийную. Об этом Кате сообщила, точнее процедила сквозь зубы убитая горем после потери машины Клочкова – он предупредил ее по телефону.
А раньше всегда звонил только своей помощнице…
Избегает ее?..
Ему стыдно?.. Так же, как и Денису было стыдно показаться ей на глаза… в понимании Андрея?..
Время не просто плелось садистски медленно – оно будто остановилось вовсе. Голову разрывало изнутри. Ужас опять верховодил надеждой.
Виктория шумно всхлипывала, слышно было из приемной – оплакивала свой автомобиль. Да, у нее горе. Наверное, очень серьезное горе, стоящее таких долгих рыданий. Это ведь у Кати никакого горя нету, вот она и не плачет. Более того – работает, копается в документах. Железобетонная она…

…Часам к пяти вечера все-таки надорвалась. Зашевелилась неподъемная черная лава, а Катя не сразу и поняла, что с ней случилось, почему расплылись буквы на мониторе. Слезы потекли по абсолютно неподвижному лицу, она ожесточенно их смахнула, но бесполезно. Организму срочно надо было избавиться хоть от крохотной доли тяжести, чтобы можно было существовать дальше.
«Прекрати. Прекрати! Прекрати!!!»
Приказы не помогали – захлебывалась, абсолютно беззвучно. Содрала с себя намокшие очки, уткнулась в ладони, давила, задавливала в себе истерику, только ничегошеньки не получалось.
…Такой ее и застал Жданов – из-за караульного состояния она не услышала его шагов.
- Катя!
Он сразу бросился к ней, согнувшейся на своем стуле, словно ее скрутил жестокий приступ аппендицита. Развернул вместе со стулом к себе, обхватил, прижал к себе (для этого ему пришлось опуститься на колени).
- Катя, Катенька… что стряслось? Да посмотри же на меня!
Ох, господи, как сладки, как мучительны его объятия. Прямо сейчас – всё ему сказать… про пакет… как в пропасть головой…
Не могла.
- Катя, да что ж такое, ну не пугай ты меня так! – Андрей почти кричал, не заботясь о том, что может быть услышан кем-то извне. - Что? Дома что-то? С мамой, с отцом? Говори!
…Немудрено, что он так подумал. Ее действительно трясло так, будто кто-то умер. Жданов с силой отвел ладони от Катиных щек, она безуспешно старалась увернуться. Где там, хватка-то у него железная…
- Ничего… - смогла она наконец полувыдавить, полупростонать. – Ничего, Андрей Палыч…
- Да какое «ничего»! – Андрей крепко держал теперь ее опухшее и мокрое лицо в своих руках, и она волей-неволей посмотрела в его глаза – неподдельно смятенные и встревоженные. – Хорошенькое «ничего»! Что произошло?
- Ничего… я… испугалась…
- Чего? Кого?
- Андрей Палыч, встаньте, сюда могут войти, и тише, пожалуйста…
- Да наплевать мне! – прибавил он голосу. – Ты можешь мне объяснить – что с тобой? Чего ты испугалась? Или кого?
…А она, после того как сумела заглянуть ему в глаза, уже не могла от них оторваться.
От таких родных и любимых. Единственных в мире. Смотрела, как зачарованная.
Ну вот. Он держит ее в своих объятиях, расспрашивает, ничегошеньки не понимает… конечно же. Откуда ему понимать. Он ведь и представления не имеет, что нехорошая девочка Катя, которой в детстве плохо объяснили, что не следует заглядывать в чужие пакеты и читать чужие письма… все-таки сделала это, на свою беду.
- Я испугалась… за тебя.
Эти слова вырвались у нее помимо воли, сами собой.
- За меня? – изумился Жданов. – О господи… Почему?
- С тобой… всё в порядке, Андрей? – теперь она не отпускала его глаз, глядела очень пристально, словно старалась проникнуть в душу. – У тебя… точно всё нормально? Ничего-ничего не случилось? Совсем?..

_________________



Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #2 : Июль 13, 2017, 11:37:25 »


3

…Жданов растерялся, смешался, но только на мгновение. Или ей это показалось?
- Кать… да с чего ты взяла, что со мной что-то случилось? – спросил он недоуменно.
- Не знаю… - помолчав, прошептала она, опустив ресницы. – Показалось…
- Да что же тебе такого страшного показалось, чтобы так плакать, а? Что ты себе навоображала? – Андрей улыбнулся ей ободряюще, стирая влагу с ее щек. – Ну что – в аварию попал, ограбили, избили, стерли с лица Земли? Кать…
И отвечать невыносимо, и не ответить нельзя. Произнесла погасшим голосом нейтральную фразу, поэтому по существу не соврала:
- Нервы, Андрей Палыч… Не могу объяснить. Внутри – как лава.
- Лава? – растерянно переспросил он.
- Ага. Черная и застывшая.
- Кать… - Жданов всё обнимал ее, прижимал к себе, хотя она уже не плакала. – Да ты устала просто. Глупенькая моя…
…Так нежно это у него получилось, что две крохотные горячие слезинки вновь выкатились из ее глаз и потекли по щекам, опережая одна другую.
- Устала… - едва слышно, покорно и измученно согласилась она. – Я устала…
Он поцеловал ее прямо в эти последние слезинки. Сначала в одну, потом в другую. Потом – помедлив, в губы, и Катя ощутила вкус собственных слез. На секунду. Потом голову заволокло дурманом…
…Никогда он не целовал ее вот так в стенах Зималетто. Остерегался. И вдруг… Так откровенно, без оглядки. Так самозабвенно и бережно, так ПО-НАСТОЯЩЕМУ…
…Какой, к черту, пакет.
Какая инструкция.
Нет ничего этого.
Бред. Наваждение…
Как слепой котенок, она тянулась к нему, принимала его поцелуи в полубессознательном состоянии. Правда, с проблесками:
- Андрей, сюда могут войти…
Он не отвечал – целовал, дыхание его участилось, глаза потемнели. Они всегда у него темнели в моменты… острого желания…
Желания?..
ДА НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ!..
Катя все-таки отклонила голову, уткнулась лицом в его грудь, прямо в роскошный парадный галстук. Медленное отрезвление.
Галстук.
Ну да.
Презентация у Волочковой.
И «сеанс любви, прости господи».
Как болит сердце.
- Ты… Вы такой нарядный сегодня, Андрей Палыч. Идете куда-то?
Спросила и затаилась, только перестук в ушах – как топот копыт.

* * *

…Даже хорошо, что в этот долгий рабочий день была такая суматоха. Она отвлекала Жданова от тягостных мыслей, от полного раздрая в эмоциях. Спешно уехал на встречу – забыл захватить пакет, чтобы выбросить по дороге. Где-нибудь подальше от Зималетто. Вспомнил о нем, проклятущем, только когда вошел в свой кабинет и взгляд упал на стол, где в одном из ящиков затаилось… по ощущениям – мерзкое чудовище, вроде гигантского таракана, шевелящего длинными усами.
«Железная пасть твоей ненаглядной…». «Очкастый монстр…».
«Ох, Малиновский.
Двинуть бы тебе по роже – кулак так и чешется.
Тебя спасает то, что ты не ведал, что творил. Да и не мог ведать.
«Железная пасть» - это ты вот об этих губах, нежных, теплых, чуть солоноватых, от которых невозможно оторваться?
«Очкастый монстр» - это ты об этой дрожащей девочке, которую что-то настолько испугало, что она плачет, как потерянный ребенок, и хочется защитить ее от всего белого света?
Дурак ты, Малиновский.
И я дурак.
Мало что соображаю.
И пока даже не представляю, как разгрести завалы мусора в своей непутевой жизни.
Знаю только, с чего начать.
С прекращения этой жестокой и гадкой игры».

- Идете куда-то?
…Катин вопрос ворвался в хаос из обрывочных мыслей, и Андрей даже не сразу смог ответить – начисто позабыл, куда он должен сегодня вечером идти, с кем и зачем.
Ах, да. Показ у Волочковой. Он действительно собирался туда пойти, только не с Катей, как запланировал Ромка, а один. Совсем ненадолго – просто отметиться из вежливости и поехать домой. Завтра очень сложный день, очень важный и в каком-то смысле переломный. Он должен подумать, как построить разговор с Зорькиным и Катериной…
…Да, он собирался на этот показ. Но теперь…
…Теперь это теплое чудо - в его руках, и почему-то выпустить его из объятий невозможно даже на физическом уровне. Как кожу с себя содрать.
…И почему-то страшно – почти так же, как этому чуду, только что заливавшемуся слезами.
…Острая тревога – что должно случиться что-то плохое, непоправимое. Или… уже случилось?
Наваждение…
- Я… - произнес Андрей чуть сдавленным голосом. – Вообще-то я планировал пойти на показ к Анастасии Волочковой… Ну, вы знаете, некая леди по имени Доминик Дюбуа, глава французского модного дома, устраивает здесь презентацию своих драгоценностей, а Анастасия…
- Знаю, - торопливо перебила его Катя. При этом она мягко высвободилась из его объятий и вроде как оправдала необходимость этого – потянулась за сумкой и вытащила из нее платок, чтобы вытереть лицо. Жданов ощутил холод и странную тоску. И новый, просто-таки сокрушительный прилив нежности.
- Кать… А может, к черту этот показ? – вырвалось у него.
Она медленно обернулась, отняв от лица платок. Переспросила тихо:
- Что?
- К черту… показ, - повторил он, жадно всматриваясь в ее лицо, вбирая в себя весь ее облик. – Ну что я там… нового увижу? Моделек? Так они мне и тут надоели. Драгоценности? Так я их не ношу. И с бизнесменшей-француженкой мне толковать не о чем. Я по-французски не говорю. Кроме «шерше ля фам», ничего не знаю. И зачем мне тащиться тогда на этот скучный раут? Из вежливости? Так там будет такая толпа, что моего отсутствия никто и не заметит. К тому же я вообще должен быть сегодня в Праге, меня только крайние обстоятельства туда не пустили. В общем… Я хочу провести этот вечер с тобой. Только с тобой.
…Все эти слова родились совершенно спонтанно, сами по себе. Словно речевые центры контролировались отнюдь не мозгом, а… чем-то иным.
Катя смотрела на него так, словно не верила собственным ушам. Или словно видела его впервые в жизни.
- Кать… что не так?
- И… - она сглотнула, пальцы заметно подрагивали. – И куда же мы поедем?
- Ну… - Жданов колебался несколько мгновений. – Сначала поужинаем где-нибудь в уютном месте, а потом… да хоть к Малиновскому, он ведь отсутствует.
…Катя комкала в руке платок, продолжая глядеть на Андрея как на шестирукого и двухголового инопланетянина.
- Или… - он растерялся. – Или ты туда не хочешь? Тебя это коробит? Ну, тогда…
- Нет, - смятенно перебила она. – Нет. Не коробит…

* * *

«Ко мне больше не вези, а то я уже не могу слышать шуточки консьержа по поводу твоей «прелестной» подружки…»
…Андрей делает всё наоборот.
Не подсовывает ей открыток с чужим текстом.
Не зовет на презентацию к Волочковой, где можно полюбоваться на прелести моделей, которые «возбудят больше, чем пушкаревские».
Сам предлагает поехать к Малиновскому.
Он отказался от игры – с сегодняшнего дня. Ну какие еще могут быть объясненья?
Стихает ужас.
Улыбается надежда. Едва-едва. Но всё же…
«Он любит меня?..»

- Кать, так ты согласна?
Молчание. «Я не знаю…»
К счастью, зазвонил телефон. Катя поспешно схватила трубку.
- Компания «Зималетто».
- Катенька, - ворвался в сумятицу мыслей и эмоций родной мамин голос.
- Да, мам...
- Ты скоро домой?
- Я… я не знаю еще… - запаниковав от отсутствия внятного решения, она беспомощно оглянулась на Жданова – он всё понял, кивнул и тактично вышел из каморки.
- Я к чему спрашиваю-то, - оживленно продолжила Елена Александровна. – Мы с папой уезжаем сейчас и будем только завтра!
- Как? – изумилась Катя.
- Ну, вот так! Спонтанно получилось! Этот Виктор Степанович – неугомоннейшая личность. Уболтал! Ну ладно – отца, но чтоб меня, домоседку…
- Мам… я ничего не понимаю. Какой Виктор Степанович?
- Да как же – какой! Ну, сослуживец отца, который приехал из Забайкалья к сыну…
- Ах, да… И что?
- Ну, вот. Отец его нынче в гости звал, а тот вдруг звонит и говорит, мол, лучше мы к ним. Там почти загород, чистый воздух, коттедж, шашлыки, камин… Посидим, говорит, повспоминаем молодость, отец сразу загорелся… Вот шальные! В общем, уговорили меня. Ну, а обратно уж завтра, не по ночи же мотаться, да ведь папа и выпимши будет...
- Во сколько… завтра? – голос плохо слушался Катю.
- Ой, ну не знаю, Катенька. Вряд ли рано, отца, что ли, не знаешь, – хохотнула Елена Александровна. – Ты наверняка уже на работу уйдешь. Так что до завтра, до вечера, моя хорошая. Да, ужин я приготовила, пирожки с мясом и овощное рагу. Обязательно поешь, слышишь! А то легла вчера на голодный желудок… И Коленька пусть поест.
- Д-да, мам. Хорошо вам отдохнуть.

…Ох.
Как нарочно. Начать теперь в судьбу верить? Добрый знак или дьявольский?
И что ей делать?..
«Езжай домой, расскажи всё Коле. Посоветуйся с ним. От свидания с Андреем откажись под каким-нибудь предлогом. Скажи, например, что едешь в гости вместе с родителями».
Это был слабый голосок разума. Тут же умолкнувший, как только Жданов вошел в каморку.
…Вошел, присел перед ней, руку положил на стол, на руку – подбородок. Смотрел на Катю снизу вверх всё с той же горячей нежностью и… почти умоляюще.
- Ну что, Кать? Насчет вечера?
И прибавил тихо и хрипловато:
- Я страшно соскучился…
Невозможно. Так. Притворяться.
- Андрей Палыч… - произнесла она сдавленно, не поднимая глаз. – Не надо… к Роман Дмитричу. И в ресторан не надо. Я сегодня буду одна дома. Родители уехали в гости за город.
- На весь вечер?
- И на всю ночь.
Последняя фраза прозвучала еле слышно. Катя не сразу смогла посмотреть Жданову в глаза. Они сияли так откровенно и безудержно, что почти слепили.
- Кать… ты меня к себе приглашаешь, я правильно понял?
Она смогла только кивнуть.
Андрей поднялся и Катю поднял со стула рывком, легко, как пушинку, порывисто обнял. Шепнул на ушко:
- Спасибо. С удовольствием принимаю приглашение…

* * *

- Коля… - дыхание у Кати неровное и горячее; кажется, даже пластмасса телефонной трубки запотевает. – У меня к тебе просьба. Не приходи к нам сегодня, ладно?
- Ну во-о-от, - обиженно протянул Зорькин. – Мало того что вчера прогнала, как щенка приблудного и блохастого, так еще и сегодня на порог не пускаешь… Пушкарева, ты что, всё еще злишься на меня?
- Коль, я не умею на тебя злиться. Во всяком случае – долго. Просто прошу не приходить, и без вопросов. Поверь, так нужно. Я тебе всё потом объясню.
- У вас что, закрытый семейный совет? – выдвинул версию Николай, явно ничего не знающий о планах Пушкаревых-старших. – О, я понял! У дяди Валеры приступ воспитательного процесса. Тогда почему я не приглашен в качестве твоего адвоката?.. Я бы мог…
- Коля!
- Молчу, молчу, - нехотя буркнул он. – Не нравишься ты мне в последнее время, Пушкарева. И вообще, у меня плохие предчувствия. Вот и тетя Лена вчера говорила, что ей приснилась большая грязная лужа. Знаешь, к чему это?
- К скорой весне. Пока, Коль, - и Катя быстро положила трубку, не дав ему больше ничего сказать.

«Господи. Что я творю…»
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #3 : Июль 14, 2017, 12:11:48 »


4

«Моя квартира. Мой дом. Моя обитель. Там я на своей территории. Мне не надо ловить любопытные взгляды консьержа или служащей отеля. Ежиться от незнакомой обстановки, вздрагивать на каждый звук. Там всё – родное, настоящее и теплое. Не лгущее и не предающее. Я буду чувствовать себя уверенно. Буду прямо смотреть Андрею в глаза. Я спрошу его…»
«Что спросишь? – теперь с Катей ехиденько говорили огни фонарей, мелькающие в темном окне ждановского джипа, который мчался по заснеженным московским улицам и проспектам. – Типа: «Андрей Палыч, я тут без спросу в ваш пакетик залезла и кое-что интересное там обнаружила…»
«Нет! – воспротивилось истерзанное Катино сердце. – Не так! Я ему скажу… что не вынесу предательства… Я попрошу его быть со мной откровенным как никогда… Он скажет мне всё сам! Он перестал исполнять эту проклятую инструкцию, потому что в ней… всё неправда! Если бы он продолжил… открытки эти с пошлыми текстами Малиновского… кошечки-собачки-медвежатки… я бы не вынесла, я бы швырнула эту бумаженцию Андрею в лицо и бежала бы без оглядки! Но всё иначе! Всё не так!»
«Бу-га-га! – огни на стекле ухохатывались, подмигивали, корчили мерзкие рожи. – Это даже не детский сад - штаны на лямках, это ясельная группа - попа в памперсе! Ну, не исполняет инструкцию, потому что... не устроила она его! Свой план придумал. Что это меняет? Скажет он тебе всё, как же! Щас вот остановится у супермаркета фруктиков-конфеток прикупить для романтического вечера… Ну и виски, разумеется, всё как полагается! Выглотает полбутылки – и ты превратишься в Кэтрин Зету-Джонс. Можно будет приступать… к «сеансу любви, прости господи».
«Никакого сеанса не будет! – Катя ненавидела чертовы огни, ненавидела себя за безволие, ненавидела абсурдность происходящего. – Нам надо поговорить! Просто поговорить! Это понимаю я… и это понимает Андрей, не может не понимать!»
«Хиииии….. хэээээээ……… хоооооооууыыыыыыыыыыыыыы…. – гримасничая, ржали фонари. – Гляди, Катенька – вон и супермаркет… Щас он остановится….. Щассссс… остановицццаа… ахха-хааа…»

* * *

…Жданов вел машину молча, изредка осторожно поглядывая на притихшую Катю, которая так и прилипла взглядом к стеклу. Что она там высматривает?..
…И почему его не отпускает странная тревога?
Ну да, завтра… тяжелый день. Но это будет завтра. А сейчас?.. Переполненность и коловорот внутри. Острая нежность, стыд, страх, томление… Гремучая смесь. Дискомфортная и волнующая одновременно. Тревожно, но хорошо…
Что хорошо?..
Что они едут к Кате, а не к Ромке и не в гостиницу.
Он помнит ее маленькую квартирку, где всё – от шторок до обоев – теплое, откуда-то из детства. Помнит говоруна-папу и хлопотунью-маму. Помнит и улыбается – про себя…
А Катя всё молчит.
А он не знает, что ей сказать. Почему-то любая подбираемая в голове фраза кажется невыносимо фальшивой.
…Дошло – что же он едет-то к ней в гости вот так, с пустыми руками, даже без цветов?
«Главное – не забывай дарить ей цветы…»
Тьфу, черт! Сразу всплыл дурачина Малиновский с наставлениями своими. К лешему цветы. Вон, кажется, супермаркет. Надо купить что-то посущественнее.
- Кать, притормозим у магазина, хорошо?
…Она дернулась, взглянула на него как-то испуганно. Или жалобно? Вот чудачка…
- Кать, да я просто хотел взять что-нибудь к ужину, - улыбнулся Жданов. – Разве ты не проголодалась? Я, если честно, очень. А от ресторана ты отказалась…
- Мама приготовила ужин, - пробормотала Катя. – Пирожки с мясом и овощное рагу. Это очень вкусно. Гораздо вкуснее, чем… еда из упаковок и полуфабрикаты.
- Пирожки с мясом и овощное рагу? – сочетание Андрея позабавило – вновь повеяло чем-то детским. – Звучит заманчиво. Ну и пес тогда с этим магазином, - почти весело добавил он.
…И сбросивший было скорость джип вновь резво покатил по проспекту.

* * *

«Может быть, выпивка у него с собой, во фляжке? Или вообще он постоянно возит в багажнике пару бутылок виски – стратегический запас на все случаи жизни…»
…Хватит. Довольно этих выматывающих издевательств, вы, дрожащие огни фонарей!

- Кать, ты хорошо себя чувствуешь? – участливо спросил Андрей.
- Да, - не сразу ответила она.
- У меня такое ощущение, что тебя что-то угнетает. Не хочешь поделиться?

«Хочу. Я очень хочу поделиться с тобой. Хочу расшевелить черную застывшую лаву внутри и изгнать ее из себя прочь. Только для этого нужно, чтобы ТЫ поделился со мной, Андрей. ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ НИЧЕМ СО МНОЙ ПОДЕЛИТЬСЯ?..»

…Впрочем, не сейчас. Вон уже ее дом, они почти приехали. Осталось только ответить ему:
- Всё в порядке. Устала немного.

* * *

- Андрей… Палыч…
- Кать, ну, может,  хватит уже этого «Палыча»?
- Хорошо. Андрей, можешь посидеть в комнате, включить телевизор. Или… журналы посмотреть, там есть… - голос осип. - …журналы с моделями. С показов, в общем… А я пока разогрею…
- Кать, да дались мне эти журналы вместе с телевизором. Можно я тут, с тобой, на кухне? У меня ностальжи…
- Шутишь?
- Нет, - он рассмеялся. – Воспоминания о пленении меня Валерием Сергеевичем почему-то очень приятные.
- Странно. Мне казалось, вы… ты из этого плена старался вырваться всеми силами.
- Именно. И даже не подозревал тогда, что воспоминания будут такими… ммм… задушевными. Ко многим вещам начинаешь относиться по-иному по прошествии времени.

Катя отвернулась к плите, сделав вид, что ей срочно надо помешать в сковородке рагу.
«Ко многим вещам начинаешь относиться по-иному по прошествии времени…» Да. Это верно. Опять набирающая силу надежда соглашается с данным утверждением.
«По глупости ввязался, а потом… чувство прорезалось».
…И никакой бутылки он из багажника не взял. Впрочем, заветная фляжка может находиться и во внутреннем кармане пальто… или пиджака…
«Теперь со мной заговорили кусочки помидоров, картофеля, моркови, кабачков, грибов и зелени, так аппетитно шипящие на сковородке?.. Невыносимо!»
Катя стремительно развернулась к Жданову, спросила в упор:
- Андрей, хочешь выпить?
Кажется, она перебила его на какой-то фразе – он что-то увлеченно рассказывал ей. Ворвавшийся в его плавную речь прямой вопрос, похоже, вообще не сразу до него дошел.
- Что?
- Выпить хочешь? – отчетливо повторила она. – Виски у нас нету, но есть папина наливка.
- Папино зелье? – оживился Андрей. – О, это еще одно приятное воспоминание. Между прочим, отличная вещь, только вот я рецепт забыл, хотя Валерий Сергеевич несколько раз повторил… Но нет, спасибо, Катюш, сейчас не хочу.
- Почему? – вырвалось у нее.
- Что почему? – он удивился и, кажется, развеселился. – Почему не хочу выпить? Странный вопрос… А черт его знает. Ты вот можешь, например, объяснить, почему иной раз тебя аж трясет от желания поесть шоколадного мороженого, а в другой раз от него воротит, как от протухшей селедки?..
- Тогда сока? – Катин голос дрогнул. – Апельсинового…
- Вот сока – с удовольствием. Кать, пахнет просто божественно. Мой желудок стенает и молит о пощаде.
- Сейчас будет готово.

…Дрожащей рукой выключила плиту. Вертелось почему-то в голове слово «оркестрик». Оркестрик, оркестрик… Как странно, что выплыл вдруг ни к селу ни к городу. И только достав из духовки подогретые пирожки, сообразила: это песенка ей вспомнилась. «Надежды маленький оркестрик под управлением любви…»
Это пела в ней расцветающая надежда.
Андрей держится так свободно, смотрит так ласково.
Ему не надо алкоголя, и прелестей моделек не надо тоже.
И всё такое настоящее. Теплый свет от абажура, и мамина вкусная еда, и геранька на подоконнике…
Вот только бы они смогли поговорить. Только бы он сказал ей всё. Сам…

- Кать, просто объедение. Елене Санне надо открыть свой собственный ресторан. Да это отличная идея! Например, под названием… «Домашний». Для тех, кого уже подташнивает от устриц и миньонов. Я лично буду одним из постоянных клиентов, - Жданов подцепил очередной пирожок, перехватив при этом Катин пристальный взгляд. Забеспокоился: - Кать, что? Я не то говорю? Или слишком много ем? Как в том анекдоте: «Берите, берите седьмой пирожок, я не считаю…»?
- Ешь сколько хочешь, - поспешно ответила она, поежившись. – И говори всё… что хочешь.
«Говори, Андрей. ГОВОРИ СО МНОЙ. Пожалуйста...»

Жданов улыбнулся. Когда он вот так улыбается и так смотрит, что-либо иное перестает существовать вообще. Стирается с лица Земли, улетает в небеса. Или наоборот, земное остается на месте, а она, Катя, болтается в тумане из облаков и задыхается от густого и горячего счастья. Концентрированного. Абсолютного.
И – никаких гадких помыслов. Никаких жестоких слов, выведенных на листе бумаги беспечной рукой. Никакой мышиной возни за обладание… деньгами, фирмами, движимостью-недвижимостью, жемчугами-бриллиантами, пуховыми перинами… Перина – облако, бриллианты – капли слепого дождя, в которых отражаются солнечные лучи. И более ничего…

- Кать, спасибо. Сто лет так вкусно не ел.
…Очнулась, улыбнулась неуверенно и бегло:
- Я рада. Сейчас уберу быстро посуду...
…С такими трясущимися пальцами недолго и разбить что-нибудь, тарелку или стакан. Струя почему-то еле теплая, хотя вывернула кран с горячей водой до упора. Руки мерзнут и вообще отказываются слушаться…
Андрей подошел сзади, обнял. Она замерла, съежилась, закрыла глаза.
- Кать, давай помогу…
А сам целует… в шею, в краешек уха… Дыхание его горячее.
- Не надо… - прошептала умоляюще Катя.
- Что не надо? Помогать или… вот это?
И поцеловал еще раз. И еще. И еще…
О господи. Так нельзя. Это неправильно. Они должны поговорить. Обязательно. Прямо сейчас. Раз он не хочет… или не может… она сама ему скажет про обнаруженную инструкцию. Сейчас, сейчас… Вот только еще одно прикосновение его губ. Истосковалась. Блаженство…
Наконец, нашла в себе силы:
- Андрей… Подожди меня в комнате, пожалуйста.
- Да что ж ты меня всё в комнату гонишь, Кать? – она не видела его лица, но чувствовала, что он улыбается.
- Я… домою посуду пока, и еще… мне нужно в ванную.
- Ну, хорошо, - вздохнув, покорился Жданов.

* * *

В ванной Катя сидела черти сколько. Наверное, гораздо дольше, чем там… в номере гостиницы. Тогда было страшно. Сейчас – в двести раз страшнее. И это совсем другой страх…
Как сказать ему?
С чего начать?
Это ведь будет разговор навыворот. Глаза в глаза. И от того, что Андрей скажет ей в ответ… зависит ее висящая на волоске судьба. Быть или не быть. Земле, небу, перине-облаку, бриллиантам слепого дождя… и ей, Кате Пушкаревой.
Осознавая, что речевые центры практически полностью парализовало, и не понимая, как их выводить из ступора, она все-таки вышла из ванной.
В гостиной Жданова не было.
На кухне – тоже.
«Сбежал», - мелькнула абсурдная мысль. Хотя… если вспомнить инструкцию, не такая уж и абсурдная.

- Андрей, ты где?
- Тут, - голос прозвучал из ее комнатки. – Ты же мне сама велела.
…Жданов полулежал на ее тахте и, хихикая, читал какую-то потрепанную книжку в яркой обложке. Пиджак и галстук он снял, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке.
- Вообще-то я имела в виду гостиную, - Катя, стоя в дверях, смотрела на Андрея, расположившегося в ее обители так очаровательно и по-домашнему. С сердцем творилось нечто невообразимое – словно его насадили на вертел и медленно крутили над костром.
- Кать, так я дорогу только в эту комнату знаю, - разулыбался он, очень внимательно ее разглядывая. – Тоже, знаешь, ностальжи. Этот просторный и удобный шкаф мне никогда не забыть… Вот, ждал тебя – книжку нашел. «Вредные советы» Остера. Прелесть какая! Как тебе, например, вот это… кхм…
Откашлялся и, посмеиваясь, зачитал:

Бейте палками лягушек,
Это очень интересно.
Отрывайте крылья мухам,
Пусть побегают пешком.
Тренируйтесь ежедневно,
И наступит день счастливый –
Вас в какое-нибудь царство
Примут главным палачом.

Андрей хитро прищурился и хмыкнул, приглашая Катерину взглядом разделить его веселье по поводу остроумного стишка. Но она просто стояла и смотрела на него. Молча.
Жданов отложил книгу, встал и подошел к Кате.
- Катюш… что с тобой?

* * *

…Какая она бледненькая. Еще утром заметил. И до чего же, Господи Боже, милая. Особенно в этом домашнем костюмчике – спортивных брючках и рубашке в клеточку. Косички расплела, волосы – свободно по плечам…
…А ведь ее можно сделать красавицей – пришло вдруг Жданову в голову. В общепринятом, стандартном понимании. Одежда, макияж, прическа… Только такое ощущение – уйдет, исчезнет при этом что-то. Нечто гораздо более драгоценное, чем весь глянец мира…
Что за хаос у него сегодня в мозгах?..
Как изгнать прицепившуюся к сердцу тревогу?..
И что с Катиным лицом? Она смотрит на него так, словно ей очень больно. Или очень страшно.
- Кать…
Взял ее ладони в свои, ужаснувшись, какие они у нее ледяные. Стал согревать – дыханием, легкими, почти невесомыми поцелуями. И от того, что ее пальчики под его губами начали теплеть – шалел и пьянел. Срывало крышу. Бурлила кровь.
…Очки. Ох уж эти очки. Долой их. Скорее – к огромным карим глазам. Губами – к мокрым ресницам…
К мокрым? Плачет?
- Катюша, ну что ты? Что?..
…Не ответила – задрожала только. Выдавила:
- Андрей…
- Ну, что, что? Говори…
- Андрей…
- Да Андрей я, Андрей. А ты – Катя. Очень приятно познакомиться. Ну, что тебя гложет?..
…Наверное, надо перестать целовать ее. Хоть на минутку. Похоже, он лишает ее решимости… или мужества… что-то произнести. Что-то очень важное… наверно. Но что же делать, если невозможно перестать? Даже на минутку. На секунду… Губы, щечки, шея, волосы – и по кругу… Не отодрать…
- Говори, Кать… Только оттолкни меня тогда, я сам не могу… Мне тоже нужно тебе кое-что сказать… Очень важное и серьезное… Но не сейчас…
Она всхлипнула, простонала что-то нечленораздельное, утонула в его сильных руках. Не оттолкнула, а взяла в свои согревшиеся ладони его лицо и заглянула в глаза. Близко-близко.
- Правда? – спросила едва слышно и жалобно.
- Что – правда?
- Что ты хочешь поговорить со мной… о важном?
- Самая что ни на есть правда. Только не сейчас. Завтра… Я сейчас сумасшедший, Кать…

* * *

Завтра.
Значит, завтра он поговорит с ней. Всё расскажет. Признается и покается.
«Господи, спасибо тебе.
Он любит меня».
Хлынул потоком слепой бриллиантовый дождь вперемешку с Катиными счастливыми слезами. Плыли по небесному мареву нежные и мягкие перины-облака. Грянул во всю мощь доселе скромный и тихий маленький оркестрик.
…Время сошло с ума – вслед за ними. Помчались как ошпаренные по циферблату стрелки.
Прерывистые дыхания. Полушепот. Полулепет. Полустон. Стон, набравший силу…
Мгновение, второе, третье.
Вечность плюс вечность плюс вечность…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #4 : Июль 14, 2017, 12:34:49 »


5

…Кате снилась дорога. Длинная-длинная, ухабистая-ухабистая. И в гору.
Гора эта была высоченной, как Джомолунгма, и Катя задыхалась, идя к вершине. Вернее, она почти ползла, хватаясь за кусты. Почему-то на ней были расхлябанные мамины шлепанцы, и оставалось только поражаться – что за нелепая обувь для такого сложного пути?..
Катя волновалась, что опаздывает. Андрей сказал ей прийти ровно в девять утра на вершину – для очень важного разговора. Сказал – или в девять ноль-ноль, или никогда. А она, клуша такая, взбирается крайне медленно – из-за шлепанцев и одышки. И всё время панически смотрит на часы (почему-то нацепила на руку старые отцовские, с надтреснутым стеклом). Без пятнадцати… Без десяти… Без пяти… А вершина еще так далеко!
«Андрей, ты только дождись. Только не уходи. Ведь этот разговор очень важен… Крайне важен!»
…Катя жалобно застонала, разлепив ресницы. Нет, не проснулась – лишь на несколько мгновений вынырнула из омута тревожного сна. Вокруг было темно, только бледные огни из-за штор.
- Катя, Катюш… Я пойду… Мне пора…
Сон это или явь – непонятно. Если сон – хочется крикнуть: «Андрей, не уходи! Дождись меня! Я сейчас… доползу… до вершины…»
Если явь – значит, значит… утро… Рабочий день… Он уходит…
- Нет… - пробормотала она в полусне, ища его ладонями слепо, на ощупь. – Не уходи…
…Вот он, его сильное горячее тело, его руки. Обнимает ее, целует. Как же хорошо… Какой волшебный сон… или явь?..
- Кать… Ты спи. Не торопись никуда. Я пойду. Захлопну дверь…
…Дверь? Точно – явь. Ведь в горах не бывает дверей. Там только дорога – наверх, к синему небу, к перинам облаков, к бриллиантам слепого дождя. Для очень важного разговора…
- Катюша…
…Еще поцелуй, еще.
- Андрей… Я люблю тебя…
Сон одержал верх – вновь окончательно заволок разум, вернул ее на ухабистую дорогу к вершине. Катя не расслышала и не поняла – ответил он ей что-то или нет…

* * *

…Хмурое зимнее утро, начало девятого. Жданов сел за руль джипа, достал из бардачка сунутый туда минувшим вечером мобильник. Эсэмэска от Киры: «Будем в Москве в половине восьмого». Два пропущенных звонка от нее. Один - от Малиновского. Прилетели уже, как пить дать.
Муть на душе, усилившаяся тревога. Отрывал себя от Кати – «раздваивался под пилой». «Как больно, милая, как странно…»
Так, стоп. Эмоции, сумятицу в голове – засунуть подальше. Слишком тяжелый и важный предстоит день. Надо заехать домой, переодеться, захватить кое-какие документы. Сегодня ведь еще и встреча с директором «Атлантик-банка». Только что вспомнил – вот кретин… Во сколько, кстати?.. Он забивал время себе в телефон…
Черт! Встреча в девять. Значит, в офис заехать не успеет…

Только вырулил на шоссе – ожил мобильник. Кира?..
Нет, Ромка.
Поколебавшись, Андрей нажал на кнопку приема вызова.
- Привет аборигенам! – голос у Малиновского бодрый и жизнерадостный. – Ну и куда мы пропали и где всё это время обитали?
- На кудыкиной горе, - буркнул Жданов. – Ты откуда? Из дома уже?
- Не, я из аэропорта прямо в офис еду. На мне, несчастном, с ранья поставщики. А вот Кира домой отправилась. Между прочим, в расстроенных чувствах и невыспавшаяся. Из-за твоего бессовестного игнора…
- А ты, значит, выспавшийся? – хмыкнул Жданов.
- Палыч, так я же не твоя невеста, чтоб так нервничать, - хихикнул Роман. – И потом, я перед самолетом вискарика принял – и почивал себе в креслице, аки младенец. А Кира глаз не сомкнула. Ох, Палыч, катать тебе обязательную программу – не перекатать… Кстати, о программе. Боюсь спросить…
- Вот и не спрашивай.
- Не, так не пойдет. Мы с тобой, Жданчик, «одной веревкой связаны, стали оба мы скалолазами». Так что ты мне как на духу ответь – твой морок насчет Катеньки прошел? В смысле – наши планы в силе, момент стыдливого самобичевания закончен?.. Ты там как вообще… один? Говорить можешь?
…Ох. Послать бы дружка сейчас коротко и по «матушке». Сдерживает одно – не со зла Ромка, просто не догоняет. Это как питекантропу пытаться на пальцах объяснить квантовую механику.
- Я один. Но это не телефонный разговор, Ром, - процедил Андрей. – В офисе поговорим. Буду там часам к одиннадцати, у меня сейчас встреча.
- Блин! – рассердился Малиновский. – То ты говоришь, что в офисе со мной пикантных бесед больше вести не будешь, дабы не подставляться, то опять – в офисе поговорим! Можешь коротко и внятно ответить – твое свидание с Катюшкой состоялось, как мы и наметили? А? Состоялось?
- Состоялось! – рявкнул, не выдержав, Жданов. – Но…
- Ййййййййессссс! – перебил его ликующий вопль Романа. – Йес, йес, йес, йес, йес! Палыч! Я верил в тебя! Ты молодчина! Слава Аллаху, вернувшему тебе мозги на место!
- Дурак! – злясь, попытался перекричать идиотское ликование друга Андрей. – Это ничего не значит! То есть значит, но… в другом смысле! Черт! Короче, не объяснить мне сейчас!.. Алло! Ты слышишь?..
…Малиновский не отзывался, трубка безмолвствовала. Жданов глянул на телефон. Проклятье. До упора разряженный, аппарат отключился сам по себе. Так и непонятно, дошли до Ромки последние слова или нет…

* * *

Роман прибыл в Зималетто к девяти утра в превосходном настроении. Командировка прошла удачно, девочки в пражских барах – высший класс, но самое главное – это тот факт, что его «дорогой друг и президент», страдающий не только редкой формой склероза, но и дурацкими приступами стыдливости, вразумился и вернулся на путь истинный. Значит, Катенька и ее злой гений Николя ЗорькИн по-прежнему под контролем. Правда, выяснить подробности прошедшего…эээ… мероприятия пока не удалось – прервалась мобильная связь, но самое важное для себя Малиновский уяснил – было. БЫ-ЛО!
- Шурочка, доброе утро! Вы сегодня божественны! – войдя в свою приемную, Рома ослепительно улыбнулся секретарше.
- Доброе утро, Роман Дмитрич! – разулыбалась в ответ, порозовев лицом, Кривенцова. – С возвращением! Как съездили?
- Замечательно. Списки оплативших и должников готовы, надеюсь?
- Да, вот они.
- А платежки по счетам?
- Ой… - забеспокоилась Шура. – Их Катя брала просмотреть и, наверно, забыла вернуть…
- Ах, какие же мы тут все забы-ы-ывчивые… - протянул с иронией Рома.
- Я сейчас принесу, платежки у нее на столе должны быть! – горящая желанием услужить шефу Кривенцова вскочила, но была остановлена Малиновским:
- Сидите, Шура, сидите. Я сам возьму. Вы мне лучше вот это напечатайте, - он вытащил из кармана пару свернутых листков бумаги. – Я тут в контракт несколько правок внес… Это срочно.
- Будет сделано, Роман Дмитрич!

Напевая, Малиновский отправился в кабинет президента. Он пустовал, разумеется, - Жданов предупредил о встрече. В каморке тоже нежилой дух – свет выключен, ни пальто, ни сумки – значит, хозяйка еще не появлялась…
«Молодец, Палыч, - хмыкнул про себя Роман, забирая со стола стопочку платежек. – Ночка явно была бурной. Катенька спит крепким заслуженным сном».
Так, стоп. К вопросу о бурной ночке и заслуженном сне. А где, черт побери, заслуженная открытка номер три?..
«Блин, Андрюха. Опять склероз демонстрируешь?
Нет, понятно, что встреча, опаздывал, не успел заехать. Ну так попросил бы меня, верного друга и оруженосца! Я-то тут, на месте, на боевом посту…»
- Ох, Палыч, Палыч, - ворчал Малиновский уже вслух, шарясь по тумбочкам в поисках розового пакета. – Ни черта ты все-таки в женщинах не понимаешь. Спешащая к своему рабочему столу после ночи любви девушка должна сразу обнаружить презент. Сразу! Встреча у тебя, не встреча – неважно. Ты на крыльях любви обязан принестись и устроить сюрприз для любимой, невзирая ни на какие препоны! Вот что они, женщины, любят и ценят…

Обнаружив, наконец, пакет в одном из ящиков стола, Роман чертыхнулся. Нет, ну Жданов, ну гад! Бережнее с вещами надо быть! Вон, изжулькано всё, у собачки хвост отломился… Додумался же – в ящик засунуть! Но самое главное - не выбросил, как грозился, и с Катенькой на свидание побежал. Одумался. Малацца…
А вот и открыточка номер три, сверху лежит. Помялась чуток, но это ничего, это мы поправим... А Палычу – выговор с занесением…
Малиновский тщательно разгладил открытку и положил ее на Катин стол, рядом – шоколадку. Отличненько. Пакет расправил и поставил в тумбочку, рядом с бутылкой виски. Во-о-от. Совсем другое дело.
Теперь – с чувством выполненного долга – можно и за работу. Как хорошо, когда всё хорошо…

* * *

…Кате улыбалось серенькое морозное московское утро, когда она мчалась на работу, зная, что катастрофически опоздала. Все улыбались ей – прохожие, нахохлившиеся воробьи, троллейбусы-автобусы, юркие автомобили, сугробики снега. Такой чудесный, такой ВАЖНЫЙ начинается день.
А ночь…
Она состояла из сокрушительной, ИСКРЕННЕЙ, волнующей до судорог, огненной нежности. Ее было так много, что, вскипая, переполняла – сердце, комнату, квартиру… Через окна и двери девятым валом – на улицы и проспекты. Не оттого ли всё такое светлое и серебряное, такое улыбающееся вокруг?..

…Опоздала она, опоздала. Всё ползла и ползла в крепкой дреме своей по ухабистой дороге к вершине. Разбудили ее настойчивые звонки в дверь – явился Колька на свое «рабочее место». При нем, недоумевающем, она металась лихорадочно, собирая предметы одежды.
«Пушкарева, я не понял… А где дядя Валера и тетя Лена?..»
…Ответила ему отрывисто, сквозь зубы, пытаясь усмирить шпильками взбунтовавшиеся, спутанные волосы: «В гости поехали. Имеют право!»
«Да имеют, конечно, - озадаченно согласился Зорькин. – А почему тогда мне вчера нельзя было прийти?..»
«По кочану!!!»
Получив исчерпывающий ответ, Николай долго скреб в затылке, с опаской наблюдая за стремительными передвижениями подруги в пространстве – то за кофтой, то за сумкой, то за мобильником… Отважился задать еще один вопрос: «Ты проспала на работу, что ли?»
«Проспала, Коль. Так бывает!»
«Да бывает, конечно, - пробормотал он задумчиво. – А не хочешь объяснить…»
«Некогда!» – оборвала она…

Катя почти бежала от автобусной остановки к зданию Зималетто. Оно тоже было серебряным.
Сейчас она увидит Андрея.

На ресепшене – полное запустение («Ох, Машка!»). И по пути никто не встретился. И Виктории, конечно же, нет на месте…
И президента компании – тоже.
Сразу померкло – и в душе, и в окружающем пространстве. Впрочем, ненадолго. Ничего страшного. Андрей просто вышел куда-то. Или поехал на переговоры.
Может, это даже к лучшему. А то ворвалась она в кабинет, дурочка, так бездумно и оголтело, растрепанная, пальто нараспашку, шарф черти как болтается, чуть ли не по полу волочится… Одно сплошное безудержное ликование.
Так нельзя. Все-таки разговор предстоит серьезный. После признаний Андрея она ведь тоже обязательно признается – что видела инструкцию. Чтобы больше никаких недоговоренностей между ними. Никогда!
Надо собраться. Усмирить разбушевавшиеся эмоции. И себя заодно привести хоть в относительный порядок. Вон, пуговицы на кофте в неродные петли вдеты, с пропуском верхней. Стыдобище. Так спешила, так летела к НЕМУ…
Катя вошла в каморку, повесила пальто. Стала разбираться с пуговицами и петлями. На середине «исправительных работ» пальцы замерли. Взгляд скользнул по поверхности стола, а там… открытка. Такая знакомая. Фиолетовая, с розочками. И шоколадка. Тоже знакомая, видела ее в пакете. «Лесной орех». На обертке – белка с хитренькой такой мордой. Подмигивает. Чем-то похожа на Малиновского…
«Пусть портит себе зубы. Хуже всё равно уже не будет…»

…Замутило, закружилась вмиг загоревшаяся голова.
Нет, нет.
Она в пустыне, и это просто мираж. Надо только закрыть глаза, а потом опять их открыть…
Не помогло.
Похороненный минувшей ночью ужас восстал из могилы, поднял голову. Захохотал потусторонне и утробно: «Ууууооооххаххааа… Какая прелессссть… Презентики в студию! Ыыыыхыыхыы…»
Надежда сдаваться не хотела: «Это другая открытка! Там другой текст! Это… Андрей сам написал! А может, она просто пустая! Просто – открытка! Без слов! Зачем слова – после такой… близости, впаянности, перетекания, переплетения! После всего такого ПРАВДИВОГО!»
«А шоколадочка зачем? – вкрадчиво поинтересовался безжалостный ужас. – Из розового пакетика?.. А?.. Для порчи зубов или чтоб порадовать? Если второе, так мог бы Андрюша и свое че-нить прикупить, фантазию проявить после… ха-ха… ПРАВДИВОСТИ… Денег пожалел? Пральна, в период финансового кризиса в компании надо быть экономным… Хе-хе…»
О господи.
Катя машинально присела на стул. Смотрела, оцепенев, на открытку.
«Читай, читай, Катенька, - глумился ужас. – Впрочем, ты ведь и так наизусть знаешь».
Надежда молчала, только дышала часто-часто и билась жалобно-жалобно – в жилке на шее. Была еще жива.

* * *

Жданов приехал в Зималетто к одиннадцати, как и планировал. Был нервен, сосредоточен и хмур. Всё время, пока крутил баранку, думал о предстоящем разговоре с Катей и Зорькиным. Сначала с Катей – о том, почему ему необходимо встретиться с Николаем и поговорить начистоту. Надо бы так, чтобы не обидеть ее… недоверием…
Впрочем, правильнее будет сказать – бывшим недоверием. Оно улетучилось, испарилось, низринулось. Минувшей ночью – окончательно. Фантастической ночью. За гранью возможностей разума человеческого – что-то понять для себя, уяснить, разложить по полочкам…
…До сих пор потряхивает, горячими иглами покалывает кожу.
…Эти глаза ее. Огромные, влажные, с набухшими капельками слез. Испуганные, с расширенными зрачками, излучающие обжигающий свет. Смятенный и умоляющий.
…Ее угнетало что-то, угнетало очень сильно. Он пытался разобраться, расспросить, но… утонул потом, не совладал с собой. Заволокло. Стало невыносимо стоять вот так, стиснув ее, тихо всхлипывающую, теплую, желанную, в объятиях. Сумасшествие началось какое-то…
…Теплую, желанную?..

Андрей крутанул руль, сворачивая направо, и резко стер со лба выступивший бисеринками пот.
Стоп. С хаосом чувств он будет разбираться позднее. Не сейчас. Сначала Катя и Зорькин. Владельцы «Ника-моды», поглотившие Зималетто…
Да всё просто. Он им доверяет, конечно. Просто этот разговор – по душам – давным-давно назрел. Всё-таки они делают одно общее дело. Мыслимо ли это, чтобы один из главных фигурантов – финансовый директор «Ника-моды» - до сих пор оставался тенью, мифической личностью, Мистером Икс?..
Надо узреть его воочию. Понять, что это за человек. Путем доверительного разговора. Логично? Логично…

…На ресепшене – Федька с виноватым выражением лица. Значит, Тропинкина опять «задерживается». Данный факт Жданов вслух не прокомментировал – не до того было, только ожег испуганного курьера взглядом-пламенем, от которого тот мысленно перекрестился.
Так, и Клочковой на рабочем месте не наблюдается. Черт знает что! Разболтались сотрудники совершенно. Дисциплинка та еще. Надо браться за решение этого вопроса основательно, но… чуть позже.
- Палыч! – развеселый голос Малиновского ударил в спину Андрея, едва тот взялся за ручку двери своего кабинета. – Приветствую тебя, мой юный друг!
- Привет, - мрачно ответил Жданов. – Катя здесь?..

* * *

«Нет большего счастья, чем обнимать тебя. Гладить твою нежную кожу. Целовать твое прекрасное тело. Ты сводишь меня с ума. Я мечтаю всю жизнь провести в твоих объятиях. Твой А.»
Твой А.
Твой А.
После короткого и сильного болевого приступа наступило тягучее безразличие – словно кто-то ввел ей в вену анестезию. Положив голову на руки, Катя вяло размышляла: наверное, Андрей решил чередовать – один день выполнять инструкцию, другой – не выполнять… Или внес собственные коррективы… Какой сложный план, какие причудливые переплетения. Ей не постичь…
Взгляд медленно скользил по разноцветным папкам с документами. Синяя – по Техноколору. Там в договоре пункты надо подкорректировать… пятый и девятый. Красная – Макротекстиль. Надо Светлане отнести, пусть обсчитывает. Серая – клиентские списки. Там тоже… кого-то вычеркнуть, кого-то добавить…
Как странно, что она думает об этом.
Как странно всё.

…Анестезия действовала недолго. Скрутило опять – едва ли не до паралича. Поняв, что задыхается и ей срочно необходимо на воздух, Катя кое-как напялила пальто, схватила сумку и бросилась прочь из каморки.

- Приветствую тебя, мой юный друг!
- Привет. Катя здесь?..
…Голоса достигли ее слуха, когда она была на середине президентского кабинета.
- Жданчик… - захихикал Роман. – Ты МЕНЯ об этом спрашиваешь? Ничего не перепутал? Опомнись, Дон Кихот, она ж ТВОЯ Дульсинея Тобосская… То есть Накамодская.
- Заткнись!
…Катя сориентировалась, едва удалось справиться с новым приступом ужаса и боли, - метнулась в сторону конференц-зала, влетела туда, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, замерла, переводя судорожно дыхание. Только не сталкиваться с ними сейчас!..
…Шаги. ТЕ ДВОЕ вошли в кабинет. Кто-то направился в сторону каморки – проверить, здесь ли «Дульсинея Никамодская». Наверное, Жданов. Так и есть, голос Андрея:
- Ее нет.
- Так правильно – девушка заслужила пару лишних часов крепкого сна, - Малиновский продолжал веселиться. – А ты, мой драгоценный, заслуживаешь звание Героя России. Нет, теперь ты уже трижды Герой!

«Трижды Герой» стало последней каплей. Шум в ушах превратился в барабанную дробь. Катя отодрала себя, свинцовую, полупарализованную, от двери и бросилась к противоположному выходу из конференц-зала.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #5 : Июль 14, 2017, 12:55:30 »


6

- Малиновский… это что такое?
- Это? – удивился вопросу Роман. – Как что? Открытка и шоколадка. Я тут за тебя черную работу выполнял. Чтоб Катюшка прибежала на работу и обрадовалась. Чем ей больше радости – тем нам спокойней. Я ж не знал, что за секс с начальником ей официально дополнительный отдых полагается. Палыч… Не пугай. Ты чего так смотришь, будто я у тебя сто тыщ долларов занял и не отдаю?
Жданов не ответил. Прошив друга еще раз уничтожающим взглядом, подошел к своему столу, выдвинул ящик. Спросил отрывисто:
- Где пакет?
- В тумбочке, - пробормотал Малиновский, наблюдая за шефом с возрастающей тревогой и недоумением. – Там ему комфортней, а ты, как свин, смял всё. Вот я и…
Рома недоговорил. Таращился изумленно на Андрея, который, достав пакет, поставил его на стол и молча направился опять в каморку. Через секунду вышел оттуда с открыткой и шоколадкой в руках, зашвырнул их в пакет, небрежно подхватил его и устремился к выходу из кабинета, процедив на ходу:
- Иди за мной.
- Куда? – оторопел Роман.
- Без вопросов.

* * *

Малиновский был зол и раздосадован. Он терпел и молчал, пока шел за другом по коридорам Зималетто, спускался на лифте на первый этаж, затем – в подземный гараж. Так же молча и угрюмо покорился, когда Жданов кивком головы предложил ему сесть в машину. Помалкивал, и когда они вырулили из гаража и покатили по улице в неизвестном направлении. Но когда после энного количества времени Андрей свернул в какой-то переулок, затем – во двор, Роман не выдержал:
- Андрюх… Может, объяснишь, что происходит? Ты за дурика меня держишь? Или зарезать хочешь по-тихому, а тело - сбросить в мусорный бак? А можно перед смертью поинтересоваться – за что?
Жданов не удостоил его ответом, но будто в подтверждение Ромкиных слов остановил джип именно у мусорного бака. Заглушил мотор, вышел из машины и с размаху отправил розовый пакет в контейнер для бытовых отходов. Вернулся, сел за руль, захлопнул за собой дверцу.
Молчали примерно с минуту.
- Мда, - нарушил тишину Малиновский, достав из пачки сигарету и щелкнув зажигалкой. – Как говорится, «сезам, откройся, я хочу выйти». Эх… Спеть, что ли? Че ж просто так-то сидеть. Что-нибудь из невинного детства… А, вот это... Ты, да я, да мы с тобо-ой. Ты, да я, да мы с тобо-ой. Здорово, когда на свете есть друзья-а-а… Ой, какой я испорченный. Ну до чего же испорченный! Вот спел сейчас и подумал – а что если слово «свете» тут имеется в виду с большой буквы?.. «Здорово, когда на Свете есть друзья…» Совсем иной смысл получается! И в других песнях тоже. «Хорошо живет на Свете Винни-Пух…». «Когда поймешь умом, что ты один на Свете…». Или вот еще…
- Ромк, - оборвал его Андрей. – Ну, хватит.
- Петь хватит?
- Обижаться хватит.
- А я не обижаюсь, - Роман курил нервно, короткими затяжками, стряхивая щелчком пепел в полуоткрытое окно. – Я привык. Ты уже не первый раз из меня идиота делаешь. Привез черти куда. Показательные выступления устроил с публичным выбросом на помойку моих трудов…
- Я ведь тебе сказал, что именно так и поступлю, - Жданов пожал плечами. – Чего ж ты удивляешься? Просто не успел вчера.
- Так зачем же ты Катеньку-то на свидание потащил?! – повысил голос Малиновский. – Тоже уверял, что ни за что и никогда! Палыч, у тебя семь пятниц на неделе! Нет, все сто! Я не успеваю переключаться!
- Ну, вот сейчас и поговорим по душам.
- Здесь, что ли?
- Почему бы нет. Далеко от Зималетто. Так спокойнее.
- Ага, миленький грязненький дворик совдеповских времен, окно с видом на мусорный бак, в котором бесславно похоронено мое творчество… - криво ухмыльнулся Ромка. - Нет уж. Поехали в бар. Тут есть неподалеку. Выпить хочется смертельно…

* * *

…Не помнила, как добралась до автобусной остановки. Обошлось без происшествий – о бордюры не запиналась, в цветах светофора ориентировалась, под машину не угодила, хотя летела так, словно гналась за ней сама Смерть, размахивая над головой косой.
В салоне автобуса поплохело до потемнения в глазах. К счастью, было немноголюдно – утренний час пик позади, обеденный еще не наступил. Нашлось свободное местечко у окна, и Катя прижалась лицом к прохладному стеклу, чтобы хоть немного остудить пылающую щеку. Собственное состояние пугало – осознавала, что с ней творится что-то очень и очень нехорошее. Голову сковало болевым обручем, перестук-перезвон в ушах, буханье у горла, всё то же затрудненное дыхание, хотя старалась вобрать в себя морозного воздуха как можно больше…
…Запретила себе думать о чем-то, чтобы сохранить силы. Чтобы смочь добраться до дома. Домой, домой. И без всяких мыслей… Повторяла какую-то дурацкую скороговорку, невесть откуда всплывшую в памяти: «Сшит колпак, да не по-колпаковски… Надо его переколпаковать… Кто колпак переколпакует… Тому полколпака гороху…» Сначала про себя повторяла и не заметила, как начала вслух, шепотом, едва шевеля онемевшими губами. Старушка на соседнем сиденье косилась на нее с подозрением – наверно, сочла за наркоманку. Или за юродивую…

Во дворе дома под грибком распивала пиво компашка с Витьком во главе. Кто-то бросил Кате в спину что-то насмешливо-язвительное – ее не зацепило абсолютно, вообще не дошло до сознания. «Сшит колпак… да не по-колпаковски… Надо его… пе-ре-кол-па-ко-вать…»
…Набрала код на дверях с третьей попытки, по лестнице ползла с трудом, как бабка девяностолетняя, стискивая перила до побелевших костяшек.
…Ну, вот. Она дома. Захлопнулась дверь, наконец-то отрезав ее от внешнего мира.
Катя кое-как выпуталась из пальто, бросила его вместе с шарфом на тумбочку, сапоги – долой (чертовы «молнии» поддались не сразу). Прислушалась. Тишина. И сдобные ароматы по квартире не бродят. Значит, родители еще не вернулись. Слава Богу…

Колька восседал в Катиной комнате за компьютером, зажав уши наушниками (оттого и не слышал хлопнувшей двери), и, покачиваясь в такт музыке и негромко подсвистывая, увлеченно впечатывал цифры в таблицу. Глаз на затылке у него не было, конечно, но, видно, почувствовал что-то… какую-то волну – то ли боли, то ли отчаяния, то ли того и другого одновременно. Обернулся, содрал с головы наушники, перепугался:
- Пушкарева… Ты чего?.. Что случилось?!
Она не ответила – стояла в дверях и смотрела пустым взглядом на тахту, застеленную стареньким пестрым пледом. Сверху – книжка Остера. «Вредные советы». На обложке – вихрастый мальчишка, корчащий ехидную рожицу…
- Кать… - Зорькин растерянно поднялся и стал приближаться к ней, очень медленно, с опаской, словно подруга с ног до головы была начинена взрывчаткой, коснись – и пространство разорвется, к чертям, в клочья. – Скажи хоть что-нибудь… а? А то мне страшно. Прибежала среди бела дня. Лицо как у покойницы. Ты… чего на меня не смотришь?.. Ты… куда вообще смотришь?.. Пушкарева…
Она будто во сне или полуобмороке отвела взгляд от книжки. Произнесла глухо и отрешенно:
- Бейте палками лягушек. Это очень интересно.
- О господи… - пробормотал с ужасом Николай.
- Отрывайте крылья мухам. Пусть побегают пешком, - Катин голос изменил интонацию, ожил, задрожал.
- Ты что несешь, а?..
- Тренируйтесь ежедневно – и наступит день счастливый! – слова смешались с рыданьем, и Зорькин едва успел подхватить ее, обваливающуюся на пол.
- Кать, Кать… - невольно оказавшись вместе с нею на полу из-за «обвала», Коля, не давая подруге ни распластаться на ковре, ни сжаться в комок, попытался развернуть ее к себе лицом. – Ну, всё, всё, тихо. Всё! Ну, всё!
- Вас в какое-нибудь царство… примут главным палачом… – она бессильно уткнулась нестерпимо горящей щекой в видавший виды коричневый джемперок Зорькина и тонула, тонула...

* * *

- Ты теперь трезвость за рулем соблюдаешь? – усмехнулся Роман, цедя виски и с иронией наблюдая за тем, как Жданов пьет воду без газа. – Совсем пай-мальчиком стал. Может, ты отныне и больше сорока кэмэ в час не ездишь? Эх… Где наши былые шумахерские заезды и веселый свист ветра в ушах?..
- В смысле – где твои семнадцать лет? – Андрей подмигнул ему и сделал еще глоток воды. – Так на Большом Каретном, Малина. Ты вообще, когда бреешься, в зеркало на себя внимательно смотришь?
- А что такое? – не понял Малиновский. – Что у меня не так с лицом?
- Да всё так, - заверил, пряча улыбку, Жданов. – Красавец! Ну, морщинки мелкие кое-где. Ну, кое-какие следы чрезмерных возлияний и недосыпа. Ну, пара-тройка седых волосков…
- Палыч… - Рома захихикал и показательно захрустел кусочком льда из бокала, демонстрируя крепость и великолепие зубов. – До меня дошло. Ты мне «намякиваешь», что пора бы мне остепениться. Начать серьезнее относиться к жизни. Вспомнить девять заповедей и устав комсомольской организации заодно – там тоже было много полезного… Ой, цирк! – Малиновский похохатывал, перемалывая челюстями лед. – Меня тута воспитывают, оказывается! Наставляют на путь истинный! А всё потому, что мой непредсказуемый друг в детстве мало участвовал в тимуровском движении и теперь решил восполнить этот пробел! Защищать сирых и убогих! Переводить их через дорогу за ручку! Никому не давать в обиду! Как завещал великий Ленин. Как учит нас коммунистическая партия...
Жданов на сарказм не отреагировал – спокойно пил воду и ел бутерброд с сыром и салями. Дожевав, мирно произнес:
- Ром, это была просто реплика. Так, в порядке абстрактных размышлизмов. А по существу вот что. Виски я не пью не из-за страха перед гибэдэдэшниками, а потому что мне предстоит сегодня серьезный разговор. Хочу сохранить ясность сознания.
- Оу, - поскучнел Роман и преувеличенно скорбно вздохнул, вертя в руках опустевший бокал. – Звучит устрашающе. Догадываюсь, что разговор это будет не со мной, о вчерашнем матче «Челси» - «Арсенал». И не с Кирой, о предстоящей свадьбе. Ох… Закажу-ка я себе еще порцайку старого доброго вискаря...
- Обойдешься, - Андрей нахмурился. – Давай к делу. Оно обстоит так. Я поговорю с Катей и вызову в Зималетто Зорькина. Вместе с документами по «Ника-моде». Мы всё обсудим как на духу. Посмотрим, в конце концов, на данного фигуранта. Я верю Кате и убежден, что все недоразумения после этой беседы будут разрешены.
- А еще ты веришь в жизнь на Марсе, в то, что «Импаза» из жалкого импотента сделает мачо мощностью восемнадцать коитусов за ночь и что молоко «Домик в деревне» на самом деле деревенское, натуральное, выдоенное из коровьей сиськи прямо в тетрапак! – Малиновский изобразил широченную улыбку (глаза при этом оставались обиженными, и что-то непримиримое в них проблескивало) и картинно поаплодировал. – Браво! Мое почтение утопистам земли русской!
- Ром, а ты нормально разговаривать способен? – рассердился Жданов. – Напрямую, без метафор и словесных извращений?
- Ага. Напрямую, - кивнул Роман с непроницаемым лицом. – А хорошая идея. Скажу напрямую. Только, боюсь, тебе это еще меньше понравится, - он отставил бокал, облокотился на столик, придвинувшись тем самым почти вплотную к другу, и отчетливо произнес: - Да ты чокнулся, Жданов. Ты больной на всю голову. Это полный маразм – то, что ты сейчас несешь. Даже если вероятность того, что Зорькин – честный, наивный парень с мозгами финансового гения и душой бессребреника, составляет пятьдесят процентов… ты готов наплевать на оставшиеся пятьдесят и вот так по-идиотски раскрыть карты? Подставить себя, меня, своих родителей, компанию, состояние двух семей сразу… Да даже если есть один процент! – теперь Малиновский почти кричал (благо музыка играла достаточно громко). – Всего один процент, что мы имеем дело с хитрым негодяем, желающим нагреть на нас руки, ты не имеешь права рисковать! Слишком много стоит на кону! Время сейчас такое! Мошенничают, разоряют, стирают в порошок, затевают аферы за куда меньшие деньги! А тут… Такая компания! С такими активами! Блин… Единственное верное решение – продолжать играть втемную! Держать Катю в состоянии неги и блаженства! Чтобы одним глазом она, млея, глядела на тебя, а другим – в монитор, на котором… страничка с нужным нам отчетом! И не говори мне, что я циник и мерзавец. Я сам знаю! Я буду только рад оказаться неправым, если выяснится, что инкогнито ЗорькИн – ангел небесный. Можешь начистить мне рожу самолично, если это будет так, - возражать не стану! Только потом. После вызволения Зималетто из силков! Да пойми же ты!.. Твоя попытка вызвать этого непонятного для нас типа на доверительную беседу даст ему в руки козырного туза – он поймет, что мы испугались и занервничали. А значит, можно уже делать ход конем! Шах и мат – в два хода! Ты не подумал, что он медлит с решительными действиями только по одной причине – не знает, что Катенька, влюбленная в тебя без памяти, пляшет – ПОКА – под твою дуду?! Не знает, что мы его подозреваем!

Андрей не перебивал – слушал друга с каким-то усталым сожалением во взгляде. Когда Ромка выпустил пар и, злющий и раскрасневшийся, откинулся на спинку стула, Жданов мирно и задумчиво, со смешинками в голосе произнес:
- А знаешь, каким я этого Зорькина себе представляю? Таким… невысоким, щуплым. Непременно в очках. Немного наивным, не от мира сего.
- Палыч… - изумился Малиновский. – Это с чего это вдруг на тебя такое озарение-то снизошло, а? Он к тебе во сне явился?
- Умным и нелепым одновременно, - продолжил Жданов, проигнорировав вопрос. – В свитерке с вытянутыми локтями…
- Прям портрет Пушкаревой, - мрачно усмехнулся Роман. – Ох, Палыч… Одно могу сказать – более неудобного момента, чтобы превращаться тебе в сентиментального мечтателя с бредовыми идеями о чистоте помыслов и наивности ЗорькИна, который УЖЕ прибрал к рукам твои миллионы… просто представить себе нельзя. На тебя кто-то порчу навел, не иначе. Может, Амура? По просьбе Катюшки. А? Чтобы ты вот так, в минуту, взял и послал к чертям мой беспроигрышный план – ну, тут без темных сил точно не обойтись… Стоп…

Пришедшая Ромке в голову мысль заставила его выпрямиться на стуле и уставиться на Жданова, как на заковыристый «рекбус, кроксворд».
- Стоп, - повторил Малиновский. – Стоп, стоп, стоп, стоп. Палыч. Я ж главного так и не понял. Если ты отказался от плана – какого… гхм… лешего ты Пушкареву на свидание-то потащил?
- Мне так захотелось, - Андрей взгляда не отвел, но всем своим видом давал понять, что разглагольствовать на эту тему в подробностях не намерен.
Роман, однако, был с этим не согласен. Вытаращив глаза, он продолжал изучать друга, словно тот превратился в толстого кучерявого негра, отчего-то разговаривающего ждановским голосом.
- Палыч… Ты меня совсем-то с ума не своди. Я в психушку не желаю… Ты хочешь сказать, что сам… добровольно… без плана… без надобности… ПРОСТО ТАК… с Пушкаревой… Мама родная… Ты… сколько выпил перед этим, а?.. Или ты… это… моделек на показе в гримерке перещупал, перевозбудился… И что, ни одна потом не дала? И пришлось… как это в песне-то?.. «Что было, то и полюбила»?..
- Попридержи язык, - взгляд Жданова был тяжелым, глаза – черными, без блеска, чуть сощуренными. – Я не был на показе и не пил. Я был с Катей, потому что мне хотелось быть с Катей. И давай закроем эту тему немедленно, пока я еще сдерживаюсь.

…Малиновскому сделалось худо. Его бедная голова не вмещала в себя услышанного.
- Андрюха… - пробормотал он. – Это даже не порча… Это приворот. Черный приворот! Точно. Это проделки Амуры. Я всё понял!..
- Ты меня плохо расслышал? – Андрей поднялся, положив на стол деньги за напитки. – Тема закрыта. На сегодняшний день у нас совсем другая тема: Николай Зорькин – Екатерина Пушкарева – Зималетто – «Ника-мода». Кстати, тебя от разговора я могу избавить – разбирайся с поставщиками, копайся в документах. А то ты, кажется, перенервничал слишком.
Роман сидел и моргал. Пытался усвоить то, что никак не желало усваиваться. Но последние слова Жданова до него всё-таки дошли.
- Нет уж, - буркнул он угрюмо. – Наедине с господами - владельцами «Ника-моды» я тебя одного не оставлю. И не мечтай! Ты ж с башкой раздружился окончательно – за тобой бдить надо! И вообще… Ты меня не убедил. Я с твоим решением не согласен!
- А у тебя выбора нету, - спокойно отозвался Жданов. – При счете «один – один» верх берет тот, кто выше по должности, то есть я, твой непосредственный начальник.
- Вот и поглядим, непосредственный начальник, кто из нас окажется прав, - парировал с вызовом Малиновский.
- Поглядим, поглядим. Хватит рассиживаться – поехали, - распорядился Андрей. - Катя наверняка уже на своем рабочем месте.

* * *

- …Вот и всё, Колька… Вот и всё… И я убежала. Я неслась, как… да на меня люди оборачивались. Как дура какая-то одержимая. Воздуха совсем не хватало. Бабушка одна в автобусе… всё косилась. Я там бормотала что-то… я не помню…
…Катя закончила свой скорбный рассказ. Говорила с перерывами, с остановками на добор сил, с градом слез (прорвалась черная лава теперь уже рокочущим и всё сметающим на пути водопадом), подвывала, как раненый дробью беспомощный лисенок. Они так и сидели на полу. Зорькин всё обнимал сжавшийся комок – бедовую Катьку, машинально укачивал ее, как мать – расхныкавшееся дитя. А «дитя» дрожало, полыхало лицом и плакало, плакало…
…Николай был потрясен. Совершенно не находил слов. Лепетал что-то в утешение – и тут же спотыкался, сконфуженно умолкал, ожесточенно протирал пальцами очки.
- Кать, ну… Ты как-то… это… успокойся, а…
- Коля, ты не понимаешь…
- Да понимаю я всё, понимаю!
- Нет… - она ухватилась за его джемпер, как за единственное, за что вообще можно было ухватиться – ведь соломинки больше не существовало. – Не понимаешь… Это очень страшно… Я сначала умерла, прочитав инструкцию… Потом - воскресла… Поверила… И опять умерла. Это теперь… без реанимации, Коль... Дважды – не возвращаются. Это всё…
- Да хватит! – всё клокотало в Зорькине и заставляло остервенело кричать, вот так жалко и по-ребячески бросая вызов несправедливости. – Какое, на хрен, «всё»! Кукиш им с мякишем, подонкам! Чтобы из-за сволочей этих… Да не дождутся! Кать!.. Черт… Не надо было тебе вчера… с ним… Надо было мне всё сразу рассказать! Как ты могла С НИМ… после… после…
- Смогла! – отчаянно прорыдала она. – Представляешь! Смогла!.. Поверила! Вот такая идиотка! Опять поверила! Что НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ! Оказывается, возможно! Всё возможно, когда речь идет о ТАКИХ деньгах! Вопрос в количестве денег, Коля! Он… - новое короткое и мучительное Катино удушье, кое-как справилась. – Он… гениальный актер! А может, всё еще проще! Может… под кокаином был! Или под героином! Это покруче, чем виски! Это – гарант успеха! Бедный… ха-ха-ха… бедненький…

…Водопад слез сменился истерическим смехом, стремительно перерастающим в хохот.
- Колька… ха-ха-ха… представляешь… ха-ха-ха… ему всё больше дозы требовалось, чтобы со мной… ха-ха… Алкоголь уже не помогал… ха-ха… Пришлось перейти на героин… Но чего не сделаешь… ха-ха… ради такого дела… К со… со… со… совету директоров стал бы за… за… законченным наркоманом… Но это лучше… ха-ха… чем потерять компанию…

…Что-то испуганно орал ей в ответ Зорькин, тряс ее, дул в лицо – Катя уже ничего не слышала и воспринимала. Не соображала – плачет она, смеется или кричит на одной ноте. Вырвавшаяся из нее черная лава накрыла ее с головой.
…Опять ее встряхивали, били по щекам – уже вроде как не Колька… Руки морщинистые… Отец?.. Чьи-то возгласы… Мама?..
- Скорую! Быстро! – да, это папа…
- Катя, Катенька, господи! – мама плачет…
«Не плачь, мамочка», - хотела сказать Катя. Но она уже ничегошеньки не могла, распластанная под черной бурлящей лавой. Вертелось в воспаленной голове какое-то бешеное, лопающееся и взрывающееся на ходу адово колесо из обрывочных, хаотичных фраз: «Бейте палками лягушек… Я хочу провести этот вечер только с тобой… Сшит колпак, да не по-колпаковски… Мне тоже нужно кое-что важное тебе сказать… Отрывайте крылья мухам… Я сумасшедший сейчас, Кать… Надо его пе-ре-кол-па-ко-вать…»

…Белый рукав медицинского халата, укол в вену, тишина и темнота.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #6 : Июль 14, 2017, 01:06:33 »

7

- Ну что? – Малиновский заглянул в кабинет президента. – Всё еще не появилась?
- Нет, - нахмурившись, ответил Жданов, вертя в руках шариковую ручку.
- Ни фига се, - Роман присвистнул. – Не, я, конечно, понимаю…
- Иди сюда и закрой дверь! – рыкнул на него Андрей. – Опять начинается – по секрету всему свету!
- Пардон, - Ромка проворно юркнул в дверь, плотно прикрыл ее, воссел на подоконник и начал развивать мысль заново: – Я, конечно, понимаю – после… гхм… ну, понятно, чего… очень хочется поспать подольше. Но время-то к обеду. Палыч, ты чего такого с нашей ответственной и пунктуальной Катюшкой сотворил, а? 
- Заткнись!
- У тебя в последнее время на все мои вопросы ответ один – «заткнись», - проворчал, насупившись, Малиновский. – Прямо на глазах иссякает словарный запас... Ну и что мы будем делать? Сидеть и ждать у моря погоды? Так и до банкротства досидеть можно. Будем с постными минами, сложа ручки, ожидать Катеньку и ее… эээ… ПАРТНЕРА, а они, может, уже в самолете, летят на Канары… вместе с нашими денежками… О, как я могу такое предполагать! – Рома, картинно прикрыл голову руками, словно ожидал удара. – Это же кощунство! Святотатство! Чтобы Катенька! Вот так подло и коварно поступила! Да ни в жизнь! Ату меня! Только, плиз, не по голове!
Жданов на кривлянья друга никак не отреагировал. Похоже, вообще не понял, о чем тот бубнит. Он был рассеян, встревожен, что-то очень сильно не давало ему покоя. Смотрел то на телефон, то в окно, то на часы, то – бессмысленно – в монитор, то на лежащую перед ним стопку бумаг… Наконец, взгляд вернулся к телефону, и Андрей решительно снял трубку.
- Вот это правильно, - одобрил Роман. – Пора разбудить спящую царевну. Если, конечно, она спит не на плече у своего… эээ… КОЛЛЕГИ… в креслице самолета, летящего на Канары.
…До Андрея опять не дошли его слова. Он напряженно слушал гудки. Один. Второй. Третий…

* * *

- …Были ли в последнее время сильные стрессы, неприятности, шоковые ситуации? Такие срывы на пустом месте не возникают, они всегда – следствие определенных событий, эмоциональных потрясений.
Седовласый худощавый врач, задавая вопросы, строго поглядывал на Пушкаревых-старших, словно учитель – на провинившихся школьников. Впрочем, наверняка это была просто манера так говорить – пытливо кидая взгляды из-под густых бровей.
- Да вроде нет, - Валерий Сергеевич растерянно сжимал и разжимал подрагивающие ладони, оборачивался на жену, но та смотрела только на спящую Катю, укрытую пледом, и была белой, как мел. – Лен… Ты что-нибудь знаешь?
- Нет… - Елена Александровна ответила еле слышно – всё прислушивалась к слабенькому дыханию дочери. – Я не знаю… Всё было как всегда… Вроде …
- Вроде, - вздохнув и понимающе кивнув, повторил доктор, собирая свой чемоданчик. – Ну что ж, обычное, к сожалению, дело – родители понятия не имеют, что происходит с их детьми.
…Зорькин стоял в дверях ни жив ни мертв. Он прекрасно понимал, что очередь сейчас дойдет до него. Так оно и произошло. Тяжелый взор Пушкарева переместился на серое от испуга и треволнений лицо финансового директора «Ника-моды», больше напоминающего сейчас крохотного хорька в стойке, поджавшего лапки к брюшку и тревожно улавливающего признаки приближения хищника.
- Ну что, заговорщик? – с угрозой произнес Валерий Сергеевич. – Опять будешь говорить, что ты не в курсе, ни сном ни духом, ни ухом ни рылом, и вообще – просто мимо проходил? При тебе с Катериной приступ случился!
- Я… дядь Валер, я… честное слово…
- Не юли, Николай! – Пушкарев был настроен решительно. – Почему она не на работе в такой час? Что тут у вас стряслось?
- Валер… - Елена Александровна укоризненно показала глазами на доктора – мол, не время сейчас для допросов.
В прихожей зазвонил телефон. Никогда Коля еще не был так благодарен Елене Санне и не радовался самому обычному треньканью старого телефонного аппарата.
- Я возьму! Не беспокойтесь! – поспешно объявил он и пулей вылетел из Катиной комнаты.
Черт… Хоть какая-то передышка. Ему надо сообразить, что говорить Пушкаревым. Не правду же, в конце-то концов. От такой правды в квартире еще двое лежачих больных образуется…
- Алло! – голос у Зорькина охрип (переволновался) и почему-то прозвучал ниже тембром, чем обычно.
- Добрый день. Это Андрей Жданов. Катя дома?

Колька онемел. И от того, что эта мразь звонит именно в такой момент, когда Катька, бедная, мразью этой доведенная до жесточайшей истерики, съежилась под пледом в своем подневольном сне. И от голоса этой мрази – красивого, сочного, обволакивающего. Хорошо таким голосом наивным дурочкам лапшу на уши вешать…
Николай, не раздумывая, швырнул трубку на рычаг. Это был порыв – мгновенный и горячий. Двигало им одно – оголтелое желание немедленно избавиться. От голоса, от дыхания, от самого факта, что на том конце провода – бездушное чудовище, чуть не угробившее Катьку. Которая его, чудовище это, спасала, ночей не спала. Любила… Черт. Комок в горле…
Телефон, конечно, тут же зазвонил снова.
«Ах ты сволочь… Об отчете вспомнил?.. Забеспокоился?.. Как скажу тебе сейчас всё, что думаю… не цензуря выражений…»
«Нет, не время, - тут же остановил сам себя. - Потом с тобой разберусь».
Зорькин выдрал из гнезда розетку и обессилено присел на тумбочку.
Что говорить Катькиным родителям – вот насущный вопрос.
Нужна версия.
Такая, чтоб одновременно и правдоподобная, и не слишком огорчительная. Задачка, однако…
Может, с работой связать?
Неприятности, мол?..
Катька на работе своей сдвинутая, всё близко к сердцу принимает, и предкам это известно…

…Что это там пиликает, под тумбочкой? Ага, сумка Пушкаревой там валяется. А в ней – мобильник.
Ну, так и есть. «Андрей Жданов» - черные буквы на сером экранчике.
«Попаникуй, попаникуй, тебе полезно», - с мрачным удовлетворением подумал Колька, с силой надавив на кнопку отбоя. Телефон издал прощальную трель-всхлипывание, и экран погас.
«Спи спокойно, дорогой товарищ».
Николай бросил телефон обратно в сумку и потрусил в Катину комнату. 

- …а также постепенное накопление негатива могло привести к такой реакции. Как критическая масса, понимаете? – врач терпеливо отвечал на тревожные расспросы Пушкаревых. – Возможно, она длительное время уставала, недосыпала, нервничала много…
- Верно! – ухватился за последнюю фразу Валерий Сергеевич. – Работала как каторжная, по двадцать часов в сутки. Сколько раз я ей говорил – нельзя так себя изводить! Это ж неслыханно – производственные совещания по ночам!
- Катенька очень ответственная, - вздохнув, добавила Елена Александровна. – Всю себя делу отдавала, переживала…
- Ну, а чего ж вы тогда хотите, - развел руками доктор. – Человек не может существовать в постоянном стрессе, рано или поздно это дает о себе знать. Ей, конечно, необходимо пройти полное обследование. Только я вам и так скажу, исходя из тридцатилетнего опыта, - ОНФО налицо.
- Оэн… что? – испуганно переспросила Елена Александровна.
- ОНФО – общее нарушение функций организма, - пояснил врач. – Разладилась система, расшаталась, поскольку нервы – это основа основ всего. От себя могу посоветовать… Если вам важно здоровье дочери – оградите ее от любого негатива. Работу – оставить на время. В идеале – сменить обстановку. А самый лучший вариант – санаторий. Правильное питание, крепкий сон, программа по оздоровлению, позитив. И никаких контактов с источниками стресса.
- Можете не сомневаться – так оно и будет. Терпел я долго – с меня довольно, - сурово пообещал Пушкарев. Сказал – как отрубил…

* * *

- Ничего не понимаю… - Жданов смотрел на телефонную трубку в своей руке и всё не мог себя заставить положить ее на рычаг, словно она, упрямица, вот-вот всё-таки оживет чьим-нибудь - чьим угодно - голосом, и объяснит, наконец, что происходит.
- Ну, что там, что? – нетерпеливо донимал его вопросами Роман.
- Да ничего! Чертовщина какая-то. Сначала ответил… вроде как отец Кати. И тут же связь оборвалась. Потом – длинные гудки.
- А мобильный?
- Недоступен.
- Уууу… - протянул Малиновский. – Плохо дело. Что-то мне версия с самолетом и Канарами уже не кажется такой фантастической. Упорхнули голубки, а папаша с ними в сговоре…
- Да хватит! – Андрей метнул на него сердитый взгляд-молнию. – Несешь… хренотень всякую! Утром я уходил от Кати – всё было в порядке!
- Так ты у нее, что ль, ночевал? – оживился Ромка. – Не хило! Предки вам неожиданно плацдарм освободили?.. Палыч… хи-хи… А может, ты у нее какой-нибудь интимный предмет своей одежды оставил, а? Папа вернулся, обнаружил – и на гауптвахту дочку засадил…
- Дурак! – взорвался, брякнув трубкой о рычаг, Жданов. – Достал уже со своим словесным поносом! Тебе заняться нечем? Вали в свой кабинет и приступай к непосредственным обязанностям! Ты тут вообще ни при чем!
- Ничего себе заявочки! – Роман перестал хихикать, набычился и демонстративно развалился в кресле, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места. – Как за тебя черную работу делать, по магазинам в поисках сувенирчиков рыскать, открытки кропать – так я при чем! Между прочим, пока ты действовал по моей схеме, всё шло расчудесным образом - Катюшка сияла, глядела на тебя как на божество и на работе была в девять нуль-нуль! А как только тебе взбрело в голову, что пора становиться честным малым и милосердным самаритянином, - началась какая-то чехарда! Катенька носа не кажет, папаша трубки швыряет…
- Да с ней могло что-то случиться – не понимаешь?! – Андрей рывком поднялся, содрал с вешалки свое пальто и устремился к двери.
- Ты куда? – опешил Малиновский.
- К Кате.

* * *

…Зорькин сидел, ссутулившись, на кухне у Пушкаревых и внимательно изучал рисунок на клеенке, словно видел его впервые в жизни, - груши, сливы, яблоки, виноград… Таким образом он спасался от пытливого взора Валерия Сергеевича, который после отбытия скорой отмалчивался, держал паузу, сидя напротив Коли. Но в воздухе висело что-то тягостное и напряженное.
- Что ж за напасть такая, - расстроенно вздыхала Елена Александровна, гремя кастрюлями. - Вот как чувствовала я, душа была не на месте… Съездили в гости, называется… Ох… Врач сказал – всё хорошо будет, просто отдохнуть Катюше надо, силы восстановить… Дай-то бог… Будешь вчерашние пирожки, Коленька? Как они тебе, кстати?
Зорькин скрипнул зубами.
А никак ему они!
Не достались!
Пирожки лопал кое-кто другой…
МАТЬ ЕГО!..
«Ох, Катька, Катька, дурочка…» 
- Вкусные пирожки, теть Лен, - пробурчал Коля. – Только сейчас не хочу, спасибо. Аппетита нету...
- Аппетит, значит, потерял, - подал голос Пушкарев (ну и сверло же остро заточенное – взгляд его!). – За подругу, выходит, переживаешь?
- Разумеется, переживаю! - Зорькин ощетинился ежом, подобрался для активной обороны. – Я что – чужой ей? С детства дружим, между прочим!
- Ну да, с детства дружите, - кивнул неспешно Валерий Сергеевич (хоть бы прекратил он долбить «глазной дрелью» так, что искры во все стороны, как от электросварки!). – С детства и шушукаетесь, и темните, и заводите тайны Мадридского двора… Ну, так и объясни мне, в конце концов, друг детства. Что конкретно спровоцировало истерику Катерины? Почему она в предобеденное время была не на работе, а дома? А?

«Соображай, финансовый директор «Ника-моды», соображай… Не ерзай на табуретке, как на раскаленных угольях или на острых гвоздях! Выручай – и себя, и Катьку!»
- Ну, вы же слышали, дядь Валер, что вам врач сказал! – запальчиво воскликнул Николай. – Перенапряжение! Стресс! Недосып! И всё такое прочее! Всё так и есть! А спровоцировало… А я скажу вам – что! Катя там… с документами напутала! То есть не напутала, а папку одну оставила дома. От усталости, дядь Валер! Ну и… Жданов… - при упоминании данной фамилии Кольку опять передернуло от омерзения, но к счастью, кажется, этого никто не заметил. – В общем, начальник ее, Жданов… ну, накричал на нее. И отправил домой за документами. Катя по дороге еще больше… это… расстроилась. Накрутила себя. Приехала – ну, вот и… случилось. Расплакалась. И понеслось…

…Выпалил Зорькин тираду – и вжал голову в плечи. Со страхом думал о том, что версия его, наспех состряпанная в смятенной голове, наверняка куцая, не выдерживает никакой критики и трещит по швам. Сейчас он получит по полной программе и будет обвинен в бессовестном вранье…
Но, к удивлению Коли, Пушкарев потемнел лицом, опустил голову и уставился на клеенку, будто тоже прежде ее никогда не видел. Груши, сливы, яблоки, виноград… И руки его с набрякшими венами неподвижно лежали на столе. 
- Жданов, значит… - непримирим и свинцов голос Валерия Сергеевича. – Накричал. Опять. На Катерину. Гхм...
- Валер… разобраться бы надо, - робко подала голос Елена Александровна. – Тут наверняка неоднозначно всё, какое-то недопонимание… М-может, недоговоренность…
- Недоговоренность, - мрачно повторил Пушкарев. – Ну да. Только меня это не волнует больше. Абсолютно. Я и так слишком долго терпел и попустительствовал этому безобразию. Вот уж воистину – «пока гром не грянет, мужик не перекрестится». В эту адову бетономешалку, гордо именующую себя «компания Зималетто», моя дочь больше не пойдет. Мне мой ребенок живым и здоровым нужен. А если и пойдет – то только завершить и передать дела, потому что Пушкаревы никогда и никому не оставались должны. Но это будет ПОСЛЕ того, как она полностью поправится.
- Валер…
- Я сто пятьдесят лет уже «Валер» - по ощущениям, - перебил он жену. – До чего дошло. До истерики. До нервного срыва. До о-эн-фэ-о. Это в двадцать четыре года!.. Так. Я звоню Виктору.
- Виктору? Зачем? – не сразу сообразила Елена Александровна, и тут же до нее дошло: - Ой, и правда. У него же… то есть у его сына…
- Вот именно. Санаторий-профилакторий высокого класса, - кивнул Пушкарев. – И как раз по невропатологии. Загород, свежий воздух. То, что надо.
Валерий Сергеевич встал и решительно вышел в прихожую. Вскоре оттуда прозвучало его сердитое:
- Ну, а розетку-то из гнезда кто выдернул?..
- Я… - пробормотал Коля. – Случайно. О шнур запнулся…

* * *

Андрей стоял перед черной захлопнутой дверью Катиного подъезда. Кода он не знал. И как назло – не выходил никто и не входил.
Мобильник Кати по-прежнему недоступен. По городскому номеру – короткие гудки. Занято. Значит, кто-то в квартире определенно есть. И этот «кто-то» - кто бы он ни был – обязательно вскоре объяснит, что, черт возьми, происходит.
Жданов отошел от двери и сел на скамейку. Всё равно рано или поздно кто-то выйдет из подъезда или войдет в него. Да и телефон – не вечно же будет занят…
…Меж тем поднялась легкая колючая метель, с хмурых небес сыпала мелкая крупка. Пачка из-под сигарет на асфальте намокла, скукожилась. Кто-то явно метил в урну, да попал мимо цели…
…Сыро, промозгло, неуютно. И страшно.
Природа этого страха – куда глубже, чем недоумение из-за отсутствия Кати на рабочем месте и странного поведения телефонных аппаратов. Из тугого, раскаленного клубка эмоций, связанных со вчерашним вечером и ночью, явственно отделилась нить тревоги – вернее, уже не нить, а очень крепкий жгут. Он стягивал – и голову, и шею, и сердце. Мешал дышать свободно… 
… А может, ничего фатального и не происходит и зря он себя накручивает?.. Может, они банально разминулись? Ну, опоздала, проспала – бывает. Он тут торчит, как идиот, а она – в автобусе, на пути в Зималетто…
Почему же в таком случае не позвонила? Почему недоступен телефон?..

Андрей поднял голову, поискал Катино окно на четвертом этаже… Вон то, кажется. С бежевыми шторками, сейчас плотно задернутыми.
«Кать… ты там?»
«Или нет там тебя?»
«Где ты, Катя?..»
…Всё смотрел на эти шторки, словно хотел разглядеть сквозь них маленькую комнатку, стол, шкаф… тахту.
Получался резкий контраст температур: снаружи ветер, холод, ледяные крупинки, бьющие в лицо; внутри - колобродят по венам горячие до вскипания, обезумевшие родники.
…Воспоминания. Ошеломительные. Жгучие.
…Их вчерашняя близость началась сокрушительно и безудержно, под шквалистым порывом – когда все слова оборвались внезапно, на полуслове-полувздохе-полустоне. На недоговоренности, недопонятости, когда, казалось, напрашивалось что-то сказать, объяснить – и не получилось, захлестнуло. Картинки, зафиксированные памятью, – размытые и дрожащие, нечеткие, расплывшиеся, как при падении в обморок. Катя что-то лепетала… про «поговорить»… Потом, задохнувшись, - что-то очень забавное и правильное… типа… надо достать простыню, застелить…
…А он просто улыбался и целовал оголтело, пока она не сдалась, не забыла окончательно… про «правильность»… Пока не рухнули, срывая друг с друга одежду…
…Остается изумиться – как выдержало такой темп сердце. Удивительно.
…Длительные острые судороги. Тут же – горячие Катины слезы. В частичном неадеквате, более-менее вернув контроль над парализованными лихорадкой речевыми центрами, он спрашивал у нее, выпытывал, вымаливал, зацеловывая, – что же все-таки случилось, что не так?..
…Она молчала, вздрагивала. Прижималась. Шептала обессиленно: «Люблю тебя…»
Больше ничего. 
…Потом стелили-таки постель – простыню, одеяло, подушки укладывали, чин-чином, как полагается. Перешучивались, смеялись, подтрунивали друг над другом. У Кати – улыбка сквозь слезы, она и смеялась – как плакала... Собирали и складывали на стул трико, брюки, рубашки… и прочее. 
«Андрей… ты не уйдешь?» - «Нет». – «А как же…». – «Нет никакого «как же».
…Улеглись «ложечками» - изгибинка к изгибинке. Катя всё всхлипывала, прерывисто вздыхала. Он целовал ее теплый затылок с мягкими волосками. Целовал, пока не уснул…
…Жарко. Жарко посередь промозглого этого холода и немилосердной вьюги, набирающей силу, избивающей хлесткими крупинками лицо.

- Андрей Палыч?..
…Жданов очнулся, выплыл из блаженного бурлящего моря. Над лавочкой, где он сидел и плавился от воспоминаний, возвышался в черном драповом пальто с поднятым воротником Валерий Сергеевич Пушкарев.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #7 : Июль 14, 2017, 10:04:33 »

 8

…Вроде недавно виделись они – всего ничего прошло. А изменился Катин отец. Постарел. Или нехорошо себя чувствует? Складки на лице стали резче, глубже. Да и цвет… прямо как это серое мрачное небо.
- Добрый день, - неуверенно произнес Жданов, мучимый набравшей силу тревогой – уж слишком тяжел и отчужден взгляд Пушкарева.
- Пусть будет добрым, - кивнул тот.
Какая странная формулировка…
- Я насчет Кати… Ее нет на работе, телефон не отвечает…
- Она заболела.
Буднично прозвучало, сдержанно – а сердце сделало кульбит и сжалось в камень.
- Простудилась? – голос Андрея охрип.
Валерий Сергеевич медлил с ответом. Всё смотрел. Пристально так. Как портрет набрасывал. Неожиданно спросил:
- Не подвезете до аптеки? Тут недалеко. Я машину в гараж загнал. А у меня нога…
…Что оставалось ответить?..
- Конечно.
Садясь за руль, Жданов оглянулся на черную дверь подъезда, за которой – Катя. Но ведь он еще вернется сюда?.. После аптеки?.. Ему ведь позволят?.. Навестить…

…Едва отъехали, Пушкарев произнес:
- Ну, вот что я вам скажу, Андрей Палыч. Коротенько так. Поскольку вы взрослый человек и не мой сын, чтоб мне вас воспитывать. Примите как факт. Катя на больничном. Думаю, на длительном. Когда поправится – я сделаю всё, чтобы она больше не работала у вас.
…Последняя фраза, жуткая по своей сути, закрепилась где-то на периферии сознания, а в центре – болевое, пульсирующее: «Катя на больничном. Думаю, на длительном».
- Что с ней? – почти выкрикнул Жданов.
- Она устала.
- Это заболевание такое?!
- Умерьте тон, - спокойно посоветовал военный в отставке. – Налево поверните, пожалуйста.
- Простите, - выдохнул Андрей, крутанув руль. – Просто я не понимаю…
- Я объясню. У Кати О-эН-Фэ-О, - четко разделил Валерий Сергеевич аббревиатуру на слоги.
…Страх – невыносимый уже. Разрывающий. Словно непонятные эти буквы расшифровываются как-то совсем уж фатально: Одна… Навеки… Фальшь… Обман… Словно всё задуманное и частично исполненное по «плану соблазнения» каким-то образом выплыло наружу и стало известно всем – Кате, ее родным… вон той бабульке с авоськой, плетущейся по тротуару… вон тем девчонкам в ярких куртках, шепчущимся и хихикающим… вон тому парню, спешащему куда-то и затягивающемуся сигаретным дымом на бегу… всему миру, всей планете…
- Как вы сказали… - голос едва слушался Жданова. – О-эН…
- Остановите машину, вот и аптека, - попросил Пушкарев. – ОНФО – общее нарушение функций организма.
…Слишком резко нажал на педаль тормоза – джип встал как вкопанный, обоих тряхануло.

Общее. Нарушение. Функций. Организма.
Никогда Андрей не слышал о таком диагнозе.
Какая-то размытая формулировка. Что она означает?
Он так и спросил:
- Что это значит?
Опять резковато у него получилось. Не справлялся с эмоциями, с паникой.
- Если вас интересует медицинская расшифровка, - помолчав, отозвался Валерий Сергеевич, - то вы можете легко найти информацию в справочниках и Интернете. Я в этом не силен. Я понял одно – моя дочь надорвалась на своей работе. Говоря простым языком – эта работа ее уконтропопила. Ей необходим отдых. От всего и от всех. И прежде всего – от вас. Вы уж извините меня за прямоту. Но ненормированный рабочий график и постоянные стрессы – следствие именно вашего руководства. Я не собираюсь вас учить, как надо обращаться с подчиненными начальнику, вы это сами для себя решайте – ваше право. А мое право – оградить от такого обращения Катерину.
- Валерий Сергеевич, вы же не всё знаете…
- Мне достаточно того, что Я ЗНАЮ, - перебил тот жестко и решительно. – Этих ЗНАНИЙ мне хватило на то, чтобы принять решение.
- И Катя… с таким вашим решением согласна? – Жданов отказывался верить услышанному.
Пушкарев устремил на него взгляд – не обвиняющий, а печальный.
- Катя пока не может ничего – ни соглашаться, ни возражать, - с горечью произнес он. – Слишком измучена. И к вопросу о ее работе мы вернемся только после того, как она полностью восстановится. Только это меня сейчас интересует. Врач сказал, что прежде всего необходимо оградить ее от источников стресса. Этот источник – вы. Поэтому, надеюсь, не долгдолго объяснять вам, что ни навещать Катерину, ни звонить ей до поры до времени не следует. Если, конечно, вас хоть как-то заботит ее здоровье. Хоть как-то и оно ценно. А не только та тонна работы, которую она проворачивала для вас без нормального отдыха и сна. Спасибо, что подвезли, и всего хорошего.
- Я подожду вас… Я подвезу обратно…
- Не нужно. Пешком ходить тоже полезно.

…Вот и всё. Хлопнул дверцей и ушел. Исчерпывающе так хлопнул. Сразу ясно – сиди не сиди, ничего не высидишь.
И все-таки Жданов сидел как пень, не заводя мотора, огорошенный и оцепеневший. Смотрел на двери аптеки, за которыми скрылся грустный бывший вояка. Минут через десять тот появился с пакетиком в руке. Скользнул равнодушным взглядом по черному джипу и пошел по тротуару. Мимо…
Андрей очнулся, выскочил из машины – как вытолкнуло что-то. Окликнул:
- Валерий Сергеевич!..
Пушкарев не оглянулся – так и брел, ссутулив плечи. Только руку приподнял и резко выбросил назад. Как баррикаду воздвиг за собой жестом этим…

* * *

…Горло пересохло от жажды. Язык и нёбо – как резиновые. Хочется сказать что-то, попросить… простонать… а не получается – совсем нет сил.
- Катенька, хочешь пить?
…С третьей попытки глаза открылись и узрели протянутую ей кружку. Морс. Клюквенный. Любимый.
…Конечно, это мамочка. Кто же еще умеет так угадывать ее желания и потребности?
- Спасибо, - сделав несколько жадных глотков, прошептала Катя. – Мам, что со мной?..
- Ничего страшного, ничего, - поспешно заверила Елена Александровна. – Ты просто очень устала. Отдохнешь – и всё наладится. Не думай ни о чем плохом и не вспоминай. Лежи, лежи, не поднимайся… Или, может, проголодалась? Я суп сварила рыбный…
- Потом, - Катя всё же приподнялась, но не для того, чтобы встать, а чтобы переместиться на сто восемьдесят градусов и прижаться головой к маминым коленям, утонуть в родном тепле.
Тут же добрые руки легли на ее волосы, стали тихонько поглаживать. И голос мамы зазвучал журчащим ручейком, словно баюкала она совсем малое, неразумное дитя:
- Всё будет хорошо, Катюша. Правда-правда. Всё образуется и наладится. Что бы там ни было… это ли горе?.. Мы живы, мы вместе. Весна вон скоро. Лето потом, теплынь… В Крым можем поехать. А пожелаешь – так в Турцию… а?.. У меня подруга… в туристическом агентстве…

…Катя не отвечала – ровно дышала, медленно моргала, уставившись на узор ковра на полу. Зигзаги, ромбики, квадраты, параллелепипеды…
…Не плакалось и не улыбалось – сокрушительная пустота. Слабо нежили только тепло и звук маминого голоса.
…Вот и сбылась ее глупая мечта – бессловесный ползунок она теперь. Можно уткнуться вот так и молча дышать, вбирая в себя потоки бескорыстной родительской любви. Той, которая не предает.
…Ни о чем ее не расспрашивают, берегут, жалеют. Успокаивают.
…И не думается ни о чем, и не чувствуется ничего. Функции – на уровне осязания, обоняния, зрения, слуха…
Мама всё говорила. Напевно и неспешно, как песню пела колыбельную. Тоже из детства, со смешными словами: «Шалу-шалу-ла бай-бай… Пусть тебе приснится рай. И ласковый горилл, и нежный крокодил…» Маленькая была – всё удивлялась, никак не могла себе представить «ласкового горилла», а уж тем паче – нежного крокодила…

…Мама говорила о том, что завтра они поедут в санаторий, который за городом, который элитный и частный. Отец уже обо всем договорился с Виктором Степановичем. О том, что санаторий этот совершенно замечательный, там и бассейн, и кабинет релаксации, и кинозал, и музыкотерапия, и много всяких других терапий… удивительных таких терапий и новейших методик, что человек гарантированно излечивается буквально от всех нервных недугов… От усталости и стрессов, от О… эН… Фэ… О…
Что это за зверь такой, ОНФО, Катя не знала и не спрашивала – какая разница?.. Только машинально продолжился в голове ряд: от усталости и стрессов, от мании преследования и мании непонимания, от комплекса жертвы и лживых иллюзий, от длинной дороги вверх, к перинам облаков, к бриллиантам слепого дождя… которой не существует.
…Мама сообщила, что санаторий этот называется «Седьмое небо», и название говорит само за себя, и Катенька обязательно должна согласиться туда поехать, потому что ей там будет хорошо… И пусть она только не вздумает ссылаться на работу, на незаконченные дела, потому как это всё совсем неважно и не безотлагательно, это пустяк по сравнению со здоровьем…
…А Катя и не собиралась возражать и ссылаться на работу, теперь это слово было для нее пустым, мертвым звуком. Ей было всё равно – как и что там, на работе. Ей было всё равно, куда ехать – в санаторий, в монастырь, «на деревню к дедушке», на дикие острова Тихого океана, на Луну, на Марс, в созвездие Лебедь… Ей было всё равно – в принципе. Широкомасштабно… Поток выплеснувшейся черной лавы унес с собой всё, оставив сухую оболочку-шкурку и вялые мысли-образы. Пока мама говорила, не прерываясь ни на секунду, в Катиной голове возник новый ассоциативный ряд: «Седьмое небо» - «Эдем» - «Рай»… Значит, ее повезут в рай… К «ласковому гориллу» и «нежному крокодилу»… К слонам, жирафам, мартышкам, павлинам… К цветущим садам, к яблокам-грушам. И персикам…
Катя даже улыбнулась едва-едва, представив себя расхаживающей по раю среди диковинного и доброго зверья и срывающей сладкие плоды с деревьев. Вот только нарисовать в воображении нежную крокодилью морду по-прежнему не получалось. Хотя… если вспомнить мультик про крокодила Гену, то он там вполне… нежный и симпатичный.
В раю, как и в мультиках, возможно всё…
…А мама всё говорила и говорила. Всё гладила по голове…

* * *

- То есть тебя… пнули под зад коленкой, отчитав перед этим, как школяра-двоечника… И ты… вот так запросто утерся и пошел?.. Ничего толком не выяснив?!
…Малиновский нависал над столом президента компании, изумленный донельзя, и сыпал вопросами, но Андрей не реагировал. Щелкая кнопкой мыши и прокручивая на ней колесико, он приковался взглядом к монитору, словно весь мир для него сузился до этого окна, а всё, что помимо – космическая чернота, небытие.
- Палыч… я с тобой разговариваю или вот с этой настольной лампой?
- Ни одного сайта приличного… - пробормотал Жданов.
- Чего? – не понял Ромка.
- Так… а тут у нас что?..
Господин президент явно заговорил не с другом, а с самим собой. Или с Интернетом.
- Да что ты там ищешь-то? – разозлился Роман. – Смысл жизни, что ли?
Поскольку ответа опять не последовало, пришлось обогнуть стол и зайти «с тыла», чтобы самолично лицезреть причину такого пристального внимания Андрея.
«ОНФО… синдром хронической усталости… - Малиновский скользил глазами по экрану, выхватывая отдельные фразы. – Общая слабость, расстройство нервной системы, снижение иммунитета, неустойчивый сосудистый тонус… Лихорадка, распухание лимфатических желез… Головные боли, блуждающие боли в суставах… Психические расстройства, нарушение памяти, раздражительность… Повышенная чувствительность глаз к свету, нарушение сна… Нарушение функций гипоталамуса… Меланхолия, неврастения, нейроциркуляторная дистония…»
- Палыч… что это за хрень, а?
Теперь голос Романа прозвучал почти над ухом Жданова и пробил, наконец, невидимую оболочку – тот среагировал тем, что немедленно закрыл Интернет-страницу, словно это было личное письмо интимного содержания, не предназначенное для чужих глаз.
- Ром, отстань, - процедил он.
- Ага, щас! – энергично кивнул Малиновский, рубанув кулаком воздух. – Я от тебя, Палыч, отстану в следующей жизни, когда мы станем кошками! Ясно? А сейчас ты мне еще раз объяснишь – не пробурчишь что-то невнятное, а именно растолкуешь вразумительно, - что за загадочная и внезапная хворь навалилась на Катюшку и почему тебя отлучили от ее те… тьфу, от ее дома!
- Что тебе не понятно? - не глядя на друга, Андрей резко поднялся и стал кидать в портфель папки и стопки скрепленных степлером листков. – Катя заболела. Заболела – и всё. Она что, заболеть не может? Не человек, по-твоему?
- Человек, - согласился Роман, задумчиво потирая подбородок. – Конечно же, человек. Да еще какой! Человечище, я бы сказал... Разумеется, заболеть может. Имеет все права. Гриппом, там, ангиной. Ветрянкой, испанкой… и прочими «анками». Но, насколько я понял, с утреца она была живее всех живых и здоровее всех здоровых. И вдруг слегла с непонятной хворобой, вроде как незаразной, а вот навещать тебе ее почему-то нельзя, звонить нельзя, даже мимо дома проходить – нежелательно… Странная болезнь, Палыч. Очень и очень странная. Точно вписывающаяся в мою версию с самолетом и Канарами. Ты что… правда не видишь, что от тебя ее намеренно прячут, даже голоса услышать не дают?! Да это всё одна шайка-лейка! С Николаем Зорькиным во главе! Развели тебя – на раз-два-три! Кинула она тебя! Ки-ну-ла!

…Наверное, Жданов просто отмахнулся бы от слов дружка, как и от него самого, послал бы по известному адресу. Или отшутился бы, поерничал в ответ, покрутил у виска, посоветовал меньше читать «дюдюктивов»…
…Если бы не минувшая ночь.
…Не Катины огромные глаза с набухшими, еще не прорвавшими границу слезинками.
…Не головокружительный, хоть и синтетический, запах обивки ее старенькой тахтишки, которую не хватило сил застлать простыней… Только потом, после…
…Не ее дыхание прерывистое, не теплый затылок.
…Не «ложечка к ложечке».
…Не легкий, светлый, крепкий сон, в котором бродили ароматы гераньки и пирожков с мясом, во все небо светило, радовалось, улыбалось щедрое солнце.
…Не Катино утреннее, жалобное, молящее: «Не уходи…»
…Не мучительный долбящий по темени и не находящий ответа тревожный вопрос: «Катя, что случилось с тобой ТАК ВНЕЗАПНО, после того как я оставил тебя – теплую, нежную, сонную… родную?..»

…Андрей развернулся и толчком припечатал Романа к шкафу. Силы не рассчитал – шкаф от сотрясения заходил ходуном, посыпались папки, буклеты, мелочь всякая, безделушки-сувенирчики, подаренные клиентами, и прочее. Малиновский на ногах удержался каким-то чудом, при этом еще и шкаф успел спасти от падения.
- Сдурел, да?! - зло закричал он. – Сам напортачил – на мне досаду срываешь?!
- Отдыхай, - кратко посоветовал ему Жданов. Надел пальто, захватил портфель и вышел из кабинета.

…Не успел пересечь приемную – заверещал мобильник.
Конечно же, Кира. Она сегодня не появлялась в офисе – только сейчас сообразил и вообще вспомнил про нее. Отсыпалась, видимо.
- Алло.
- Андрей… - голос у Воропаевой обиженный, но марку держит, бодрится, произносит слова с холодноватым достоинством. – Ты еще на работе?..
- Уже выхожу.
- Едешь ко мне?
- Нет. К себе.
…Пауза. Тяжелое Кирино дыхание.
- И судя по тону, меня в гости не ждешь? – задрожал голос от нанесенного удара, сломался.
- Не жду, Кира, - на последних словах Андрей смягчился. – Прости. Неважно себя чувствую.
- Ты заболел? Что с тобой?..
- О. ЭН. Фэ. О.
…Сам не знал, почему так ответил. Наверное, это единственный диагноз из десятков тысяч существующих в природе, который его сейчас интересовал.
- Что-что? Я не расслышала, Андрей! Говори четче!
…Кажется, она в отчаянии. И очень ее жаль. Но нет сил длить диалог дальше.
- Кира, я просто устал. Прости меня, пожалуйста. Пока.

* * *

…Этим вечером снежная вьюга и не подумала сбавить обороты, наоборот, усилилась. Мелкие колючие снежинки-льдинки как осатанели – остервенело впивались в лица, забирались за воротники и рукава, буквально изгалялись и насмешничали. И за что так осерчали на людей?..
…Зорькин брел по улице, подняв воротник пальто и нахохлившись, одинокий и несчастный. Полчаса назад Валерий Сергеевич недвусмысленно дал понять, что нечего ему, Николаю, торчать в их квартире накануне отъезда Кати в санаторий, мозолить ей глаза и, не дай Бог, какие-то «разговоры разговаривать». Видно, Кольку он тоже причислил к «стрессовым факторам», связанным со словом «работа», на которое глава семьи Пушкаревых наложил свое суровое табу. До поры до времени…
Впрочем, не обижался Зорькин нисколько на дядю Валеру – знал ведь его как облупленного. Другое чувство владело сейчас Николаем, помимо жалости к Катьке, – ненависть.
Жгучая ненависть к двум циничным типам, взявшим и походя раздавившим его подругу.
Такой сильной, всеобъемлющей, всё затмившей собой ненависти Коля не испытывал еще ни разу в жизни, и для него, доброго, мирного и незлобивого малого, данная ноша была непривычна и тяжела.
После истории с Денисом он, конечно, тоже переживал, злился на этого подонка, но… разобраться с ним, как-то отомстить желания не возникло.
А теперь оно, это желание, БЫЛО. И было оно – ОГОЛТЕЛЫМ.
…Наверное, этому поспособствовало то, что Зорькин самолично лицезрел Катькину истерику, ее поверженность, растоптанность, слом.
…Как подвывала она, словно пулей сбитый на бегу безвинный зверек.
…Как цеплялась за Колькин джемпер побелевшими пальцами – будто это последний оплот, способный спасти в жестокой воронке, утягивающей ее на дно.

«Я отомщу, Кать. Я отомщу».
…Шел и не замечал, что бормочет уже вслух – так распалился гневом, настолько всё клокотало и дымилось внутри. А колючие льдинки метели – пусть бьют в лицо. Это только закаляет.
…Надо подумать – как сделать ИМ больно, МАКСИМАЛЬНО больно, и что он вообще может предпринять. Надо подумать… подумать…

- Колян! Ты ли это? Глазам не верю!
…Голос. Очень знакомый голос, последовавший сразу за взвизгом тормозов остановившейся у бордюра машины.
Зорькин обернулся. Узрел окликнувшего его и разулыбался, просто не смог этого не сделать - настолько обрадовался. Даже при сложившихся обстоятельствах...
- Черт побери… Георгий!..
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #8 : Июль 14, 2017, 11:13:19 »


9

…Георгий Грановский был звездой их факультета, предметом воздыхания девушек, отрадой для преподавателей. Высокий широкоплечий шатен с зелеными глазами, красивый, артистичный, юморной, смышленый, сын состоятельных родителей. Пел под гитару. Стихи писал. В КВНах участвовал. Не студент, а мечта. При таком количестве положительных характеристик обычно невольно ждешь подвоха, какой-то червоточинки в человеке, столь обожаемом окружающими, - чрезмерного эгоизма, бахвальства, гордыни… Но ничего подобного никогда не проявлялось, он был прост в общении, дружелюбен, открыт. Единственное – Грановский не выносил, когда к нему обращались не по полному имени, всегда предупреждал: «Гога, он же Гоша, он же Жора – это не про меня, в детстве достаточно натерпелся». Только – Георгий.
…С Зорькиным они были разными, как небо и земля, но неожиданно объединились на почве увлеченностью шахматами. Сидели в библиотеке, копошились в журналах и сборниках, разбирались в сложных партиях, частенько сражались друг с другом. Смеялись над странной тенденцией: обоим почти всегда везло с черными фигурами…
…Вот только студентом МГУ Грановский был всего два курса. Блистая в КВНах и наслушавшись восторженных отзывов, он в конце концов уверовал в свои артистические способности и подал документы в Щукинское училище. Без особой, правда, надежды на успех – так, играючи. И сразу был принят.
…На этом и разошлись их с Колей пути. Первое время еще перезванивались, встречались за шахматной доской, а потом… жизнь развела.

…И вот он перед ним, как говорится, «как живой», выбрался из-за руля дорогой иномарки, хохочет и трясет Кольку за плечи.
…Возмужал. Заматерел. Еще краше стал. Пальто шикарное. Золотой перстень с рубином на среднем пальце. В каждом жесте, во взгляде, в интонациях – добродушие, веселье, уверенность в себе…
…Чего уж тут скрывать. Всегда завидовал ему втайне Зорькин. И вообще – таким, как он…
- Колян, ну ты совсем не изменился!
- А ты – да… В лучшую сторону…
- Мерси за комплимент! – беспечно рассмеялся Грановский. – Безумно рад тебя видеть! Ну, ты как вообще? Еще не замминистра по экономике – с твоими-то мозгами?
- Не… - вздохнул Николай и тут же поспешно и не без гордости добавил, шаря по карманам в поисках визитки: - Я финансовый директор компании «Ника-мода». Вот, держи…
- Ух ты! Звучит солидно, - одобрил Георгий, разглядывая визитку. – А что за фирма? На чем специализируется? «Мода» - в смысле, модный дом?
- Ну да, в общем… - замялся Коля. – Долго рассказывать. Ну, а ты-то как?
- Я играю, - сообщил буднично Грановский. - В МХАТ меня взяли. В сериал сниматься зовут. Это так, для души, а вообще – стал совладельцем отцовского бизнеса. Всё путем!
- Здорово! Женился?
- Пока нет. Но, боюсь, окольцуюсь скоро, - признался с улыбкой Георгий. – Представляешь – впервые встречаюсь с девушкой, которая не стремится за меня замуж, ее и так всё устраивает! Меня это так изумляет, что, кажется, влюбляюсь по полной программе… Ну, а ты?
- И я – нет. Пока… - Зорькин подавил очередной вздох.
- Ой, а Катюха-то Пушкарева как? – тут же вспомнил Грановский. – Вы же с ней не разлей водой были…

…Наверное, Георгий был единственным на их курсе, кроме Коли, кто относился к Кате с симпатией, уважал за ум и никогда не насмешничал. Про историю с Денисом он знать не мог, конечно, - к тому времени уже учился в «Щуке»…
…Вот вспомнил приятель о Катьке – и сразу померкла в Зорькине радость от неожиданной встречи. Он помрачнел, ответил сдержанно:
- Да ничего. Катя работает в компании Зималетто.
- Зималетто! Слыхал про такую! И кем она там?
- Помощником… президента…
…Совсем сник Коля, еле выдавливал слова. Мешала нормально отвечать раскаленная, неподъемная ненависть. Перемена в его настроении не укрылась от Грановского.
- Ничего не случилось? – спросил он с беспокойством.
Зорькин мялся, медлил с ответом, и Георгий тут же решительно добавил:
- Слушай, а чего мы тут на ветру стоим, как три… то есть как два тополя на Плющихе? Ты куда-нибудь торопишься?
- Н-нет…
- А ужинал сегодня?
- Н-нет…
- Вот и отлично. Я тоже. Прыгай в машину, поедем в «Ришелье». Я угощаю…

* * *

…Много ли надо человеку, чтобы у него развязался язык?.. Особенно если с утра было столько треволнений?.. Если не ел ничего весь день и сто грамм виски в качестве аперитива обрушились на голодный желудок?.. Если невыносимо держать в себе такую тяжесть, а поговорить об этом не с кем?.. Катьку от Коли отрезали, завтра вообще запрут в санатории и будут оберегать, закрывать со всех сторон, как коршуны своего подбитого коршуненка... И остался он один-одинешенек, и встретился ему нежданно-негаданно давний приятель, привез в роскошный ресторан, заказал экзотические блюда, смотрит так заинтересованно, расспрашивает, что его гложет, какая такая беда приключилась…
…Сдался Николай – рассказал всё Георгию. Всю Катину (да и свою отчасти) печальную и горькую историю. Грановский слушал очень внимательно, не перебивал. Хмурился. Курил сигареты «Давидофф лайтс»…
- Понимаешь… - язык у захмелевшего Кольки заплетался. – Этот Жданов… Он вот вроде тебя – красавчик, избранный… Баловень судьбы… Пришел-увидел-победил… Только ты - хороший парень, а он – подонок… И этот, второй… Малиновский… не лучше. Я ненавижу эту парочку… всеми силами души… Это несправедливо… Вот так – с Катькой… Я отомстить им хочу… Но… посмотри на меня. Кто я и кто они? Что я могу?.. Они… леопарды, а я – суслик…
- Стоп, - впервые нарушил молчание Грановский. – Ты – финансовый директор фирмы, поглотившей, насколько я понял, это самое Зималетто. Какой же ты суслик, если фактически владеешь всем их имуществом? Да это они перед тобой теперь – клопы!
- В общем-то да, клопы, - уныло согласился Николай. – Только не я владелец - Катька… Я всего лишь на нее работаю. А она, дурочка, ни в жизнь ничего у них не отберет. Гордая, честная и правильная. Слишком правильная. Я бы – отобрал… Вот не поколебался бы ни на минуту! И совесть… ни секундочки бы не мучила. Скоты они…
…Зорькин хлебнул еще виски и нетвердой рукой поставил бокал на стол, задев и едва не опрокинув при этом фужер с минералкой.
- Ничего я не вправе решать без Кати, - мрачно произнес он. – А она – вона как… никакая сейчас. В санаторий предки упекли. А мне теперь как быть, когда… не-вы-но-си-мо?! А?.. Я бы морды им начистил, не будь я таким дохляком несуразным. Вот только рылом не вышел, ну и… всем прочим. Мне дворовые ребята в момент рожу разбили, когда я попытался изобразить из себя мачо и за Катьку заступиться. А уж эти… зубры… - Колька безнадежно махнул рукой. – Они вообразили, что я крутой расчетливый кент, прибравший к рукам Пушкареву с целью завладеть активами Зималетто. Представляю, как заржали бы они, увидев меня… какой я есть… Цирк бесплатный…
- Ох… Узнаю «брата Колю», - вздохнул Георгий. – Заниженная самооценка сильно осложняет тебе жизнь. И при чем тут вообще – морды начистить? Что за примитивизм? Ты их словом убить можешь, это будет похлеще всяких начищенных морд. Если и не отобрать компанию – так припугнуть этим. Крепко припугнуть – чтоб в штаны наложили.
- Какое… - Зорькин вяло махнул рукой. – Башка моя, может, и неплохо варит, а вот оратор из меня – хреновый. Уверенно говорить не умею, мямлю… даже если я триста раз прав, а они – неправы. Жесткости во мне нету. Они думают – я грозный соперник Жданова в борьбе за Катино сердце и… за ждановские деньги… Умора… Увидят – обхохочутся… Лаяла моська на слона… Неизвестно еще, чего от них ждать и кто из нас первым в штаны наложит…
Николай подцепил вилкой оливку. Ему хотелось плакать.
Грановский молчал – курил, выпуская красивые колечки сизого дыма. Какая-то мысль явно не давала ему покоя, и что-то лукавое мелькало в зеленых глазах…
- Слушай, Колян, - задумчиво проговорил он, наконец. – Так ты говоришь, Катю родители отрезали от внешнего мира?
- Железным занавесом, - кивнул Зорькин.
- И у типчиков этих нет никакого шанса к ней прорваться?
- Ни малейшего. Ты дядю Валеру не знаешь.
- Ну, а если они больницы обзвонят, узнают, где она лежит? – не отступал Георгий.
- Это не больница, а профилакторий, частное заведение, там вся информация о пациентах закрытая, - сообщил Коля.
- Отлично. И сколько она там будет находиться?
- Ну… недели три, наверное. А что?..

Грановский загадочно улыбнулся и глотнул белого вина.
- Выше нос, Колян. Сыграем партейку в шахматы? Давно мы с тобой не упражнялись…
- Да какие сейчас шахматы? – удивился и даже слегка обиделся Николай. Он приятелю – про свою боль, а тот ему – про шахматы…
- А я тебе не про доску в клеточку и не про пешек-коней говорю, - Георгий подмигнул ему. – Люди – те же шахматы, и вся наша жизнь, как известно, - игра. А последнее – еще и моя профессия.
- Не понимаю, о чем ты, - пробормотал Зорькин, потирая лоб. – Туплю чего-то… Кажется, я переборщил с виски…
- Вот завтра на свежую голову всё подробненько и обсудим, - заключил Грановский. – Так. В десять утра у меня репетиция… В полпервого сможешь подскочить к МХАТу? Там кафешка есть отличная, пообедаем заодно.
- Смогу, - обескураженно пробормотал Николай. – Только… что обсудим-то?.. Хоть намекни.
- Завтра, Коля, - твердо повторил Георгий. Он уже не улыбался, и глаза его стали холодными изумрудами, без огоньков. – Задела меня эта история. Жалко Катьку. Не люблю, когда безвинных и беззащитных – каблуком в лицо… Триллеров, значит, голубчики насмотрелись. Любимый это жанр у них… Ну так удовлетворим желание «клиентов». Будет им триллер.

* * *

…Жданову снился длинный тусклый коридор с высоким потолком. Он шел по нему и понимал, что находится в больнице. А еще он понимал, что ищет Катю, распахивая по одной тяжелые дубовые двери палат. А еще ужасался – как могли ее поместить в такое жуткое, смрадное, зловещее место?..
…Под ногами шныряли, мерзко шурша длинными хвостами, большие черные крысы. Стены кишели тараканами. В палатах – кровати с панцирными сетками, не застеленные, голые, и на них – бледные, изможденные люди. Все они скорбно и горестно смотрели на Андрея слезящимися глазами.
…Кати не было. Хотя ему точно сказали, что она здесь. Что же это такое? Вот и коридор уже кончается. Остается последняя дверь…
Жданов дернул за ручку. Не поддалась. Дернул сильнее – чуть стронулась с мертвой точки. Еще. Еще. Еще! До адской боли в руках и плечах. Открылась, наконец…
…Палатка крохотная. На одного пациента. Над кроватью склонился врач в белом халате, закрывая своей спиной больного… больную… конечно же, Катю. Больше ей быть просто негде!
«Катя!» - позвал Андрей.
Врач развернулся, по-прежнему перегораживая кровать, и Жданов попятился – из-под медицинской шапочки выглядывала огромная крысиная морда.
«Вам нельзя сюда, - произнесла крыса гнусаво, надвигаясь на него. – У меня предписание».
«Пусти», - преодолев страх и отвращение, резко потребовал Андрей.
«Нельзя. У меня предписание».
«Пусти, я сказал!»
«Нельзя. У меня предписание», - бубнила крыса как заведенная.
Тогда он просто взял и отшвырнул чудовище, убрал его со своего пути и ринулся к кровати.
…На голой панцирной сетке лежала кукла. Та самая, которую он подарил Кате на день рождения. Только круглых очков на ней не было и беретки. Волосы растрепаны. Стеклянные глаза неподвижно и безучастно глядели в потолок.
- Где Катя?!! – Жданов стремительно обернулся к поверженному им «доктору».
Крыса в белом халате и шапочке барахталась на полу, пытаясь встать, и гнусавила: «Таково предписание. Вам нельзя. Таково предписание. Вам нельзя. Таково предписание…»
…И тогда он стал бить этого жирного монстра. Точнее – пинать его ногами. С размаху, что есть силы. С бешеной яростью, застилающей свет белый. Впрочем, на крысу это большого впечатления не производило. Перекатываясь от ударов из стороны в сторону, она механически продолжала вещать: «Вам нельзя. У меня предписание…».

…Проснулся-подскочил, весь облитый потом, задыхающийся, с тахикардией и звоном в ушах. Несколько мгновений не понимал, где он, не узнавал ни своей квартиры, ни кровати…
Бесовщина какая-то. Тело ломило так, словно это не он крысу, а она его испинывала во сне…
Жданов выбрался из-под одеяла, подошел к бару, достал бутылку виски, зубами вытащил пробку и, выплюнув ее, сделал несколько жадных глотков. Вроде полегчало. Чуть-чуть.
…Вернулся в постель, упал, подмял под себя влажную подушку. Злился на дурацкий сон, так выбивший из колеи и пробудивший среди ночи.
…Чужое всё вокруг. Колючее. Неласковое. Неродное. Тревога по-хозяйски расположилась в крови, течет ядовитой свой волной, бесцеремонно прочищая себе дорогу.
…Опять пытался успокоить себя. Ну, ничего страшного не случилось, ничего! Катя почувствовала себя неважно. Конечно же, она устала! Недаром ему в их последнюю встречу постоянно казалось, что она угнетена. Губы дрожали. Глаза были на мокром месте… Валерий Сергеевич посчитал, что во всем виноват изматывающий режим работы и он, Жданов… и решил оградить дочку. Имеет право…
…Устала, устала. Так бывает. ОНФО - «дело тонкое, Петруха»… В смысле – сложное, малоизученное.
…Не позвонила? Так отец избавил… от «стресса»… Наверняка волевым решением забрал мобильник. А Катя – послушная дочь…
…Логично всё. Правильно. Объяснимо. Но извелся он уже – от кошмаров. Во сне и наяву.
…И не спится ему в этой чертовой постели.
…Выть хочется – от холода и неуюта.
…Нету теплой «ложечки» рядом.
…Нету – изгибинки к изгибинке.

Ощущения потрясли. Андрей сел на кровати и обалдело уставился в темноту.
…Да что же это такое?..
Минувшая ночь с Катей перевернула что-то. Взорвала. Перетряхнула до основания. Именно – когда впервые были вместе до утра и губы касались тонкой, теплой шеи с мягкими волосками. Целовал – засыпал. Просыпался – целовал. Смыкал ресницы и улыбался. Синее небо. Щедрое солнце…

«Кать, ты…»
«Кать, я тебя…»
«Катя…»

…Панически испугался – осмысливать что-то дальше. Порадовался, что захватил в спальню початую бутылку виски – не надо никуда бежать. Взахлеб выглотал едва ли не половину ее содержимого. Голову сразу заволокло. Рухнул - и отключился…

* * *

…На следующий день с утра и до обеда Жданов мрачно восседал в своем кабинете, погрузившись в рутину. Обиженный вусмерть Малиновский глаз не казал, не менее обиженная Кира – тоже. Ну, хоть что-то положительное…
…Плохо получалось сосредоточиться – расплывались буквы на документах перед глазами. Всё на телефон смотрел. Позвонить?..
Вдруг Катя трубку возьмет…
С чего он вообще взял, что она в больнице?.. Может, дома отдыхает. Лежит-полеживает. Листает… журналы…
Или Елена Александровна откликнется. Она добрая. Мягкая. Чуткая… Пожалеет…

…Черт.
Хватался за трубку – и отступал. Обедать не пошел – попил черного кофе. Извелся. Сто раз принимал решения – сто раз отменял.

- Палыч…
…Это Ромка. Его физиономия в дверях. Нарисовался – не сотрешь. Не выдержал-таки. Всё еще дующийся за недружественное обращение с ним накануне, но… беззлобный. Готовый к «консенсусу». Чем-то не на шутку озабоченный.
- Чего тебе? – отрывисто и хмуро спросил у него Андрей.
- Да, собственно, ничего, - Роман изобразил скорбный и протяжный вздох. – Ничего такого сверхсрочного, глобального и катастрофического. Кроме одного несентиментального вопроса… Ты меня, конечно, можешь толкать, бить, молотить, посылать, сколько твоей президентской душе влезет... Только это не отменяет насущной проблемы. Что делать-то будем?.. Катя исчезла на неопределенный срок. Отчет не готов. Совет директоров – меньше чем через месяц… Ась?
- Я думал об этом. Я все-таки вызову в Зималетто Зорькина, как и планировал, - сухо проговорил Жданов, не поднимая глаз от листа бумаги, который лежал перед ним, и понятия не имея, что это за бумаженция и о чем в ней говорится… – И сразу всё прояснится. А Катю я пока трогать не буду… раз она нездорова.
- Ой, не могу… - давясь вызывающим, клоунским смехом, Малиновский картинно упал в кресло и воздел очи долу. – Как это благородно! Катенька нездорова – нехай себе отдыхает, прячется от общественности!.. Обратимся к ее духовному отцу… Ой, не так!.. К финансовому директору «Ника-моды» Николаю Зорькину! Наивному, несуразному вьюноше в очках и с вытянутыми на свитерке локтями – каким он явился в пророческом сне господину президенту Зималетто Андрею Жданову!.. Типчик – ну просто сама невинность, если верить фантазиям… господина президента! Так и тянет – подмочь Николеньке, подгузничек сменить, перепеленать…
- Хватит! – оборвал его Андрей. – Достал уже!

…Роман затих. Насупился. Подобрался-выпрямился. Пробурчал:
- Окей. Звиняюсь. Эмоции побоку. Давай по делу. Ты хочешь вызвать сюда Николя ЗорькИна. Каким образом? У тебя имеется его контактный телефон?
- Юридический адрес «Ника-моды» - Катин домашний, - напомнил Жданов. – Значит, он бывает там. Я позвоню и попрошу его к трубке.
- Валяй, утопист, - хмыкнул Малиновский. – Звони тому, кто определенно в данный момент поджаривается на Канарах. Удачи…

…Номер набрать Андрей не успел – открылась дверь, явив взорам Викторию Клочкову. Судя по всклокоченности волос, она совсем недавно прибыла на свое рабочее место на общественном транспорте и на ее голове определенно выясняли отношения воробьи.
- Извините… - выдавила Вика. – Вас спрашивают. Можете ли принять?..
- Кто? – досадливо поинтересовался Андрей.
- Николай Зорькин, - почти торжественно сообщила Клочкова. – Финансовый директор компании «Ника-мода»…

…Жданов и Малиновский переглянулись.
- Сам пришел… - констатировал изумленный Ромка. – Материализовался. Из твоего сна, Палыч… Вот это номер. Телепатия?
- Пусть войдет, - распорядился Андрей, выпрямившись на своем кресле и зачем-то поправив галстук.
- Ага, - кивнула Виктория и повернула голову в сторону приемной. – Пожалуйста, вас ждут.
- Благодарю, - раздался в ответ вежливый голос. А через мгновение появился и его обладатель.
- Добрый день, господа, - произнес он учтиво. – Разрешите представиться. Николай Антонович Зорькин.

…Андрей и Роман безмолвствовали. Ошалело взирали на вошедшего – роскошного, блистательного, высокого, широкоплечего, зеленоглазого, дорого и модно одетого шатена, который прямо и открыто, обаятельно улыбался. Вызывающе сверкал на среднем пальце правой руки огромный обрамленный золотом рубин…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #9 : Июль 14, 2017, 11:33:50 »


10

…Малиновский выглядел глупо. Он будто узрел «привидение из Вазастана», открыл рот, чтобы закричать «караул!», и в это самое мгновение с ним случился классический столбняк.
…Жданов тоже был неподвижен, но не так карикатурно, как Ромка. Он смотрел на визитера вмиг потемневшими глазами. Приклеился взглядом к его лицу, ко всему его облику цепко и намертво.
Похоже, такой «теплый» прием позабавил и развеселил гостя – он разулыбался еще шире.
- Что-то не так, господа? Я не вовремя? Нарушил какую-то важную беседу? У вас производственное совещание?.. В таком случае, прошу прощения. Вероятно, я должен был сперва позвонить…
- Кхе… гхм… гха-гха… - откашлялся-отмер Роман и мельком глянул на друга. – Очень правильно сделали… что зашли. Мы тут как раз… это… кха… собирались вас пригласить к нам. Вот.
- Правда? – обрадовался шатен. – Замечательно! Рад, что наши стремления совпали, - и с готовностью протянул Малиновскому руку.
Ромка поглядел на протянутую ладонь с опаской, словно не перстень с рубином там посверкивал на среднем пальце, а чернела граната с выдернутой чекой. Но руку всё же пожал и представился:
- Роман Дмитрич Малиновский, вице-президент Зималетто.
- Очень рад… очень! – душевно и с энтузиазмом промолвил визитер. – Давно мечтал познакомиться! Наслышан о вас!
- Да? – насторожился Роман. – А… от кого?
- От Катюши, конечно! – имя Пушкаревой гость произнес с особой, нежной и домашней интонацией.
- Кха! Кха! Кха!.. – Малиновского опять обуял кашель. – Интересно. Что же Катерина Валерьевна про меня говорила?..
- Только хорошее! – оптимистично заверил его роскошный шатен. – Исключительно хорошее, уверяю вас! Что вы профессионал, верный друг, обаятельный и добрый человек с… потрясающим чувством юмора!
…Роме сделалось нехорошо. Вот как-то совсем нехорошо. Даже замутило слегка. Он панически оглянулся на Жданова. Оказывается, тот успел встать, обогнуть стол и находился теперь прямо за его спиной. И первым протянул для приветствия руку… финансовому директору «Ника-моды».
- Андрей Павлович Жданов. Президент компании Зималетто.
- Повторюсь, - «вторженец» учтиво склонил голову, потайная улыбка не исчезала с красиво очерченных губ. – Николай Антонович Зорькин, финансовый директор компании «Ника-мода».

…Две широкие ладони стиснули друг друга что есть силы. Будто играли в опасную и беспощадную игру «Кто первый раздавит». Не поморщились и не ойкнули – ни тот ни другой. На равных.
…И с этого мгновения болтающийся рядом с растерянным выражением на челе Малиновский просто перестал существовать. Осталась только сцепка взглядов двух пар глаз – карих и зеленых.
- Рад… Безумно рад видеть вас воочию, - воодушевленно заявил визитер с вкрадчивыми интонациями в голосе. – О вас мне Катюша тоже очень много рассказывала. ХОРОШЕГО. Замечательный руководитель. БЛАГОРОДНЫЙ человек. Очень… эээ… ВНИМАТЕЛЬНЫЙ к своим сотрудникам.
…Проклятье.
Сомневаться не приходилось. Перед Андреем – умный и обаятельный хищник, явившийся за своей жертвой. Сильный и опасный противник, имеющий на руках все козыри.
- Может, прекратим цирковое выступление? – прямо спросил его Жданов.
- В смысле? – удивился шатен. И так правдоподобно удивился, зараза…
- Я про радость от встречи. Вы ведь явились не для того, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение. Так приступайте к основной цели вашего визита, - Андрей неплохо держался, четко и твердо произносил слова, но внутри царил адский ураган.
- Чай, кофе? – вякнул напрочь позабытый двумя «дуэлянтами» Роман. – Может, виски?
- Спасибо, я за рулем, - отказался гость. – Вот кофе – с удовольствием.
«Разумеется, ты за рулем. И что за автомобильчик у тебя? «Ламборджини»?.. Не на деньги «Ника-моды» случайно приобрел?..»
…Ураган, сотрясающий Жданова, набрал бешеную скорость и трансформировался в смертоносное торнадо.
- Я попрошу Вику принести кофе, - пробормотал Малиновский и направился к двери.
- Попроси. И назад не возвращайся. Иди к себе, - бросил ему в спину Андрей.
Роман обернулся. Приподнял брови. Собрался было выразить решительный протест…
- Иди к себе, - внушительно повторил Жданов. В глазах его – властный приказ, не подлежащий обжалованию приговор.
Ромка покорился, повесил «буйну голову» и вышел.
- Мудрое решение, Андрей Палыч, - одобрил шатен, посмеиваясь. – Действительно – зачем нам кузнец? Нам кузнец не нужен.
Он совершенно свободно и непринужденно расхаживал по кабинету, с любопытством осматривался. Потрогал ручку на двери каморки – она поддалась.
- Катюшин кабинет? – осведомился гость. – О! Миленько. Уютно. Просто «светлый терем с балконом на море».

…Хотелось так – схватить этого зеленоглазого наглеца за воротник его дорогущего пальто и отшвырнуть от Катиного «чуланчика». Чтобы не смел касаться – ни руками, ни насмешливыми взглядами. Ей-богу, еще одно произнесенное интимное и хозяйское «Катюша» - и Жданов не выдержит…
- Я сниму пальто, с вашего разрешения? – мирно поинтересовался визитер. – Жарко тут у вас.
И, не дожидаясь ответа, стал расстегивать пуговицы.
…Мда. Под пальто – темно-серый костюм-тройка, тканью и кроем достойный участников встреч стран «большой восьмерки».
В кабинет вплыла Клочкова с подносом в руках, на котором – чашки с кофе, блюдце с кружочками лимона, минеральная вода. Уставилась на финансового директора «Ника-моды» в немом восторге, спасибо – поднос не перевернула, когда неловко, не глядя, водружала его на стол.
- Благодарю вас, - солнечно улыбнулся ей шатен и поправил белоснежный галстук. Вновь завлекающее сверкнул на среднем пальце изумительный бордовый рубин.
- Н-не за что… - пролепетала Вика, пятясь. Всё оторваться не могла от волшебного видения. От живого воплощения всех ее мечтаний и чаяний…
- Виктория, не соединяй меня ни с кем! – мрачно распорядился Андрей, вернув секретаршу с небес на землю. – И не пускай сюда никого. Поняла?
- Д-да, - вздрогнув, торопливо отозвалась она и скрылась, успев бросить еще один жадный взор на НЕГО…

* * *

…Изгнанный Малиновский сидел у барной стойки и запивал липкий, удушающий страх двойной порцией бурбона.
- Ром, - окликнула его проходящая мимо Кира. – Андрей у себя, не знаешь?
- А? – встрепенулся он испуганно. Его вдруг всё стало пугать – любой неожиданный, резкий звук. При этом словно что-то непонятное, темное и грозное давило сверху – не атмосферный столб, а нечто куда более зловещее. Такое сокрушительное и дьявольское впечатление произвел на Ромочку этот… финансовый директор «Ника-моды».
- Андрей у себя? – переспросила удивленно Воропаева, свернув со своего пути и подойдя ближе. – Что с тобой? Ты не заболел?
- Андрей… у себя… - содрогнувшись, выдавил Роман. – У него… - горло перехватило, пришлось прочистить его глотком бурбона, - …этот… посетитель.
- Какой посетитель?
- Я не знаю, - нервно ответил он и зачем-то добавил: - Честное слово, не знаю! Наверное, поставщик.
- Хм… - Кира нахмурилась, внимательно к нему приглядываясь. – Ну а с тобой-то что? Бледный, оглядываешься затравленно, будто черта увидел…
При упоминании о черте Малиновский дернулся, в бокале случился мини-шторм маленького коричневого озерца.
- Всё в порядке! – он торопливо поднялся. – Извини, Кир… Я пойду, дела…

«Что-то странное витает сегодня в воздухе, - думала Воропаева, направляясь в приемную президента. – Что-то не слишком хорошее… Или совсем нехорошее…»
…Клочкова сидела за своим столом и тоже имела самый что ни на есть похоронный вид. Всхлипывая тихонько, она смотрелась в зеркало пудреницы, осторожно стирая тампончиком потекшую кое-где тушь.
- Господи, Вика, у тебя-то почему глаза на мокром месте? Что вообще происходит, а?
- Ой, Ки-и-ирочка… - простонала та со жгучей детсадовской обидой и горечью в голосе. – Ой, как несправедли-и-иво всё на белом свете!... Как несправедли-и-во… Не соврал бабсовет-то! Не совра-а-ал!.. Жених-то! Красавец обалденный!.. Бога-а-атый… Оуууууыыы…
- Хватит завывать! – рассердилась Воропаева. – Объясни толком. Какой жених? Чей жених?
- Пушкаревой! – бросив пудреницу в ящик стола, зло выдохнула Клочкова. – Этот… Зорькин Николай. У Андрея сейчас сидит… С которым я по телефону разговаривала – ну, помнишь? Правда, его голос в трубке мне тогда простоватым показался... Вот как связь-то всё искажает! Это… Кир, это… лорд с манерами аристократа! Как держится! С каким достоинством! А на меня и внимания не обрати-и-и-ил… - возобновила она скорбный вой. – А сам меня в кафе приглаш-а-а-ал… По телефону… Наверное, я ему не понравила-а-ась… Ой, что происходит на белом свете-е-е… Ну что у такого красавца-богача может быть общего с Пушкаревой?! Ну, неужели уродство – в моде?!
- Да, любопытно, - задумчиво произнесла заинтригованная Кира. – А зачем он к Андрею-то пришел?
- Так Пушкарева вроде как заболела, - глухо ответила Виктория, сморкаясь в платок. – Наверное, от ее имени… документы какие-нибудь завез… Откуда я знаю! Мне без разницы. Главное – моя жизнь не удалась!
- Посижу-ка я пока тут, - решила Воропаева. – Скоро выйдет герой твоих грез – посмотрю хоть на него… Интересно…

* * *

- Отличный кофе, - похвалил «лорд с манерами аристократа», прихлебывая ароматный напиток.
Он стоял у окна – типа, любовался видом на город с высоты птичьего полета. Садистски медлил.
…Жданов не прикоснулся ни к кофе, ни к минералке. Молча длил собственную пытку – продолжал пристально изучать гостя. Прокручивалась в голове пленка – кадр к кадру, реплика к реплике.

«Катя, что у вас с Зорькиным?»
«Ничего. Просто друг…»

«Они так давно вместе. И, знаете, Коля очень любит ее».
«Возьмут вот да поженятся».

«Одна ты, о дорогая. Одна ты солнышко очей…»

- Ну что, Андрей Палыч? – визитер соизволил прервать созерцание славного города Москвы, отставил опустевшую чашку и развернулся. – Обсудим наши дела – производственные и личные?
- Начнем с личных, - кивнул Жданов.
- Да? – шатен удивленно приподнял бровь. – Странно. Был уверен, что ваш жизненный принцип: «Бизнес есть бизнес». Он – первооснова. Всё остальное – вторично и подвластно ему… Разве не проблемы с бизнесом подбросили вам идейку – влюбить в себя Катю и держать ее… даже не за поводок, а за ошейник – у самого горла?

…Приложил. Припечатал. Вот так – с ходу. Безмятежно при этом улыбаясь.

- Да успокойтесь вы, - тут же мирно добавил финансовый директор «Ника-моды». – Не глядите так, будто собираетесь голыми руками порвать меня на куски, сжечь и развеять по ветру. Катюша мне не говорила о ваших… отношениях. Я сам сделал выводы. Я знаю ее тысячу лет. В отличие от вас. А еще у меня чутье. Нюх. Шкурой ощущал, что окучивает Катеньку кто-то, в омут затягивает. А уж когда она в свой день рождения меня в квартиру не впустила… подозрения превратились в уверенность. Я никуда не ушел - интуиция, знаете ли. Сидел в машине, ждал. И дождался. Ехал за вами. Сначала до ресторана. Потом до гостиницы… Ну не запав же на Катину неземную красоту вы ее туда повезли. И уж конечно - не отчет обсуждать… Вы очень предсказуемы в своих действиях. А знаете, почему я так в этом уверен? – он сделал паузу и подошел ближе, почти вплотную. - Потому что я ничем от вас не отличаюсь. Прекрасно понимаю, что вами двигало. Положа руку на сердце – и я бы действовал точно так же. Маленькая доверчивая девочка с уникальными мозгами. Некрасивая и закомплексованная. Другие-то, особливо красотки длинноногие, - исключительно берут. Исключительно требуют. А Катя – только отдавала. Это кладезь, Андрей Палыч. Это находка, уникум. И вы это поняли. Запой ей любовную мелодию – и она свернет для вас горы. Не продаст под пытками. Спасет от неизбежного. Вытянет из финансовой ямы на своих худеньких плечах. А?.. Разве не так?.. Только для этого надо, чтобы плацдарм был пуст. То есть – чтобы меня не существовало. Если не физически, то хотя бы в Катином сердце… И вы старались. Очень старались, Андрей Палыч. У вас даже почти получилось. Вот только одна беда – я никуда не делся. Я был, есть и буду в ее жизни. Я – базис. Я – основа ее существования. На мое плечо опиралась и опирается она, когда ей плохо. Это важнее и глубже, чем кулаками перед пьяным хулиганьем размахивать, удаль свою демонстрировать. Я – стабильность. Вы – ураганный ветер. Принеслись - закружили-заморочили – унеслись. Вы доверили Кате свои капиталы, и что она сделала в первую же очередь? Подключила к этим капиталам меня. Дала мне все полномочия для работы с адвокатами. Иначе и быть не могло. Я – ее жизнь. Катя – моя. А я не люблю, когда пытаются отнять мое. За это я с легкостью отнимаю чужое. Так что предлагаю с личным покончить и перейти к вопросам производственным.

…Каждое слово – сражало. Вдалбливало в пол кувалдой. Рубило острием топора по темечку. Визитер уже не играл солнечными улыбками – говорил жестко и холодно.
- Вы меня понимаете, Андрей Палыч? Улавливаете, о чем это я, собственно?
- Понимаю, - нашлись силы ответить, поразительно – при такой вскипающей, взрывающейся изнутри голове, при рвущем вены пульсе. – Вы пришли отнять у меня компанию. Но с личным я еще не покончил.
- Вот как? – гость снова удивился.
- Вы… - Жданов жадно всматривался в его лицо, улавливал, не отпускал от себя взгляд устремленных на него изумрудных глаз. – …говорите о Кате, как о своей собственности, но так холодно и прагматично… Она вам была удобна и полезна… всегда... Вы – базис. Возможно… Она запуталась, опомнилась и решила вернуться к «основе основ». К прочному, привычному плечу… Хорошо. Допускаю… Но вы не любите ее. Ведь не любите…
- Интересно… - задумчиво произнес шатен. – Даже забавно, чего это вы вдруг о любви заговорили?

«Потому что я ее люблю».

…Так просто и легко прозвучал этот мысленный ответ. Хотя по сути своей он был открытием, сделанным вот так – в сумятице, в самый, казалось бы, неподходящий момент – когда глядел в лицо человеку, явившемуся его, Жданова, уничтожить.
…И вмиг всё стало неважным.
Нет, билось, конечно, в сознании: «У тебя отнимают компанию. Прямо сейчас – отнимают компанию…».
Но билось это вяло, мерцательно, невыразительно. Перекрывало другое.
«Катя, так вот что тебя мучило… Ты разрывалась... Между мной и им… Ты хотела поделиться смятением – я не позволил… Напором своим… Желанием своим… Базис - и ураганный ветер… Я проиграл… Я понял…»
…Нестерпимо жала, царапала переносицу дужка очков, словно кожные покровы распухли от избытка горечи – просочился из капилляров яд...
Сорвал с себя очки и не удержал их в руке – шмякнулись об пол, разбились в мелкие стеклышки.
…Нагнулся, чтобы собрать осколки в ладонь. Оцарапал пальцы. Так и остался - на корточках. Застыл…
«Катя, я люблю тебя. Люблю. А ты – кого? Ты… кого?.. Меня или… ЕГО? Он – «базис» или любимый?.. Я – любимый или ураганный ветер… сволочь… лжец?.. А?.. Шансы – девяносто девять к единице… Да?..»

- Андрей Палыч… с вами всё в порядке?..
…Голос прозвучал сверху. Жданов поднял голову.
…Ах, да. Господин финансовый директор «Ника-моды». Зеленоглазый красавец, воин-победитель, «основа основ». И президент Зималетто - перед ним на корточках, с осколками в руках, жалкий и раздавленный.
…Медленно поднялся. Смог заговорить – спокойно (читай – мертво) и опустошенно:
- Извините, отвлекся. Итак… Вы пришли объявить, что немедленно активизируете процесс «Ника-моды» против Зималетто и что надежд на расплату с долгами в столь кратчайшие сроки у меня нет?.. Спасибо. Я понял. Действуйте. Не смею больше вас задерживать.
…Высыпал осколки стекла и оправу в корзину для мусора и отошел к окну. Смотрел отрешенно на город, близоруко моргая.
«Катя… Катя… Катя…»
- Да нет, Андрей Палыч, - прозвучало за его спиной. – Не нужно мне чужого. И Кате – не нужно. Мог бы отнять – да не хочу. Я брезгливый. Предлагаю вам щадящую альтернативу. С липовыми отчетами отныне покончено. Акционеры должны узнать правду. И именно от вас. Данный шаг наверняка лишит вас президентского кресла, хотя и сохранит ваш семейный бизнес. Но… положа руку на сердце, вы разве не считаете это справедливым?
- Согласен, - почти равнодушно кивнул Жданов. – Это справедливо. Акционеры узнают правду. Я соберу экстренный Совет директоров.
- Я бы хотел в нем участвовать, - тут же заявил «пришелец». - Имею на это право – как представитель «Ника-моды».
- Разумеется. Вы мне дадите несколько дней на подготовку реальных цифр?
- Конечно, Андрей Палыч. Я вам позвоню.
Жданов обернулся. Посмотрел на гостя в упор. Спросил тихо:
- Вы мне не скажете, где Катя?
- Извините, - визитер развел руками. – Это решение ее родителей. Но домой к Пушкаревым звонить бесполезно.
- Скажите хоть, как она, - униженно так это прозвучало, как на бедность просил. Но Андрею было всё равно.
Шатен медлил с ответом – глядел пристально. Не нагляделся еще?..
- С Катей всё в порядке. Будет, - ответил он наконец.
- Спасибо.
- До свидания.
- До свидания.

…Дальше Жданов выключился из реальности. Стоял соляным столбом у окна. Голоса долетали из приемной, как из соседней галактики. Виктория: «Николай Антонович, проводить вас до лифта? А то в наших коридорах заблудиться можно…» Кира: «А мы и не знали, что у Екатерины Валерьевны такой обаятельный жених…» Финансовый директор «Ника-моды»: «Благодарю… Всего хорошего… Приятно было познакомиться…»
…И автомобильные гудки за окном – далекие, как из соседней Вселенной.

* * *

…Георгий пересек скверик и сел за руль своей машины.
- Ну что? – нетерпеливо спросил у него Зорькин.
Грановский не отозвался – искал в бардачке пачку сигарет. Нашел, наконец, ловко выщелкнул одну, затянулся дымом.
- Ты чего молчишь-то? – встревожился Коля. – Как всё прошло? Тебя не разоблачили?
- Нет, - ответил через пару затяжек Георгий. – Я был на высоте. Не опозорил чести Щукинского училища. Только, Колян…
- Что?
- Ты точно уверен, что Жданов мерзавец и всё случилось именно так, как ты говорил?
- Чего-чего? – вопрос несказанно изумил Зорькина. – Разумеется, уверен! На сто процентов! Даже на двести! Я ж тебе всё в подробностях рассказал! Ну куда – против фактов-то?! Чем он тебе мозги заморочил? Какую песню про себя, несчастненького, напел? Ну ты даешь. Вот уж не ожидал…
Николай даже раскраснелся от негодования и обиды.
- Да не кипятись ты. Ничего он мне не пел, - задумчиво произнес Грановский. – Только сдается мне – либо у меня крыша съехала…
- Либо?..
- Либо влюблен Жданов в Катьку до смерти.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #10 : Июль 14, 2017, 12:00:00 »


11

«Влюблен Жданов в Катьку до смерти».
Николай уставился на приятеля как коза в афишу. Потом мрачно захохотал. Вернее, клоунадно изобразил утробный смех:
- У-ха-ха-ха-ха! У-хе-хе-хе-хе! У-хи-хи-хи-хи! Отличный юмор! Я заценил! Петросян с Задорновым нервно курят в сторонке!
- Плохо играешь, Коля, - миролюбиво заметил Георгий. – Двойка тебе по актерскому мастерству. А вот у меня, между прочим, пятерка была. А еще мы изучали архетипы людей, их реакции, поведение в той или иной ситуации. Ну, чтобы правильно и достоверно изображать их на сцене.
- А я всегда думал, что каждый человек индивидуален и ведет себя только так, как присуще ему одному, - пробурчал Зорькин.
- Верно, - кивнул Грановский. – Всегда есть индивидуальные штришки, но на фоне незыблемого общего.
- Ой, вот не надо только сейчас никаких теорий из актерской школы, - взмолился Коля. – Ты мне попроще, подоходчивей объясни, пожалуйста, - с чего ты такой абсурдный вывод сделал - насчет ждановской влюбленности?
- Да потому что на протяжении всего разговора только Катя для него и существовала.
- Ё… - не удержался Николай от крепкого словца. – Ну, естественно – только Катя! От нее же одной шкура этого мерзавца теперь зависит!
- Не то, Колян, - Георгий покачал головой, задумчиво глядя на мерцающий огонек сигареты. – Он сразу признал свое поражение. Согласился на экстренный Совет директоров. Мы хотели Жданова и дружка его заодно свергнуть с пьедестала – мы это сделали. Пусть пока только в теории. И уже осознав свое падение, он спрашивал о Кате. Как у нее дела. Жалобно так... Не поверишь – гаже я себя еще никогда не чувствовал. Ну… это трудно объяснить – надо видеть и слышать. По-моему, мы поторопились с выводами и элементарно чего-то не знаем.
- Ну, погоди, погоди… - пробормотал ошеломленный Колька, заерзав на месте, словно сидел голым задом на муравейнике. – Ну, чего мы не знаем-то? Я ж тебе всё говорил… Это ж факты. ФАКТЫ!
- Факты вещь упрямая, согласен. Только знаешь что… Можно сказать: «Взошедшее солнце светило в окно», и это будет факт. А можно: «Как обещало, не обманывая, проникло солнце утром рано косою полосой шафрановой от занавеси до дивана…»
- Да поэзия-то тут при чем?!
- Да при том, что существуют нюансы, - вздохнул Георгий. – Факт один – оттенков тысячи. И в этой истории всё сложнее – ну вот хоть расстреляй меня. Я раздавил и унизил Жданова, а он… в этой униженности остался на голову выше меня. Он держит в себе что-то. Какую-то очень сильную боль. И едва ли она – от перспективы потерять президентское кресло. Или я ни черта не понимаю в людях, и передо мной блистательно разыграли спектакль. Тогда Жданову - прямая дорога в актерскую профессию. Лучшие режиссеры мира выстроятся за ним в очередь.
- Катька так же говорила, - выдавил потерянно Коля, - что он гениальный актер. Или при помощи героина заставлял себя… с ней… ну, ты понимаешь.
- Я тебя умоляю, - отмахнулся Грановский. – Не нарк он никакой. И вообще… нормальный мужик. Такие вот у меня ощущения. Между прочим, интуиция меня еще ни разу в жизни не подвела.
…Помолчали немного.
- Ну вот, - уныло пробурчал Зорькин. – Умеешь ты ораторствовать… велеречивый наш. Посеял-таки во мне сомнения… Может, зря я тебя… в это втравил?..
- Здрасьте! – хмыкнул Георгий. – План-то я придумал – по лишению Жданова президентства, а литературного раба его доморощенного – соответственно, вице-президентства. С меня и спрос… Так. Нам нужен шпион. Срочно.
- К-какой шпион? – Колька вытаращил глаза.
- Самый обыкновенный резидент, то бишь свой человек в Зималетто. Надежный. Расторопный. С большим ухом. В смысле – с хорошим слухом…
- Не морочь, объясни толком!
- Объясняю. После моего ухода Жданов и Малиновский бросятся обсуждать ситуацию тет-а-тет. И будут вести подобные разговорчики не один день и не два. Надо аккуратненько подслушать, что они говорят, и желательно запротоколировать, то бишь записать на диктофон. Вот тут всё встанет на свои места и будет ясно – всё ли в порядке у меня с интуицией или вышла она к чертям из строя.
- Не, не пойдет! – испугался Николай. – Шпиона ж придется в курс дела вводить! Не дай Бог слухи поползут – Катька мне не простит… Я и так переживаю, что без нее тут самоуправствую. А с другой стороны, что мне делать? Она ж открестилась от всего! Я ей перед санаторием намекнул – мол, как с бумагами-то по «Ника-моде» быть, с отчетом… Так она так красноречиво на меня глянула! Типа – «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю и знать не желаю»! И что – бездействовать теперь? Чтоб молодчики эти еще какую-нибудь гадость придумали?..
- Спокойно, Коля, - подбодрил его Грановский. – Разберемся-разрулим, раз уж ввязались. Дело чести. Насчет предполагаемого шпиона – не волнуйся, он будет нем как могила. Да и не скажу я ему сути дела, наплету что-нибудь. Тут главное – найти подход. Уж я заболтаю так, что и под пытками никому не признается!
- О да! – съязвил Зорькин. – Ты заболтаешь! В этом я уже убедился.
- Стоп! – Георгий хлопнул себя по лбу. – А у меня, кажется, уже и кандидатура на шпиона имеется. Секретутка президента. Пардон, секретарша. Викторией вроде кличут. Прилипла ко мне как пластырь, чуть не проела глазами. Вызвалась до лифта проводить да все на какие-то телефонные звонки намекала, на чашечку кофе, на разговор о перспективах… Я, конечно, сперва подумал, что она с крышей собственной не дружит, а потом решил – банально клеится. Во, - он достал из внутреннего кармана пальто бумажку с циферками. – Номер своего мобильного подсунула, хотя я его и не просил. Да она идеальный объект для подслушивания, поскольку явно с ходу в меня влюбилась. Сама в руки плывет! Колян… Ты чего?..

…Николай сидел, обхватив голову руками, и тихо поскуливал.
- Колька, что? – встревожился Грановский.
- Вика… - пролепетал тот. – Моя Вика…
- Твоя?!
- Да нет… конечно, нет… - с превеликим усилием Николай встряхнулся и изобразил на лице жалкую улыбку. – Никакая не моя. Только в воображении…
- То есть ты… - Георгий ошалел. – Ты в нее…
- Нет! – отчаянно взвился Зорькин. – Это всё несерьезно! Это фантазии! Дурацкие! Мне всё равно! Она для меня ничего не значит! Я… вообще не влюбляюсь!.. Мне некогда!.. В общем… давай по существу. Значит, ты думаешь, что ее… Вику… можно использовать? Ну… в нашем деле?.. Тут есть осложнение – она с Кирой дружит, с невестой Жданова, и может ей проболтаться.
- Коля, не финти. Ты что, на самом деле влюблен в эту Викторию? – Грановский был изумлен.
- Ну, как видишь, без взаимности, - хмуро и с вызовом ответил Николай. – Она предпочла другого Зорькина – тебя. Но всё это не имеет значения, честно. Мы кашу с тобой заварили – надо ее расхлебывать, надо узнать правду – вот что важно. И Катька важна. А больше ничего.
- Ну хорошо, - поизучав еще несколько мгновений праведное и гордое выражение лица приятеля, кивнул Георгий. – Если ты даешь мне карт-бланш, то я займусь этой леди сегодня же. А насчет проболтаться – можешь быть спокоен. Она никому ничего не скажет.
- «Бритвой по горлу - и в колодец»? – невесело усмехнулся Коля.
- Ну зачем же такие страсти. Есть куда более мирные и не менее надежные способы.
- Кто б сомневался!
- Э, э! – Грановский ободряюще хлопнул Кольку по плечу. – Прошу без намеков – я своей девушке не изменяю и изменять не собираюсь. Да и Вика мне эта никак. Колян, прости, но она же пустышка. Плюс жадная до денег. Ну, это же видно невооруженным глазом.
…Зорькин молчал, опустив голову, - только сопел. Всякие банальности про любовь, которая зла, говорить не стал...

* * *

…Женсовет гудел у ресепшена, как растревоженный улей (даже в курилку, то бишь в туалет, дамочки не соизволили спуститься).
- Зорькин? Николай Зорькин?! Собственной персоной?!
- Ну говорю же – он!
- Блин! А я опять всё пропустила! Что, позвать не могли?
- Да когда звать-то? И кто знал, где ты вообще, Машка, шляешься! Амурка была в приемной и услышала, как Клочкова фамилию назвала и имя-отчество… И сразу сюда рванула!
- Ага! Девочки, я в себя прийти не могу! Он просто… просто… принц небесный!
- Еще чего – небесный! Очень даже земной! И взгляд такой… у меня мурашки по коже!
- Не удивительно, что прячет его Катюха! «Застенчивый», «застенчивый»! Ни фига себе – застенчивый! Просто боится Катька, что уведут!
- И правильно боится! Еще бы! Клочкова, вон, вцепилась уже в него! До лифта провожала и сияла, как начищенный самовар! Вот су…
- Да ладно бы просто сияла! Бумажку ему какую-то подсунула – наверняка номер телефона!
- И он взял?!
- Взял, конечно! Надеюсь – только из вежливости!
- Бли-и-ин! А Катя что – серьезно заболела?
- Не знаю!
- Так позвонить надо…
- Звонила! Папа ее сказал – типа, спасибо, спасибо, не беспокойтесь, навещать не надо…
- А почему?!
- Да я постеснялась спросить, голос суровый был…
- Странно. А Зорькин зачем нарисовался?
- Ну, может, передал что-то от Кати… Ой, а глаза у него! Как у бога морского! Изумрудные…
- Богач! Романтик! Весь такой из себя загадочный!.. О!..
- Ох…
- Ах…
- Ух…
- Ых…

- Работать не пробовали, сороки? – мрачно пробурчал идущий мимо «улья» Малиновский, которого передернуло от восторженных охов-вздохов.
Женсоветчицы не обратили на него никакого внимания. Какой там Роман Дмитриевич! Сам Андрей Палыч не смог бы остудить сейчас их возбуждение и эйфорию.
Николай Зорькин!..
Волшебный сон!..
Нет, круче!
Волшебная явь…

…Ромка и сам пронаблюдал торжественные проводы господина ЗорькИна Викторией, пару раз от души проматерился про себя и шел теперь в кабинет президента. Шел как на Голгофу.

* * *

- Кир… Ты плачешь, что ли?
- Нет.
- Ну как нет? Что значит нет, когда у тебя… слезы вон? И чего сидишь вот так, на диване с ногами? Юбку же помнешь…
- Господи, Вика! – простонала Воропаева. – Отстань от меня со своей юбкой! Ты зачем пришла вообще в мой кабинет? У тебя своего рабочего места нету?!
- Вот хоть ты со мной так несправедливо обращаешься, я никуда не уйду, - заявила, надув губки, Клочкова и уселась на краешек стола. – Потому что я твоя лучшая подруга и не брошу тебя в таком состоянии!
- О боже… - пробормотала Кира и обреченно закрыла глаза.
- Кир… Ну, Кирочка… - Вика сменила тон на сочувственно-ласково-кошачий – она это хорошо умела. – Ну подели-и-ись… Самой же легче станет… Ну что, с Андреем поссорились? У тебя в последнее время других причин для мирюхлюндии не бывает!
- Не поссорились, - практически одними губами ответила Воропаева. – Расстались.
- Что-о-о?!! – Викторию мгновенно снесло со стола, она порхнула к диванчику. – Что ты такое говоришь, а? Как это – расстались?! Вот так взяли и расстались?! За те пять минут, в которые я гостя провожала?! Четыре года вместе, свадьба назначена – а расстались за пять минут? Так не бывает!!! Он что, объявил тебе об отмене свадьбы?! Мерзавец! Да это же…
- Не вопи, - сухо и устало оборвала ее Кира. – Ничего он не объявлял. Мы и не разговаривали почти.
- Ничего не понимаю, - Клочкова помотала головой, как будто это способно было хоть как-то наладить мыслительный процесс. – Не разговаривали – и расстались? Взглядами, что ли? Или при помощи телепатии?
- После того как ты отправилась провожать Зорькина… - Воропаева произносила слова медленно, глядя в потолок, словно обращалась именно к нему, а Вика – так, нечто зудящее и назойливое рядом, навроде мухи, - …я вошла к Андрею в кабинет. Он, знаешь… просто стоял у окна и смотрел. Я окликнула. Он обернулся. Спокойное такое лицо. Знаешь… просто молчал. Взгляд только переместился. С окна на меня. И ничего не изменилось. Ему было безразлично – я или окно. Или еще кто-то или что-то. Такие… страшные, такие чужие глаза. Мне показалось, что я перестала существовать. Вот стою – и при этом не существую. Как смотришь в зеркало – а отражения там твоего нету. Пустота. Но я всё-таки заговорила. Чтобы наваждение это жуткое закончилось. Чтобы убедить себя, что мне всё мерещится. Я спросила у Андрея, зачем приходил к нему жених Пушкаревой и что с самой Пушкаревой – серьезно ли заболела. Обычные вопросы. Обычные… И ладно бы он ответил, что ему сейчас некогда что-либо обсуждать. Что я опять лезу не в свое дело. Это – ладно бы! Ладно бы. Привыкла... Но он смотрел, смотрел потусторонне – и выдал: «Прости, я не смогу сегодня прийти».
- И что? – внимавшая каждому слову Виктория явно не уловила в изложении событий никакой фатальности.
- Не понимаешь?! – полулежавшая до этого на диванчике Кира приподнялась и почти прокричала: - ОН ВООБЩЕ НЕ СЛЫШАЛ, ЧТО Я ЕМУ ГОВОРЮ! Я не существую! Нет отражения в зеркале! У Андрея при взгляде на меня осталась только одна реакция: «Извини, я прийти не смогу»! Господи!.. Господи!.. Господи!..
- Кир, Кир… - перепуганная Клочкова ловила холодные ладони подруги, всё пыталась ее, упирающуюся, сжавшуюся в комок, обнять. – Ну ты что, ты что! Да глупости всё это! Разыгравшиеся страхи! Ну, мало ли какие у человека проблемы! Да мужики иначе устроены! Дебет с кредитом не сошелся, ЦСКА проиграл «Ювентусу» - и кранты, полное отсутствие присутствия! А ты и навоображала – расстались! Ну ты что!
…Воропаева уже затихла, отвернулась к диванной спинке, прижалась к ней лицом. Глухо проговорила:
- Мы расстались. Он больше не любит меня. И я почти уверена – любит кого-то другого. Он наполнен другой женщиной. Она живет у него внутри.
- Кир…
- Уходи, Вика.
- Кирочка…
- Уходи.

* * *

…Малиновский метался по кабинету президента, как тигр по клетке в поисках лазейки из западни. Сначала выдавал нечто совсем уж нечленораздельное, слова, не связанные друг с другом никаким смыслом:
- Ядреня фень…
- За месяц…
- Пристукнули…
- Аффигенно…
- Пал Олегыч…
- Застрелиться…
- Ё… (удалено цензурой).
- Сволочь!.. (непонятно про кого).
- И ведь знал же!.. (непонятно – кто и что).
- Не поверят!.. (непонятно – кто и кому).
- Оху… (удалено цензурой).
- Палыч!!! (ну что «Палыч», что?).
- Б… (удалено цензурой).
- Где мой пистолет??? (риторический вопрос).
- Черт!.. Черт!.. Черт!.. (троекратный призыв нечистого с пинанием тумбочки).

…Затем Ромка остановился, перевел дыхание и заорал – в десять раз громче, зато более отчетливо:
- Ну что Жданов – оправдал свою фамилию? Дождался?! Мальчика-очкарика в стареньком свитерке?! Добрую душу, принесшую тебе твою фирму взад на блюдечке и подобострастно при этом поклонившуюся?! А?.. Чего молчишь?! Хаваешь собственную интуицию?.. Правильно! Приятно тебе подавиться! Вон оно – ЧТО к нам пришло! «Здрасьте, я Николай Зорькин, а это мой товарищ – браунинг»! Бац, бац – и два трупа! Всё, финита! Два счастливых дворника – с пылу с жару! В какой ЖЭК пойдем устраиваться? Метла, чур, моя, а грабли – твои! Чтоб ты наступал на них! Как можно чаще! Бац, бац, бац – по лбу! По твоей интуиции… мать ее!
…Андрей сидел за столом и рисовал на бумаге ромбики и квадраты. Ор Романа его не трогал. Он даже не просил говорить потише, чтобы закрытая информация не достигла чьего-нибудь слуха.
Для него не существовало больше никакой закрытой информации. Пусть весь коллектив сейчас стоит за дверями и слушает, открыв рты. Пусть привяжут его к позорному столбу и публично высекут. Всё равно. Фиолетово. Сиренево. Ромбо-квадратово.
- Согласен, - кивнул Жданов, когда у Малиновского закончился запас кислорода и образовалась вынужденная пауза.
- Чего? – не понял Роман.
- Согласен на грабли. Главное – Зималетто у нас не отняли, хотя могли бы. Я должен поговорить с отцом до Совета. Отдельно от всех.
- Ты… - Ромка хотел опять закричать, но от ужаса осип и заскрежетал как несмазанная телега. – Ты что несешь?.. Спасибо Зорькину за то, что компанию не отнял? А в ножки ты ему за это не поклонился?! Ручки не облобызал?! Ладно – тебе на мою судьбу наплевать. Но на свою…
- Я волнуюсь за отца, - Андрей будто не слышал. – У него сердце. Я дрянной сын. Но лжи от меня больше не будет.

…Малиновский похватал ртом воздух. Покачнулся. А потом сделал что-то невероятное – опустился на колени. Так и пополз к Жданову.
- Андрюха… - с ужасом пробормотал он. – Я тебя умоляю… Очнись… Пощади… У меня тоже – сердце… Я не хочу разоблачения… Я не хочу в дворники… Надо бороться!.. Надо искать Пушкареву!.. Она – главная!.. Этот тип блефует!..
- Зачем ему блефовать? - Андрей погрузил лицо в ладони. – Если бы он хотел отнять компанию – он бы отнял. Но ему не нужны мои деньги. Ему нужен мой позор. Это месть, Ромка.
- За что?!
- За Катю.
- Так у них… всё серьезно, что ли?! А тебя она за нос водила, получается? Вот мерзавка! Вот стерва! Вот…

…Роман всё еще стоял на коленях, почти вплотную к Жданову, и нападения никак не ожидал. Поэтому когда руки Андрея сдавили его горло, он беспомощно затрепыхался, захрипел, замахал руками, попытался встать, но вместо этого повалился на пол, увлекая за собой друга. Жданов упал на Малиновского сверху и, не убирая цепких пальцев с его шеи, выдохнул ему прямо в лицо, близко-близко:
- Я запрещаю тебе говорить гадости о моей любимой женщине! Ты понял?!
- Ш… ш… ш…
Рома явно хотел выдохнуть «Што???», но получалось у него только змеиное шипение.
- Да, о любимой, - внятно повторил Андрей. – Я ее люблю.
- Ш… ш… ш…

…Дверь распахнулась, но оба этого не заметили.

- Ш… ш… ш…
- Лю-блю! – прокричал Жданов…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #11 : Июль 14, 2017, 12:17:16 »


12

…Виктория Клочкова умела мгновенно переключаться с негатива на позитив, особенно если после многочисленных бед и превратностей судьбы великодушная Фортуна многообещающе улыбалась ей. Вот и сейчас – один звонок на мобильный, и Вика неслась, ликуя, по коридорам Зималетто по направлению к кабинету президента – не бежала, а летела, гордо и грациозно взмахивая моментально выросшими крыльями. Лучшая подруга Кира с ее печалью и слезами была забыта напрочь. Но разве стоит осуждать за это Вику, когда обрушившееся на нее счастье столь велико?..
…Николай Зорькин!..
…Плавно сошедший в невидимом венке из роз с хрустального трапа самолета, опустившегося на грешную Землю из иных, сказочных миров и далей, где под ногами – не тускло-серый асфальт, а жемчуга и бриллианты. И одновременно – с верхних строчек рейтингов журнала «Форбс», что, собственно, есть одно и то же!
…Да еще красавец – глаз не отвести!..
…О, как великолепно выглядели бы они вдвоем на каком-нибудь великосветском рауте, под вспышками фотоаппаратов, под завистливыми взглядами!..
…Легкая музыка, бомонд-бонтон, перешептывания… Ее тонкая рука держит его за локоть и с трепетным восторгом ощущает мягкую ткань его роскошного пиджака. «Что тебе принести, дорогая?» - спрашивает ОН, интимно коснувшись губами ее уха...
…И вон та дама в красном сейчас лопнет от зависти. Определенно лопнет от зависти! Какое счастье…
О!.. О!.. О!..
Под разыгравшимся воображением утонул недоуменный вопрос: что может связывать этого потрясающего мужчину с кургузой, несуразной Пушкаревой?..
…Нет, мелькали, конечно, предположения.
…Он извращенец?..
…Он зашил в ее живот фамильные драгоценности и теперь стережет свою собственность?..
На большее воображения не хватило.
…Провожала свою ожившую мечту – и чуть не окосела, строя глазки, чуть не лопнула головой, припоминая хоть какие-то умные слова (вершиной было слово «мерчендайзер», трансформированное слышавшей звон Клочковой в «маринайзер»).
…Только без толку всё – ожившая мечта оставалась холодной, неприступной и вежливо попрощалась у лифта. Бумажку с номером телефона принц принял с недоумением и сунул в карман небрежно, как рекламную листовку назойливого агента по продаже нового средства для отбеливания унитаза.
…И всё, казалось, было кончено, конец искрящимся надеждам…
И вдруг!..
Не прошло и получаса, как Зорькин позвонил ей!
Пригласил поужинать вместе!
Нынче же вечером!
Значит, оценил!
Значит – только делал вид, что безразличен! Держал марку!
Значит, отметил ее шарм, неповторимость и… ПОТЕНЦИАЛ!
Значит, наступает ее ЭРА и капризная Фортуна вознаграждает Викторию за все ее мучения!..
О!..

Клочкова неслась в кабинет Жданова, придумывая на ходу уважительную причину, чтобы отпроситься с работы. Заболела! Папа заболел! Заболел двоюродный дядя в Чернигове! Прорвало в квартире трубу отопления и вода заливает соседей снизу! Тараканы прогрызли потолок и угрожают клановым нашествием соседям сверху! Всё что угодно – лишь бы начальник отпустил ее прямо сейчас!..
…Ей нужно в бутик за новой блузкой. Ей нужно в солярий и на эпиляцию. Ей нужно к парикмахеру, массажисту и визажисту!..
…Ей нужен Николай Зорькин!.. Она обязана сразить его наповал!.. Чтобы ни-ка-ки-е Пуш-ка-ре-вы!.. Даже близко…

В порыве вдохновения Вика в три прыжка преодолела приемную и распахнула дверь в президентский кабинет…
- Лю-блю! – яростно прокричал Жданов, лежа на Романе и плотно сомкнув пальцы на его шее.
- Ш… ш… ш… - Малиновский с малиновым лицом (каламбур, однако), всё барахтался, пытаясь вырваться из тисков, и шипел, как удав-астматик.
- Ой… - вырвалось у огорошенной Клочковой.
И как-то неожиданно громко и звонко это самое «ой» прозвучало. Парочка на полу прекратила возню и уставилась на секретаршу в четыре разъяренных глаза.
- Чего тебе, Вика? – Андрей выпрямился – яростный и растрепанный.
- Я… - пролепетала Виктория. – Я отпроситься хотела… С работы… Срочно… Мне… У меня… понимаете…
- Иди, - без колебаний разрешил Жданов. – Не грузи только подробностями!
- С-спасибо, - Клочкова хлопала ресницами и медленно пятилась, не смея верить в столь легкую удачу и плохо соображая, что означает картина, которую она только что застала. – Я… отработаю, я… наверстаю, я… У меня… Понимаете…
- ТЫ СВОБОДНА, ВИКА!!!
…Клочкову выдуло из кабинета ураганом.

* * *

…Роман, кряхтя, поднялся и, мрачно сопя, отряхивал от пыли и мелкого мусора пиджак. Андрей уже сидел за своим столом, устремив больной взгляд на экран монитора. Лишенные очков глаза близоруко моргали. Но все-таки видели – на черном фоне ядовито-желтые буквы, латиница… Zimaletto… Прыгают… То в левый угол, то в правый. То выше, то ниже. Сверху-вниз-наискосок…
- Палыч… – Малиновский закончил «чистку перьев», вонзил в «дорогого друга и президента» тяжелый взор-жало и, схватив со стола карандаш, протянул его к лицу Жданова как микрофон. – Маленькое интервью можно? Журнал «Психопатические состояния и их последствия», журналист Охренутий Недогоняев. Один-единственный вопрос. «Я ее люблю» - про Пушкареву… Это что было? Минутное помрачение?.. Несмешная шутка юмора?.. По Карлсону, который живет на крыше, - дуракаваляние и озверение?.. А?..
- Идиот, - устало проговорил Жданов, выдвигая и задвигая ящики стола в поисках запасных очков – очень болели и ни черта не видели глаза, и всё было неважным, всё… Не хотелось больше трепыхаться и что-то сочинять, доказывать, размахивать кулаками… Хотелось просто-напросто исчезнуть. Не откуда-то, а в принципе. Дематериализоваться. Оказаться на необитаемом острове. В параллельном измерении. Хоть на сутки. Осмыслить…
…Ну вот, нашел запасные очки – в черной оправе. Нацепил их на нос, прояснилась картинка. Черт бы ее побрал…
- Идиот, - с сожалением повторил Андрей. – Идиот ты, Ромка. И я идиот. Я люблю ее. Такие вот смешные дела. Смейся. Чего не смеешься?..

…«Охренутий Недогоняев» действительно не смеялся – застыл. Не догнал и охренел окончательно. Так и сидел – с дурацкой гримасой обалдения и карандашом в качестве микрофона в протянутой руке.
- Ты прав в одном – надо найти Катю, - продолжил Жданов, не обращая внимания на карандаш и на тот факт, что невольно остается «интервьюируемым». – Я должен увидеть ее. Услышать. Пусть она скажет мне в лицо, что ей нужен не я, а этот негодяй. Пусть!..
- Пусть… - повторил вышедший из мини-комы Роман. – Пусть. Палыч… Я, честно, не знаю, как с тобой разговаривать. Вменяемый ты хоть на чуть-чуть или совсем швах. Рискну шкурой сделать ставку на первый вариант. И тогда у меня простой вопрос. Негодяй он, говоришь? Использует бедную девочку в корыстных целях? Ну а ты-то кто? Чем ты лучше?.. А?.. Роскошные красавчики, нашедшие невзрачную телочку с мозгами гения, которую – доить не передоить. Разница в том, что ты – пришлый, чужой. А тот – свой, родной, привычный. У тебя действительно не вышел «каменный цветок». А любовь твоя так называемая – это просто вывих мозгов, помноженный на дурацкий комплекс вины перед бедной овечкой. Дурацкий – потому что ты по сути ни в чем не виноват. Как выяснилось. Развел – не ты. Развели – тебя. Кинул – не ты. Кинули – тебя. Так что отбрось всю эту сопливую чушь, вскипяти здоровую злость и ищи Пушкареву. Ищи, Палыч, и быстро – в кратчайшие сроки. Шерше ля фам.
- Найду. Можешь не сомневаться.

* * *

…А Виктория всё успела. А у Виктории выбора не было – решалась ее судьба!
Блузка от Дольче и Габбано модного в нынешнем сезоне лилового цвета; юбка черная, узкая, силуэтная (видавшая виды, но даже на расстоянии вытянутой руки этого не скажешь!); серьги с такими удачными фианитами, что даже самый опытный глаз не отличит от бриллиантовых (чуть не прибила стилиста-парикмахера, который попытался скрыть за прической мочки ушей); духи – настоящие французские, выбрызгала со дна флакона…
…В общем, полная боевая готовность!
…А ОН был на такой высоте, что дух захватывало.
Подъехал к указанному месту с шиком, восхитительно нарушив все правила парковки (правильно, ЕМУ всё можно). Вышел, солнечно улыбаясь (русые волосы, спутанные шаловливым ветром, к которым льнули мелкие снежинки, - умереть…). Галантно подал руку – золотой перстень с рубином волнующе ожег ладонь…
…Повез в «Ришелье» (ну, конечно же, конечно, конечно!), ошеломил знанием блюд и дотошным вызнаванием у официанта точного года и чуть ли не даты выпуска вина – «вот этого, в пятой строчке меню».
…Смотрел и улыбался так, что несчастная, полупарализованная от восторга Вика была готова на его вопрос «А не заняться ли нам сексом прямо сейчас под столом?» (в туалете, в гардеробе, на улице в сугробе и т. д.) немедленно и восторженно прокричать: «Да!», позабыв о том, что порядочные леди в блузках от Дольче и Габбано за подобные предложения на первом свидании дают пощечину и горделиво удаляются.

…Но ОН заговорил о другом, и это ДРУГОЕ оказалось куда сильнее и ценнее всякого секса. ОН сказал, что ему нужна ее, Виктории, помощь, потому что она кажется ему понятливой и расторопной девушкой. ОН добавил, что просьба эта выглядит несколько странной, но никакого криминала в ней нету. Всё дело в бизнесе. У них с господами Ждановым и Малиновским наметились кое-какие общие дела. Но кое-что в их поведении настораживает, а он, Николай Зорькин, не привык опрометчиво рисковать собственными деньгами. И поэтому…
…Клочкова внимала ЕГО проникновенному голосу, благоговейно млея. Всего лишь на секунду мелькнула в ее сознании тень подозрения: ее опять хотят использовать и кинуть, как это сделал Сашка Воропаев…
Но тень эта тут же была развеяна бурей негодования.
Да разве ж можно сравнивать!
Циничный Александр, унижавший и топтавший ее на каждом шагу, не выбирая выражений!
И этот благородный джентльмен с таким… искренне заинтересованным взглядом! Который не устраивает ей экзамен на умственные способности, а тепло и искренне просит об услуге, и опять – так смотрит, так смотрит… (О! О!).
- Надеюсь, вы понимаете, милая Виктория, что вопрос конфиденциальный…
МИЛАЯ!..
- Я был бы вам крайне признателен…
КРАЙНЕ!..
- Любые разговоры между ними, особенно касающиеся Кати Пушкаревой…
- К-кати?.. – Клочкова будто стукнулась на лету лбом о чугунное заграждение. – А разве ваша невеста имеет отношение к вашему бизнесу и совместным делам со Ждановым и Малиновским?..
- Имеет, - спокойно кивнул он. – Самое непосредственное. Только она мне не невеста, мы дружим с детства. Молва давно нас поженила, ну а мы мифов не развеиваем – зачем? Без них жизнь скучна и одномерна. Вы первая узнали истину…
ПЕРВАЯ!..
ИСТИНУ!..
НЕ НЕВЕСТА!
Ну, разве не музыка волшебная – его слова?.. Разве не скрипки это, не виолончели, не флейты, не арфы?.. Разве не Моцарт это, не Бетховен, не Вивальди, не Дюрер?.. (Стоп, Дюрер – это, кажется, художник. Или поэт?.. А, неважно…)

- Я всё сделаю, - поклялась Вика торжественно (голосок дрожал). – Я стану тенью этой парочки! И при этом буду нема как птица!
- Как рыба, - ласково поправил ее прекрасный принц.
- Ну да, как рыба, - Виктория залилась краской (не мудрено оговориться, если крылья хлопают за спиной). – Вы совершенно правы, эти двое… ужас до чего подозрительные типы! За ними глаз да глаз! Мало того что загружают меня работой по горло, буквально всё в офисе на мне, а благодарности никакой… так еще и ведут себя, мягко говоря, странно! Особенно в последнее время!
- Да? – заинтересовался он. – А именно?..
…И Клочкову понесло. Ее, плавящуюся от эйфории, ничто не могло бы сейчас остановить.
- Я вам всё расскажу! Жданов похож на сумасшедшего, а Малиновского будто кто-то огрел по голове крышкой от канализационного люка! - затараторила она. – Сегодня Андрей расстался с Кирой, своей невестой… ни с того ни с сего, с бухты-барахты! Вмиг! Вот только посмотрел на нее – и Кира сразу поняла: он ее бросил! Это ж надо так красноречиво посмотреть! А потом он лежал на Романе и орал ему «Люблю!». Представляете?.. Я давно говорила Кире – между ними что-то есть! А она меня обсмеяла…
- Стоп, стоп, - перебил изумленный «Зорькин». - Виктория, дорогая… Вы ничего не путаете?

ДОРОГАЯ?!..
…Оглохшая от счастья Вика, счастливо жмурясь, закивала задурманенной головой:
- Да как же… Да как же я спутать-то могла, Николай… Когда я собственными глазами и ушами… Всё видела… Всё слышала… Лежал на нем и говорил… «Люблю»… Вернее, кричал, как ополоумевший…
- Погодите. Он кричал «Люблю тебя, Рома!» или без имен, в принципе – «Люблю»?
- В пэ… в этом самом… в принципе, - сообщила, напрягши память и сосредоточенно наморщив лоб, Клочкова.
- То есть вполне мог просто объяснять другу, что любит КОГО-ТО? – развил версию «Николай». – Любит КОГО-ТО?.. А?..
- Д-да… Мог, конечно, но… зачем же он тогда на Малиновском лежал?.. – пробормотала совсем потерявшаяся в логических цепочках и умозаключениях Виктория, и тут ее настигла кара – жестокая активизация мыслительного процесса: - Ой… Ой… А может, они дрались? Может… это… поспорили?.. Во мнениях разошлись?.. Ой… А про кого же тогда Жданов говорил «люблю»?..
- Вика, - проникновенно проговорила ее ожившая мечта, в изумрудных глазах которой поигрывали волшебные лучики света. – Диктофоном пользоваться умеете?..

* * *

«Седьмое небо» - «Эдем» - «Рай»…
…Катя действительно оказалась в раю – санаторий-профилакторий оправдывал свое название.
…Красота, покой, умиротворенность. Много бархата (им обиты диванчики и креслица в бесчисленных залах для занятий и отдыха и в кабинетах врачей). Много шелка теплых, светлых тонов (шторы, занавески), белые круглые салфеточки на столах – как домашние (имитация ручной вязки).
В бассейне – прозрачная, хрустальная вода комфортной температуры и музыка.
И вообще очень много музыки – она повсюду, звучит мягко и ненавязчиво.
И даже в чистенькой, красивой одноместной палате есть музыкальный центр с дисками и наушниками – всегда можно выбрать что-то свое. Есть даже диск с пением птиц и шумом прибоя.
…С Катей беседуют психологи – в душу не лезут (только по желанию пациента), говорят на отвлеченные темы, в основном о радостях жизни.
В кинозале можно посмотреть фильмы о природе в очках с «эффектом присутствия» - дух захватывает.
В спортивном зале – новейшие тренажеры и опытный массажист, творящий чудеса.
Питание – четырехразовое, калорийное, сбалансированное.
…Кате капают в вену что-то витаминно-расслабляющее, и так хорошо под это дремлется, так хорошо не думается ни о чем. Еще она принимает какие-то розовые таблетки – «пилюли спокойствия», от них так легко и невесомо в голове.
И всё такое плавное, замедленное.
Никто никуда не спешит, не мчится, течение времени умерило свой бег. День растягивается в неделю.
И никто не кричит, не одергивает, не приказывает – только вежливо улыбаются.

…Катя стояла у окна в коридоре и любовалась на заснеженные деревца. Самый настоящий зимний лес – как давно она не наблюдала его воочию. Вон какую веселую кутерьму затеяла стайка синиц – резвятся в преддверии весны. Тут есть и белки прирученные, их можно кормить с ладони орешками…
Кате хорошо, совсем не больно, и так от этого странно.
Она отрезана от внешнего мира, у нее нет даже мобильника.
У нее нет больше обязанностей – сплошные права.
Здесь всё устроено для того, чтобы избавить человека от тягостных воспоминаний и открыть ему дорогу к новой жизни.
Похоже на госпиталь в стороне от поля боя, только латают не телесные, а душевные раны.
И жестокий внешний мир ни за что не прорвется в этот райский уголок, не полетят в окна со свистом и стекольным звоном бомбы и снаряды.
Никто не выстрелит больше в сердце.
В каком же правильном месте она оказалась…

- …Девушка, успокойтесь, присядьте.
- Я не хочу присаживаться! Я ничего не хочу!
- Вам нужна помощь. У вас пограничное состояние. Подождите пять минут – я вас оформлю…
- Оформите мне уж сразу билет на тот свет! На этом мне уже ничего не нужно!
- Здесь вам помогут. У нас прекрасное обслуживание. Лечение оплачено вашими родителями…
- Моими родителями! Ну, разумеется! Они давно спят и видят, как отправить меня в психушку!
- Тут не психушка, а санаторий-профилакторий с высококлассными специалистами.
- А по мне – один хрен! Сплошное заговаривание зубов, лапша на ушах и капельницы со всякой затормаживающей дрянью! Знаем, плавали! У меня сердце разбито, ясно вам?!
- Разбитые сердца – это как раз наш профиль. Пожалуйста, присядьте. Выпейте минеральной воды с лимонно-медовым экстрактом…
- Ха! Лучше коньяку!
- Алкоголь у нас запрещен.
- Вот тоска-то зеленая!..

…Разговор происходил у Кати за спиной, у кабинки регистраторши. Вот и еще кого-то доставили с «поля боя». В «пограничном» состоянии. И до чего знакомый голос. Или кажется?..
Катя обернулась.
О боже!
Валерия Изотова…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #12 : Июль 14, 2017, 12:54:05 »


13

…Всё та же кошачья грация, восхищавшая Милко Вукановича, всё то же хорошенькое, остренькое личико с капризно надутыми губками – нет сомнений, это она, Лерочка. Одна из любовниц Андрея Жданова.
Катя подивилась тому, что подумала об этом так равнодушно и отстраненно – ну, любовница и любовница. Дело житейское.
…Господи, всё сном кажется – то, что с ней случилось. Какие-то неправдоподобные страсти-мордасти. План соблазнения, инструкция, бешеная гонка кровяного потока по венам, бег сквозь обжигающее пламя…
…И вот она стоит у окна, за которым – тихое безветрие, заснеженный лесок, синицы и белки, и тонкий золотой солнечный луч красиво запутался в ветках деревьев. И всё такое медленное и плавное, никто никуда не мчится, ничто с сумасшедшей скоростью не вращается, сердце выдает правильный пульс, и практически не ощутимо его присутствие в грудной клетке.
…Стоит и спокойно смотрит на любовницу Андрея Жданова (так и сформулировалось обыденно в голове: «любовница Андрея Жданова», в одном ключе с такими понятиями, как «жена Тома Круза», «невеста Леонардо Ди Каприо», «подруга Николаса Кейджа»…). И как-то совсем не удивляется совпадению – появлению королевы подиума здесь, в «Седьмом небе», именно сейчас. Видно, у ОНФО, как и у гриппа, тоже случаются массовые сезонные эпидемии, когда наступающая весна призывает людей к любви и счастью, а многие не могут откликнуться на зов. Из-за разбитых сердец.

- И вообще, где мои вещи? – продолжала меж тем свое гневное темпераментное выступление Изотова. – Куда их унесли и зачем?!
- Ваши вещи доставили в вашу палату, - терпению регистраторши оставалось только позавидовать. – Палата у вас одноместная, под номером шесть…
- Вы издеваетесь?!
- Да почему же я издеваюсь?
- Да потому что даже ребенку известно, что палата номер шесть – это для психов! Об этом еще Толстой писал!
- Чехов, вы хотите сказать?
- Я так и сказала – Чехов! Мне нужна палата с другим номером!
- Из одноместных это единственная свободная. Могу предложить двухместную.
- Ну уж нет! Оказаться в компании с какой-нибудь нудной теткой в перекрученных колготках, которая целыми сутками станет жаловаться на мужа-тунеядца и на детей-оболтусов! Тут, поди, средний возраст пациентов – семьдесят четыре с половиной года, застрелиться! – Валерия раздраженно обвела глазами пространство, словно желала убедиться в наличии большого количества нудных старых теток вокруг.

…И вот тут-то взгляд ее наткнулся на Катю. В первую секунду не узнала – скользнула с безразличием на личике мимо, но тут же взор вернулся и сфокусировался.
- О! – последовал недоуменно-заинтересованный возглас. – Вы?!
Не то чтобы Катя смутилась – просто ей стало некомфортно и очень захотелось уйти, не сталкиваться, не разговаривать, ибо… зачем и о чем?..
- Добрый день, - сдержанно поздоровалась она, всем своим видом давая понять, что узнала, но твердо намерена сохранять дистанцию. И в подтверждение такого решения пошла по бежевому коврику прочь от кабинки регистрации.
…Однако мадемуазель Изотова явно с таким решением была не согласна.
- Катя! – воскликнула она так громко, что оторвала от заполнения бумаг регистраторшу, да и бродившие по коридору пациенты приостановились и оглянулись в их сторону с любопытством. – Вас ведь Катя зовут, да? Ой, ну надо же, Катенька! Да чего неожиданно! Ох, боже ты мой! Прям привет из прошлого! Вас-то что привело… в эти застенки?!
…Ну, разумеется. Екатерине Пушкаревой по определению тут делать нечего. У нее не может быть разбитого сердца – по причине отсутствия такового. У нее в груди микросхемы, винтики, шпунтики и реле.
- Переутомление, - кратко и скупо ответила Катя. – Извините, я в столовую. Время обеда.
- Отлично! – воодушевилась Валерия. – Я с вами!
- Девушка! – очнулась регистраторша. – Я вас еще не оформила! Вам надо расписаться вот тут и тут.
- Автографы я раздаю с трех до четырех! – нетерпеливо отмахнулась от нее Изотова, вцепившись в Катин локоть. – А сейчас тринадцать ноль-ноль – время обеда, и оставьте меня в покое!.. Катенька… как я рада тут встретить кого-то, кому не сто два года!.. Да еще и знакомое лицо!.. Вы проводите меня в эту самую… столовую? Господи, и я произношу это мерзкое, это ужасное слово – «столовая»! Но от нервов у меня всегда чудовищно разыгрывается аппетит – проклятье для модели… Что там подают? Манную кашу с комками и кисель, который можно резать ножом?!
- Вообще-то там ресторанное обслуживание и большой выбор блюд, - сухо сообщила Катя. – Есть и диетические…
- Правда? – воодушевилась Лера. – Отлично! Составите мне компанию? Пожа-а-алуйста!
- Пойдемте, - обреченно согласилась Катя, подавив вздох.

* * *

…А в столовой, более напоминающей ресторан, всё на самом деле было экстра-класса. Услужливые официанты и папочки с меню. И интерьер – опять сплошной бархат и шелк, и белоснежные стерильные салфетки, и предельная вежливость – повсюду, повсеместно...
…Катя ела солянку, закусывая теплым пирожком с капустой - вкусным, домашним, почти маминым. Аппетит и настроение портило только близкое и активное присутствие за ее столиком Изотовой, которая за предельно короткое время успела раскритиковать всё и вся вокруг, сто раз наморщить нос по поводу перечня блюд в меню, забраковать всё, кроме салата из морепродуктов и свежевыжатого грейпфрутового сока. Но самое ужасное началось, когда Валерия прекратила фыркать и решила завести светскую беседу.
- Так, говорите, у вас переутомление?
- Да.
- Какой кошмар!
- Угу.
- И кто же вас запер с переутомлением в этом отвратительном месте? Тоже, поди, предки?
- Нет, я сама.
- Катенька-а-а! – Изотова широко открыла свои кошачьи с поволокой глаза и изумленно покачала головой. – Вы совершили большущую глупость! С переутомлением надо ехать на юг, на пляж, подставлять свое тело под ласковое солнышко и под заинтересованные взгляды мускулистых мужчин с бронзовым загаром! Действует безотказно! А сидеть и киснуть в этих стенах – это еще бОльшую неврастению заработать!
- Почему же вы сидите в этих стенах, а не поджариваетесь на южном солнышке? – вежливо поинтересовалась Катя.
- А у меня выбора нету! – яростно выдохнула Лера, полезла в сумочку и вытащила длинную ментоловую сигарету «Морэ» и изящную золотистую зажигалку в форме статуэтки Афродиты. – Я здесь не по своей воле! Я лишилась работы, любовник меня бросил, а папаша, большой чиновник, перестал давать мне наличные и упек сюда, как прокаженную – в лепрозорий! Ему, видите ли, не понравилось, что я шляюсь по элитным московским барам и подмачиваю его небесную репутацию!.. Ха!..
- Извините, - произнес юноша-официант, незаметно приблизившийся к их столику. – У нас тут не принято курить.
- О-о-о! – раздраженно протянула Валерия, закатив глаза. – Что и следовало доказать – не санаторий, а колония строгого режима! А если человек не может без сигарет – ему что, тут повеситься? Это так-то вы лечите расшатанные нервы?!
- Не принято здесь, в обеденном зале, - уточнил всё так же вежливо юноша (всё-таки непрошибаемый тут персонал). – Есть специальная курительная комната на первом этаже, в противоположном конце коридора.
- Прекрасно, - процедила Изотова, смяв сигарету в труху. – Чтобы покурить, надо нестись в противоположный конец коридора! Сервис класса люкс!

Катя жевала, опустив голову, - ей было стыдно за поведение Валерии и больше всего хотелось поскорее доесть и уйти к себе. Не нужны ей подробности бурной жизни ныне безработной королевы подиумов. Не нужно потока громких слов и восклицаний, облачка головокружительных духов, окутавших гибкую волоокую красотку. Это всё врывается из того, внешнего и жестокого мира, пробивает Катину ауру, медленное, спокойное, умиротворенное течение жизни. Ее нынешней жизни…
- Я пойду, - она отодвинула от себя тарелку и встала. – Спасибо за компанию.
…Боже, наконец-то. Можно вернуться к любимой книге в потертой обложке, к созерцанию в окне мирного пейзажа с заснеженными деревцами, к существованию без мыслей, без чувств, без воспоминаний, без эмоций. А через час – капельница. Она так успокаивает. Так благотворно действует. Всё такое радужное в голове…
…Не тут-то было. Лера догнала Катю в коридоре и умоляюще и заговорщически затараторила:
- Катенька… У меня к вам огромная просьба!
- Какая? – Катя еще сдерживалась, но уже с трудом, и шага не замедлила.
- Понимаете… - Изотова еле за ней поспевала. – Мне бы свалить отсюда поскорее, но я в ловушке – буквально без копейки… Я не прошу денег в долг, нет! Я вас умоляю позвонить Жданову, вашему шефу. Он, гад, видно, внес меня в черный список – постоянно недоступен! А вы имеете на него влияние. Да еще какое! Пожалуйста, попросите его приехать, выручить меня финансово. В конце концов, пусть платит за удовольствие! А?..

«ЧТО?!!»
Катя остановилась как вкопанная и резко развернулась к Валерии. Та по инерции еще какое-то время продолжала семенить, и столкновения избежать не удалось. Опять это облако изысканного парфюма, Боже ты мой! Это запах модельного бизнеса, запах Зималетто, запах моды и гламура, беспринципности, интриг, лжи, предательства! Он не нужен ей больше, не нужен, НЕ НУЖЕН!
…Как объяснить этой глупой канарейке, всерьез полагающей, что луна и солнце вращаются исключительно вокруг нее и для нее, чтобы она просто - отстала? И не нагрубить при этом, поскольку дамочка не виновата, что она – глупая канарейка, и ничего плохого, в сущности, лично ей, Кате, не сделала.
- Простите, я не стану звонить господину Жданову.
- Почему? – удивленно спросила Лерочка голосом святой и невинной простоты.
- Потому что я больше на него не работаю и никакого влияния, как вы говорите, не имею.
Посчитав тему исчерпанной, Катя двинулась дальше по коридору.
- Постойте, Катенька! – кошмарище опять было иного мнения и бросилось вдогонку. – Как же это так – не работаете? Он вас уволил? Вот мерзавец!
- Меня не уволили. Я сама, - говорить уже получалось только сквозь зубы, а до спасительной дверцы лифта оставалось еще несколько шагов.
- Сама? – не унималась Валерия. – Да как же это? Что случилось? Вы же были так преданны ему! Я прямо поразилась, когда вы меня от Киры прятали – столько героизма! У вас такое лицо было, такое… Словно мать своего ребенка защищает. Вы же не для меня старались – для Андрея!
- Он не ребенок, - вырвалось-таки наружу отчаяние, как ни старалась, как ни зажимала себя. – Он больше не ребенок, он вырос и повзрослел, чего и вам желаю. Пожалуйста, оставьте меня!

…Катя пожалела о своей несдержанности тут же, едва шагнула в лифт и поехала на третий этаж, оставив «за бортом» изумленную Изотову. Надо было просто промолчать. Не получилось. Ожили проклятущие воспоминания, вылезли на свет белый, как зомби из своих могил, протягивают костлявые руки, хихикают, глумятся…
…Зажмурилась крепко-крепко и представила, как она идет по васильковому полю и синие бутончики раскрываются ей навстречу, приветствуют, живые и ласковые. Это ей психолог так посоветовал…

* * *

…Жданов сидел за своим столом, уставившись в монитор, Малиновский стоя возвышался над ним. Обычная картинка последних дней. На этот раз в руках у Романа – листок с распечатанным на принтере текстом, список больниц, который он зачитывал, ставя карандашом галочки.
- Клиника нервных болезней имени Кожевникова?
- Звонил. Не там ее.
- «Нейроэскулап»?
- Тоже нет.
- НИИ неврологии?
- Мимо.
- Шестьдесят третья больница, неврологическое отделение?
- Нету.
- Московский городской центр рассеянного склероза?
- Ромка, сбрендил, что ли? При чем тут склероз?!
- Ну а че заводишься-то сразу? Я так, до кучи, на всякий пожарный…
- Давай дальше.
- Дальше, дальше, дальше… «Всё выше, и выше, и выше…»
- Малина!
- Пардон. «На полянке», неврологическая клиника?
- Звонил. Не числится.
- Клиника головной боли и вегетативных расстройств академика Вейна?
- Мимо.
- «Невро-мед», медицинский центр?
- Опять мимо. Черт! – не выдержав, Андрей саданул кулаком по монитору, компьютер обиженно пискнул. – Да в скольких больницах неврологические отделения есть! Это же рехнуться можно – все обзванивать!
- А ты уже рехнулся, Палыч, - спокойно сообщил ему Роман. - Крыша два раза подряд не съезжает, так что не переживай – хуже не будет. Я тебе сразу сказал, что это дохлая затея. С чего ты вообще взял, что Пушкарева в больнице? Дома сидит, чай пьет!
- Нет ее дома.
- Это тебе твое сердце-вещун подсказало? – хмыкнул Малиновский. – Ну, не у себя дома сидит, у Зорькина сидит. Пришла к нему «навеки поселиться». Такой вариант устраивает?
- Заткнись!
- Жданчик, про «заткнись» я уже слышал. Я скоро буду думать, что меня зовут не Рома, а «Заткнись». Меня это слово преследует каждый день, как звук собственных шагов. Только толку от него нету. Неконструктивное оно. Ты не находишь?

…Андрей не находил. Он не находил Катю – вот что выматывало, выбивало, лишало опоры и способности ясно мыслить. Он думал о том, что чувствовал, ведь чувствовал Катину любовь, словно держал ее на ладонях – живую, теплую, трепещущую. Что НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ. Разве могла она разрываться между ним и Зорькиным, разве могла делить сердечко на них обоих?.. Она не такая… Виделась ему не такой… Или он наивный дуралей, и всё совсем по-другому – металась, мучилась и выбрала того, привычного… не обремененного другой женщиной и обязательствами, шлейфом провальных сделок, заложенной за долги компанией… Отвергла неудачника, выбрала везунчика, а ТОТ пришел и добил. «Я не люблю, когда пытаются отнять моё».
…Что-то не сходилось во всей этой адовой мозаике, в нагромождении событий. Как будто выпал один-единственный паззл – и всё покатилось, посыпалось в тартарары, перевернулось с ног на голову. Надо только найти этот несчастный паззл – и всё вернется на круги своя, вот эта чертова дверь откроется, и войдет Катя с доверчивой улыбкой и нежным, чуть затуманенным взглядом. «Простите, Андрей Палыч, я опоздала…»

«Чертова дверь» открылась, явив Викторию Клочкову, сияющую так, словно ей только что вернули отнятую машину и платиновую банковскую карту вручили – за моральный ущерб.
- На первой линии господин Зорькин, Андрей Палыч, - объявила она торжественно, почти вдохновенно. – Вас соединить?
- Легок на помине, - пробурчал Малиновский.
- Соединяй, - кивнул Жданов с непроницаемым лицом и снял трубку.

- Добрый день, - прозвучал уже знакомый низкий, бархатный голос (мгновенный ожог всех внутренностей Андрея).
- Добрый.
- Андрей Палыч, я бы хотел к вам зайти. У меня на руках последние документы по «Ника-моде». Они вам понадобятся перед Советом - для сведения воедино реальных цифр по Зималетто. Надеюсь, вы не передумали говорить акционерам всю правду?
- Не передумал.
- Когда мне лучше зайти?
- Когда угодно.
- Хорошо. Тогда сегодня. Ближе к вечеру.
- Жду.

…Кратко и исчерпывающе. Брякнулась на рычаг трубка – и как только пластмасса не треснула.
- Сильно, Палыч, - пробормотал озадаченный Роман. – Сильно это у тебя прозвучало – «жду». Со страстью, я бы сказал. Сразу ясно – действительно ждешь. Яростно и одержимо. Ну и зачем он придет? Отравленное яблоко принесет за пазухой?
…Андрей не ответил. Он на самом деле ждал – яростно и одержимо. Как, пожалуй, еще никого и никогда в своей жизни.

* * *

…Капельница помогла. И бассейн помог, и тренажеры, и сеанс у психолога. Интересная тема была – о зернах и плевелах. Об отделении главного от мишуры. Еще фильм – о следах древних цивилизаций на Земле. Потрясающе красиво. Катя заворожено смотрела, впитывала. Как зачарованная, побрела на ужин (картофельное пюре таяло во рту, шницель был сочным и ароматным), потом – обратно к себе в палату (ее и палатой назвать трудно – бархат и шелк, шелк и бархат). Изотова нигде не показывалась, исчезла, как будто наваждение, больная фантазия, упрятавшаяся назад, в подсознание. И очень хорошо.

Катя прилегла на диван (тут были диваны, а не койки, - совсем по-домашнему), включила бра, открыла книгу. Подумала о том, что завтра приедут папа с мамой, может и Колька с ними. Они такие ласковые с ней сейчас, такие осторожные, как будто она из очень тонкого стекла и вот-вот разобьется.
…Напрасно, глупые. Она сильная, она почти совсем успокоилась, кризис миновал. Дальше будет лучше и лучше. С каждым днем.
Какое хорошее место, какое правильное место – «Седьмое небо»…

Под мирные, неспешные мысли Катя начала задремывать и очнулась от стука в дверь. Присела, моргая. Может, показалось?
Тук-тук-тук – уже настойчивей. И голос, вернее, свистящий полушепот в щелочку, растянутый такой:
- Ка-а-а-тя-я-я… Можно войти?
Собственно, «зомби» и «больная фантазия» по имени Валерия Изотова могла бы и не стучать, а ворваться со свойственной ей бесцеремонностью – двери в палатах не запирались. Всё-таки пациенты попадались всякие, мало ли кому что придет в голову, особенно в пограничном состоянии… Однако Лерочка смиренно скулила снаружи, не решаясь заглянуть. Что это с ней? Лекарства начали действовать?..
- Ка-а-а-тя-я-я…
- Я сплю.
- Как же вы спите, когда вы мне отвечаете?
Прелестная логика. Мысль, что она могла проснуться от назойливого стука, не посетила хорошенькую головку модели.
- Я собираюсь спать, - уточнила Катя.
- Катя, я ненадолго… Я вас обидела, хочу извиниться…
- Господи! Да не обиделась я ни на что!
- Ну, не извиниться… - продолжила канючить Изотова. – Ну, поговорить… Мне очень нужно с вами поговорить… а?
- Я не собираюсь решать ваши проблемы!
- Да я не про проблемы!.. Честное слово!.. Ка-тя… - тихий всхлип. – Пожалуйста… - еще один всхлип.

…Вот почему недостает сил просто коротко и внятно послать липучую негодяйку подальше? А еще проще – позвонить дежурной по этажу, ее столик тут неподалеку, и Лерочку утихомирят врачи, медсестры, а если понадобится – санитары.
Что-то помешало. Может, эти всхлипы. Или слово «пожалуйста», с детства позиционированное как волшебное…
- Хорошо, - сдалась Катя. – Только ненадолго.
- Ура!
…Дверь распахнулась, и Валерия впорхнула в Катины «чертоги».

_________________


Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #13 : Июль 14, 2017, 01:09:49 »


14

…Назойливая профурсетка с пакетом в руках и в шикарном прикиде (черные джинсы со стразами, малиновая кофточка, не закрывающая плечи и пуп) сияла, как начищенный пятак. Вот тебе и всхлипы из-за двери – чистой воды спектакль! Но ладно бы только это. Плюхнувшись в кресло, Изотова ловко извлекла из принесенного пакета бутылку коньяка, лимон, апельсины и коробку конфет.
- Вуаля! – объявила она с таким горделивым видом, словно добыла с риском для жизни лекарство для умирающего.
«Вы всерьез полагаете, что я стану с вами пить коньяк? Мне вас жаль».
«Валерия – не знаю, как вас по отчеству, скажите, вам настолько скучно, что вы готовы навязывать свое общество человеку, не имеющему с вами ничего общего?»
«Простите, конечно, но вам не приходило в голову, что не для всех на свете вы – драгоценный подарок в яркой упаковке?»
Рассерженная Катя раздумывала, какой из трех вариантов фраз сейчас будет наиболее уместен и исчерпывающ, но Лерочка ее опередила.
- День рождения у меня, - заявила она, неожиданно резко погрустнев. – Кошмарная цифра – двадцать пять лет. Жизнь закончилась.
- День рождения? – Катя растерялась. – Вас в день рождения отправили сюда?
- Именно, - кивнула, еще больше помрачнев, Изотова. – Папочка считает, что это наилучший для меня подарок – шанс вылечиться и встать на путь истинный. Только вот от чего вылечиться? От фатального невезения? От алкоголизма, который мне приписывают? Чушь всё это! Я могу пить, а могу и не пить.
- Кхм… Валерия, я вас поздравляю, конечно, с днем рождения, но…
- Да ладно вам, Катя, слова-то вежливые подбирать, - махнула рукой именинница. – Я не такая дура, как вы думаете, и прекрасно понимаю - вам до меня дела нету. И вообще – до таких, как я.
- Ну, зачем же так категорично? – Катя пожала плечами. – Просто я устала и не хочу коньяка. Где вы его вообще раздобыли? Тут же запрещено.
- Ну да, - хмыкнула Валерия. – Шаг вправо, шаг влево, ни вздохнуть, ни пук… Простите. А где раздобыла… - она оживилась, глаза заблестели (до чего же быстро у дамочки менялось настроение – налицо неуравновешенность натуры и расшатанные нервы). – С охранником сговорилась. Пару многообещающих улыбок, Катенька, только и всего. И парнишечка был готов если не луну с неба достать, то за коньяком сбегать – с превеликим его удовольствием. Осуждаете?
- Я не судья, - холодно ответила Катя. – Послушайте…
- Я бы могла выглотать всю бутылку тихо "сам с собою", - Изотова не дала ей продолжить, нервно ломая и разминая длинные холеные пальцы. – Или с тем же охранником. Или какого-нибудь состоятельного дяденьку под семьдесят подцепить – тоже вариант. Пожилые папики в наших кругах котировались всегда, с коньячка начать – самое оно. Но мне и в самом деле надо поговорить с вами. Давайте по чуть-чуть, а? Для храбрости.
- Мне храбриться незачем, - холодно заявила Катя, так и не севшая в кресло с другой стороны столика – стояла посереди палаты, кутаясь в мамин платок и всем своим видом олицетворяя постулат «Оставьте меня в покое навсегда». – Я не собираюсь пить, и говорить мне с вами не о чем. Если у вас есть вопросы – задавайте, и как можно быстрее. Я хочу лечь и уснуть. Что вам нужно?
- Ох… - Лера мастерски отвинтила крышку с бутылки и плеснула коричневой жидкости в стакан, стоявший на столике возле графина с водой (их было там два – парных). - Не поверите, Катенька. Мне нужен ваш совет.
- По экономическому вопросу? – сдержанно осведомилась Катя. – Я сильна только в этой области, уж извините.
- Неправда, - в три глотка одолев порцию, усмехнулась Валерия. – Вы прибедняетесь и лукавите.
- Что?..
- Да не смотрите на меня так, - Изотова поежилась. – Я объясню. Сначала скажу кое-что, что вас сильно удивит. Я обрадовалась сегодня, увидев вас. Странно вам, да – с чего бы? А я очень хорошо помню нашу последнюю встречу. Я уже говорила об этом… Не перебивайте, пожалуйста! – предупредила она Катин гневный, протестующий жест. – Выслушайте. Вы прятали меня в конференц-зале от Киры и просили не шуметь. Бог знает, почему я вас тогда послушалась. Мне хотелось разнести всё к чертям в пух и прах, навредить Андрею, поссорить его с невестой, устроить вселенский скандал – вот такое было состояние... Меня остановили вы. Спросите – чем? Взглядом. Умоляющим, будто речь шла о вашей жизни и смерти. А еще вы сказали: «Я понимаю вас…» Таким тоном, что я сразу поверила, нет, почувствовала – и впрямь понимаете. Я, конечно, не очень умная, а в ваших глазах – так и вовсе, наверное, полная идиотка, но сердце есть и у меня. И оно иногда болит. Удивительно, да? Разве возможно такое – у бездушных кукол?
Голос у Валерии был тусклым, с горчинкой, и Катя опять, к собственной досаде, растерялась, обезоружилась и уже не могла запросто и безапелляционно выставить незваную гостью вон. Помедлив, присела в кресло с другого конца столика.
- Валерия… как вас по отчеству?
- Просто – Лера. Какое, на хрен, отчество, - Изотова плеснула себе еще коньяку и вопросительно навесила горлышко над вторым стаканом.
- Н-нет, - уже не так решительно и уверенно, но всё же отказалась Катя. – Послушайте, Лера… Вам лучше изложить суть как можно кратче и яснее. О каком совете идет речь и для чего я вам понадобилась? Зачем эти воспоминания о делах давно минувших? Я не по…
- Действительно - зачем, - не дала ей договорить Валерия. – Зачем – когда всё растоптано, вкопано в землю, прихлопнуто лопатой, поросло лебедой!.. Вы правы! – она стремительно опрокинула в себя коричневую жидкость, схватила конфету, чтобы закусить, но бросила ее на столик недоразвернутой. – Разве не знала я, что не пара господину Жданову?! Разве верила хоть на секунду, что он откажется от своей аристократичной Кирочки ради меня?! Разве не очевидно было, что он использовал меня в сложившихся ситуациях, использовал, выжал всё, что мог, чтобы бросить и переступить?! Знала! Знала! Не первый год вращаюсь в этом мире, среди этих жестоких повес, знаю свое место!.. Почему же мне было так больно, что я сорвалась?! А?! Напилась – на показе! Навлекла на себя гнев Милко! Лишилась работы! Почему?! Вы сказали, что понимаете меня, – так объясните, что со мной тогда стряслось! Вы же такая умная!

…Слезы брызнули из глаз Изотовой. Плакала она некрасиво, узкое личико сморщилось, как урюк, и мгновенно стало жалким, старушечьим. Еще раз приложившись к стакану, Лерочка выкрикнула с отчаянной откровенностью:
- Ваше счастье, что у вас всего лишь переутомление, Катенька! Переутомление – это ерунда, поверьте мне! А вот когда о тебя вытирают ноги, как о половик, и преспокойно шагают дальше… когда ясно дают понять, кто ты такая есть на этом свете и цена тебе – три копейки в базарный день… вот это по-настоящему больно! Вы – не жертва!
…Катя не двигалась – окаменела. Смотрела стеклянными глазами на поверхность стола – там желтел лимон, оранжевели апельсины, поблескивали позолотой конфетные обертки. Накатила, сметя на своем пути лучезарное спокойствие от волшебных капельниц и розовых пилюль, волна острого, рецидивного отчаяния и тоски.

«Разве не знала я, что не пара господину Жданову?!»
«Разве верила хоть на секунду, что он откажется от своей аристократичной Кирочки ради меня?!»
«Разве не очевидно было, что он использовал меня в сложившихся ситуациях, использовал, выжал всё что мог, чтобы бросить и переступить?!»
«Ваше счастье, что у вас всего лишь переутомление, Катенька…»
«Вы – не жертва!»

- Налейте мне коньяку, пожалуйста, - с изумлением услышала Катя свой собственный дрожащий голос.

* * *

…Женсовету опять было не до работы, и ресепшен снова превратился в жужжащий клубок-рой. Ну а как же иначе? Ведь только что на их глазах дверцы лифта разъехались (как-то совсем по-особенному разъехались, не буднично-обыденно, а медленно, торжественно и волшебно – вот ей-богу!), и появился ОН.
Всего несколько секунд – прошел мимо, улыбнулся, произнес: «Добрый вечер, дамы!» - и исчез в недрах коридоров Зималетто, «как сон, как утренний туман». Этого хватило, чтобы млеть, вздыхать-охать и захлебываться восторгом, бурно жестикулируя.
- Ох…
- Ах…
- Ух…
- Ых…
- Девочки, я таких потрясающих мужчин никогда не видела! Даже в кино!
- С ним никто не сравнится – это точно!
- Ну, разве что наш Андрей Палыч…
- Андрей Палыч, конечно, - ого-го, но он свой, привычный. А этот – как из сказки! Нереальный какой-то…
- Ой, вот и у меня ощущение нереальности. Стою и думаю – я это, не я?..
- А посмотрел как, посмотрел – вы видели? Прямо как обнял!
- Ты губу-то, Шурка, не раскатывай! Обнял он ее!
- Да не меня обнял, дурачина! Просто взгляд у него такой – обволакивающий!
- Точно! У меня аж мурашки по телу побежали – вот такие, с пятирублевую монету!
…Жужжали наперебой все, кроме Тропинкиной. Она была единственной, кто в прошлый раз не имел чести созерцать блистательного Николая Зорькина, и теперь сидела молча на своем рабочем месте, вперив отрешенный взор куда-то в пространство. Первой на это внимание обратила Амура.
- Девочки, глядите – Машка-то невменяемая у нас, - захихикала она. – Как в чувство приводить будем? Может, водичкой из графина на нее побрызгать?
- Мария Батьковна, ау! – окликнула ее Светлана. – Спускайся с небес на грешную землю.
- По-моему, она в раю, - предположила Кривенцова. – Танцует в облаке кружев свадебный вальс с господином Зорькиным.
- Может, стоит напомнить ей, что он – Катькин жених? – хмыкнула Пончева. – Маш, ты чего молчишь-то? Машка-а-а…
- Дамочки… - отмерла, наконец, Тропинкина. – Мне кажется, я его где-то видела.
- Кого? Зорькина?!
- Ага. Точно – где-то видела. Но никак не могу вспомнить – где…

* * *

- Вот в этой папке – всё, что касается операций с банком. Катя свела в одну таблицу. Вот тут – по бирже. Прирост, доход и всё такое прочее. Ошибок нет – Катя проверила. Да, вот еще антикризисный план, пока до конца не оформленный, кое-что в набросках, но суть вполне ясна. Вам же придется доказывать акционерам, что состояние дел в компании отнюдь не так фатально, как кажется на первый взгляд. Всё очень убедительно, Катя предусмотрела…

…Георгий, он же Николай Зорькин в глазах Жданова, выкладывал на стол президента Зималетто папочки и скрепленные степлером листы, излагал факты спокойно и хладнокровно.
…А Андрей умирал. Не от перспективы быть разоблаченным на Совете и лишиться президентства. А от имени «Катя», с садистской частотой повторяемым этим надменным красавчиком-победителем, холодно тасующим документы, посверкивая рубином на среднем пальце правой руки. Драгоценным камнем цвета запекшейся крови. Цвета отчаяния.
…Он произносит «Катя» - как прикасается к ней вот этими длинными, красивыми хозяйскими пальцами с огоньком кровавого «бордо».
…«Он прикасался к тебе, Катя?! Ты была с ним?! Ты сейчас – с ним?!» - молчаливый крик из глубины сердца, надрывающего, заставляющего немилосердно трудиться регулирующие кровоток клапаны.
«Ты выбрала его, Катя?!»
…Совсем с катушек съехал. Этот, «рубиновый», всё еще что-то говорил, складно излагал, а Жданов уже ничего не слышал и не воспринимал. Сдвинув папки в сторону, резко поднялся и подошел к окну. Что там за ним? Зима?.. Весна?.. Осень?.. Безвременье?.. Апокалипсис?..

- Почему я не могу ее видеть? Поговорить с ней? Почему мне нельзя?! – почти выкрикнул Андрей (внутренним криком, на деле голос был совсем негромок), прижав ладонь к холодному стеклу. – Что ей наговорили про меня? Что она сама поняла? Что с ней вообще происходит – мне может кто-нибудь ответить?! Я же ее…
…Задохнулся – замолчал, зажал себя.
- Что – вы ее? – «рубиновый» жег взором спину Жданова. – Что?..
- Ничего, - Андрей взял себя в руки и обернулся. – Ничего. Я выполню все ваши условия. Поговорю сначала с отцом. Он прилетает послезавтра утром. Пожалуйста, дайте мне возможность увидеться с Катей. Клянусь – я не стану давить на нее, переубеждать, настраивать против вас. Мне бы только увидеть.
…Слышал бы эту тираду Малиновский – вознегодовал бы. Заклеймил позором. Обозвал бы слабаком, а лексикончик – продуктом пера сценаристов мексиканского мыла. Или индийского кино – с танцами, жалостливыми песнями и крупными слезами, красиво и медленно катящимися по щекам. Так и слышится презрительный Ромкин голос: «Может, ты еще на колени встанешь, Палыч? Для убедительности? А?.. А потом станцуешь и споешь – по-индийски? С твоей-то грацией и слухом?..»

…А он встал бы на колени. Легко. Даже не задумался бы. И станцевал бы, и спел. «Катя-Катерина, маков цвет…». Если это подействует. Если таково условие. Разве это унизительно? Безвестность – та да. Унизительна и жестока. Всё,что угодно, лишь бы этот хозяин судьбы – и Катиной, и его, Жданова, - сказал, где она.
«Хозяин судьбы» медлил с ответом – смотрел пристально, даже пытливо. Андрей перед ним – безоружный, с опущенными руками. Опять – прочная сцепка взглядов двух пар глаз, изумрудных и карих.
- Андрей Палыч, - нарушил, наконец, молчание лже-Зорькин. – Вы меня удивляете. Катя на больничном. Она имеет на него право – по Трудовому кодексу РФ. Ни она, ни ее родители не желают, чтобы ее покой в этот период был нарушен. Это законно? Законно. Логично? Логично. Откуда в вас такое нетерпение? Катя придет, разумеется, когда поправится. Хотя бы для того, чтобы уволиться, если так решит. Заметьте – сама решит. Она всегда решения принимает сама – как бы на нее ни давили. Она у меня девушка с характером. Придет - и вы поговорите. А сейчас, по-моему, гораздо важнее – Совет директоров. Вам предстоит сказать правду акционерам и лишиться президентства. Вы это хорошо осознаете? Разве это не главное для вас сейчас?
Жданов услышал и осознал только одно: «Она у меня девушка с характером». «ОНА У МЕНЯ».

- Она убеждала меня, что вы только друзья, - он заговорил и одновременно медленно двинулся в сторону Георгия. – Так настойчиво убеждала, так правдиво. Я спрашивал и спрашивал – она убеждала и убеждала. Почему? Зачем? Лгала? Нет, не думаю. Она запуталась, и я запутался. Мы барахтались с ней в этой паутине, и всё казалось при этом таким настоящим. Долго барахтались и мучились – и наконец очнулись оба. Одновременно – надо же. Только не совпали. Она очнулась – со знаком минус по отношению к мне. Я – со знаком плюс по отношению к ней. Она выбрала вас. Это на самом деле так. Иначе давно бы уже позвонила, нашла возможность связаться со мной, дать хоть какую-то весточку о себе. Не в тюрьме же она и не на другой планете. Подтвердите мне еще раз, что это так – насчет Катиного выбора. Ну же?..
…Выговаривая слова негромко и хрипло, Андрей подошел к Грановскому почти вплотную. Просто странно, что наружу из его вен не звучало бульканья – от кипения крови, от внутренней температуры, при которой не выдерживают и лопаются самые прочные термометры. По темному, напряженному лицу можно было прочесть и вообразить всё что угодно – ударит, задушит, отшвырнет, закричит что есть мочи… Но ничего подобного не произошло.
- Молчите? – Жданов перевел дыхание, медленно сомкнул и разомкнул ресницы. – Ясно. Пожалуйста. Не обижайте ее…

- Ваш кофе, господа! – в кабинет вплыла лучезарная Клочкова с подносом.
- Унеси, - скупо распорядился Андрей, вернулся к своему столу, сел и уставился в папку с документами. – Поздно. Совещание закончено.
- Но… - Вика растерянно заморгала. – Как же…
- Унеси, я сказал. И проводи нашего гостя. До свидания, Николай Антонович.

* * *

- Николай Антонович, Николай Антонович! – Виктория еле поспевала за своим кумиром, который быстрым шагом шел по коридору. – Я пока ничего такого не подслушала про ваши совместные дела со Ждановым и Малиновским, но я всё придумала! Там у Андрея Палыча в кабинете такой цветок здоровенный стоит, весь в листьях – ну, вы заметили, конечно… Так вот, как только они там уединятся, я войду вроде как цветок из пульверизатора побрызгать – это же входит в мои обязанности! И пристрою среди зелени диктофон включенный… Здорово я придумала?
Клочкова ликовала. Клочкова пыжилась от гордости. Клочкова ждала заслуженной похвалы. А еще, втайне, ждала приглашения на ужин…
Грановский остановился только у лифта. Взгляд его был задумчивым, каким-то далеким.
- Что, простите?
- Я… насчет цветка… - пролепетала обескураженно Вика. – Насчет диктофона…
- А. Да-да, - кивнул ее бог рассеянно. – Отлично. Буду ждать известий. Желательно – в самое ближайшее время. Спасибо, Виктория.
…И всё. И уехал. И ни словечка не прибавил. Чуть не плача, Вика созерцала сомкнутые дверцы лифта. Вот идиотка, туфли новые купила и помаду. На занятые у Киры деньги…
- Что, Клочкова, птица обломинго над головой пролетела? – крикнула от ресепшена Шурочка, подлив масла в огонь. – Сочувствую! Не про твою честь жених!
- Ну тебе-то, дылда, почем знать! – взвилась Виктория. – Это мы еще посмотрим – про чью честь! Еще локти кусать будете, кикиморы!
- У-у-у-у-у… - загудел развеселившийся женсовет. – Ну, коне-е-е-е-е-ечно!..
- И всё же – где же я его видеть-то могла? – продолжала тереть лоб Тропинкина. – Ну точно же видела!
- В эротических снах, Машка! – шутливо поддела ее Амура.

…За перепалкой дамочки не заметили, как в лифт (не в тот, в котором отбыл великолепный Николай Зорькин, а в соседний) быстро вошел Малиновский – мрачный, решительный, сосредоточенный - и нажал на кнопку первого этажа.
…У него созрел единоличный план, пока он наблюдал за очередными торжественными «проводинами» финансового директора «Ника-моды».
…Он нервничал, боясь опоздать и упустить врага номер один из вида.
…Он шел по следу Зверя.

* * *

- Коля, мы с тобой болваны, - Георгий вышел из Зималетто, одной рукой прижимая к уху мобильник, другой – щелкая зажигалкой, чтобы прикурить (от ветра пламя всё время гасло). – Да потому что!.. Я кретином себя чувствую. Любит он ее!.. Что?.. Называй как хочешь. Хоть шестым чувством, хоть восемнадцатым… Ну нету доказательств, нету! Их вообще может не быть. В твою зазнобу я не очень-то верю… Хорошо – не в «твою зазнобу» - в мадемуазель Викторию! Но я дал ей еще шанс. Вот только у меня ощущение, что я на грани провала… А черт его знает, почему! Интуиция сбоев не дает… В общем, так, Колян… Я актер, смею думать – неплохой актер, но отнюдь не жонглер чужими сердцами. Послезавтра отец Жданова прилетает, он собирается признаться ему во всем… Значит, у нас остался один день на установление истины при помощи диктофона. Услышим циничный треп, хоть что-то худое о Кате – будем валить субчиков до конца, раз заслужили. Ничего не услышим – я остановлю Андрея. Скажу, что передумал. Пусть сам решает, как ему жить… Да, Коля. Тут лучше недобдеть, чем перебдеть. В конце концов, это не только судьба Жданова, это и Катьки касается… Особенно если никакая это не финансовая комбинация и не подлый расчет. Если это любовь…

Продолжая разговор, Грановский сел в свою машину и включил дворники – опять начала мести мелкая поземка.
- …Да слышал я, Колян, двести раз слышал уже про инструкцию!.. И про открытку – в последнее утро. Мерзко, согласен!.. Сдается мне, в открытке этой чертовой всё и дело. Нестыковка какая-то… Что?.. К Пушкаревой завтра едешь?.. Ну, привет ей передавай. А я с Нелкой сегодня встречаюсь. «С какой» – с моей! Единственной и неповторимой… Ладно, давай. До связи.

Георгий бросил телефон на сиденье рядом, повернул ключ зажигания. Вместе с мягким шумом мотора в ушах продолжало звучать умоляющее ждановское: «Пожалуйста. Не обижайте ее…»

* * *

…Оказывается, коньяк вполне можно пить легко, как воду, и даже не поморщиться при этом. Что Катя и сделала. Жах – сразу полстакана.
- Апельсин, может, порезать? – спросила Изотова с испугом. – Или конфетку дать? Заесть…
Катя отрицательно покачала головой.
- Налейте еще, будьте любезны.
Изумленная Валерия, с трудом переварив старинное и церемонное «будьте любезны», выполнила просьбу.
Вторые полстакана так же легко усвоились. И вроде и в голове не сильно шумит, сознание ясное (о коварство алкоголя – иллюзия ясности!). С ногами только что-то случилось – двигаться не могли. Пришлось медленно осесть. Прямо на ковер.
- Катенька, что с вами? – окончательно перепугалась Лера.
- Вы не правы. Я – жертва… - всхлипнула Катя, уткнув пылающее лицо в колени. – Я – жертва. Жертва...
У Изотовой, умеющей жалеть только себя-неудачницу, к которой так несправедлива жизнь, вдруг засвербило в носу и защипало в уголках глаз. То ли коньяк виноват, то ли инстинктивная солидарность с подругой по несчастью, то ли созерцание согбенного воробушка-Пушкаревой… только Лерочка скатилась с кресла на ковер, наклонилась, стараясь поймать Катин взгляд, и воскликнула:
- Так вот в чем дело! Никакое это не переутомление! Вас обидел кто-то! Какой-то подлец! Да?.. Да?..
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #14 : Июль 14, 2017, 01:49:16 »

15

…«Седьмое небо» - весьма приличное заведение. Санаторий-профилакторий экстра-класса. Здесь латают новейшими методиками и терапиями изодранные в лохмотья нервы. Ибо нынешнее «время стрессов и страстей», как поется в песне, «мчится всё быстрей». И человек порой за ним не поспевает. Ни осмыслить, ни оценить, ни разобраться – в происходящем и в себе самом. И психика его начинает сдавать. Трещать и рваться по швам.
В «Седьмом небе» искусственно замедляют мчащееся галопом время. Заставляют ровнее и спокойнее течь по венам кровь. Притормаживают лихорадочный пульс. И говорят о том, что жизнь прекрасна. Очень убедительно это доказывают. На примерах.
И разбитые сердца тут лечат тоже. Всё теми же методиками и терапиями. Ведь что такое разбитое сердце? Всего лишь диагноз…
В «Седьмом небе» всё подчинено правилам. Четкий распорядок дня – великая вещь и само по себе – терапия. Правильное питание. Режим. Крепкий сон – не менее восьми часов. Полезные физические нагрузки. И тэ дэ, и тэ пэ.

…Дежурная по третьему этажу Эльвира Павловна сидела за своим столиком и при мягком свете лампы читала детектив Дарьи Донцовой, наслаждаясь тишиной и покоем. В это время жизнь в санатории замирала – пациенты, подчиненные правилам, покорно засыпали в своих постелях. Они тут все рано или поздно подчинялись, даже самые «пограничные», всё-таки новейшие методики и терапии – это не хухры-мухры. Это наука. Поэтому, когда до слуха Эльвиры Павловны донеслись какие-то смутные странные звуки – как будто кто-то волок что-то тяжелое по полу, она подняла голову и удивленно прислушалась. Нет, вроде тихо. Показалось?.. Детектив навеял?.. Наверное. Это же «Седьмое небо» - оплот спокойствия и порядка.
Понапрягав слух еще какое-то время (странные звуки не возобновлялись), Эльвира Павловна расслабилась и вновь погрузилась в чтение.

- З-зачем вы эт-то сделали? – спросила всхлипывающая Катя, размазывая по щекам слезы.
- Непонятно разве? – Изотова, только что подтащившая кресло к двери, уселась на него, отдуваясь, и победно объявила: - Теперь эти жандармы сюда не ворвутся. Меня вообще умиляют тутошние тюремные порядки. В любое время – заходи кто хочешь, хоть пинком дверь распахивай! Нет, я всё-таки вырвусь отсюда. Пока не знаю как – я же без копейки. Жаль, вы не хотите позвонить Жданову. Он бы мог… Всё, молчу, молчу! Катенька, да прекратите же реветь!
Катя действительно при упоминании о Жданове вновь залилась слезами, не понимая, что ее элементарно развезло от коньяка – он вывел из строя центры торможения и контроля над эмоциями.
- Зачем вы только появились… - пробормотала она, сморкаясь в платок. – Мне было так хорошо-о-о… Так спокойно-о-о… Мне помогали все эти сеансы-ы-ы… И таблетки-и-и… Еще бы немного – и я бы полностью поправила-а-ась…
- Ох ты боже мой! – чертыхнувшись, Валерия устремилась к столику, разлила оставшийся коньяк по стаканам, вернулась со своей порцией на кресло и удобно в нем устроилась, подогнув под себя ноги. – Катя! Да что вы такое говорите! Вам за ваши же собственные бабки туманят голову всякой дребеденью. Кашпировские… мать их! «Я даю вам установку на добро»... Катенька! Да ерунда всё это. Вы же не в монахини готовитесь и не в райские кущи. На Земле живете – а с нее не сбежать. Разве что на тот свет, а туда торопиться не надо, всегда успеем! Там, за окном, - жизнь! Ну, куда вы от нее денетесь-то? Она, собака, разная. Бывает и жестокой – ох как бывает. Ну, какие розовые таблеточки от нее спасут? Какие капельницы? Это ж химическая дрянь и надувательство. Послушайте меня – не очень умную, зато пуд соли съевшую… Вы вот молчите – ничего мне не рассказываете, что у вас случилось, так я дерзну предположить, как дело было. Исходя из опыта и наблюдений. Только не обижайтесь – я напрямую. Я вообще прямая как швабра – по жизни. Ну, так ведь это лучше, чем врать, а?
- Лу-у-учше, - проревела-простонала Катя, совершенно истерзавшая свой платочек, мамой в сумку подсунутый – в сине-зеленую клеточку… – Не надо врать… пожалуйста! Я не могу больше… вранья… совсем…
- Отлично! – воодушевилась Лера, вознаградив себя за правильный мыслительный путь парой глоточков. – Так слушайте мою версию. Итак, какой-то козел напел вам про любовь, а потом оказалось, что это чистой воды надувательство. Так?
- Так… - пробормотала съежившаяся, поникшая и… очень захмелевшая Катя.
- Далее! – ощущающая себя чревовещательницей Изотова победно вздернула голову. – Вывод налицо – вас использовали! Как дважды два четыре. А использовать женщину можно в двух случаях – либо она вожделенна в сексуальном плане, но связывать с ней судьбу мужик не собирается, поэтому по ушам ездит… Либо… либо он заинтересован в женщине коммерчески. Расшифровывая последнее – ему от нее нужны или умственные услуги, или это денежный интерес. Простите меня, Катенька, трижды раз простите, но мы ведь договорились о честности!.. В вашем случае, мне кажется, - вариант второй. Не потому, что вы некрасивы! – заторопилась Лерочка. – Нет! Просто...
- Не извиняйтесь, всё правильно, - с остервенением перебила ее Катя, расхристанная и жалкая со своим намокшим платком (положила его на батарею. Схватила в качестве замены шерстяной шарфик – больше было нечего). – Я уродина!.. Всё правильно! От меня нужна была голова. Преданность. Меня… как в мясорубке… господи!..

…Алкоголь правил над Катей бал. Она плакала и плакала, не в силах остановиться. 

- Уродина? – от негодования голос у Валерии сел. – Уродина?! Катенька! Да кто вам это сказал?..
- Вижу! В зеркале – вижу! Ох…
Катя с остервенением вытерла мокрое, опухшее лицо шарфом и нетвердой рукой ухватила со столика стакан с коньяком. Глядя на покачивающуюся коричневую поверхность пойла, пыталась сообразить – осилит ли…
…Изотова меж тем уже оприходовала свою порцию. Занюхала конфетой в обертке, так и не развернув оную, и безапелляционно произнесла:
- Чушь всё это. Вглядитесь в меня внимательно. Тощая, попы нет, груди тоже, щеки впалые. Для модели в самый раз, а для жизни? Выпусти меня в таком виде, да еще без косметики, да еще и в жутких балахонах и окулярах ваших… Шарахаться будут. А на самом деле… Мужики любят, когда есть за что подержаться, а жен выбирают – как контейнер по вынашиванию им отпрысков! Почему они за моделями волочатся? Для престижа и выпендрежа! Принято так у них… Фильм «Девчата» помните? Золотые там слова! «Со мной только время проводить. А как жениться – так найдут себе какую-нибудь Машу или Глашу». Вы совершенно зря комплексуете. И зря прячетесь от света белого. Сдается мне – это недоразумение какое-то, и вовсе вы себя не похоронили, не превратились в робота! Брекеты вот ваши. Они на кой, если взять за основу, что во всем остальном вам на себя наплевать? Зачем вы их нацепили, а?
- Стоматолог… посоветовал… - растерянно ответила Катя. – Я к нему с кариесом пришла… Ну, и он… сказал, что можно выправить, выровнять два резца…
- Вот! – подхватила Изотова. – Вот! Значит, не всё равно вам! Значит – подсознательно хотите нравиться и совсем не безнадежны! А про гада своего – забудьте. Пусть ему потом черти в аду объясняют, в чем он был не прав. Есть на свете и нормальные мужики… говорят. Хотя я лично пока не встречала. Ну так мы оптимисты или где? Блин, как курить хочется…
- Курите, - Катя шмыгнула носом. – В окошко…
- Можно? – обрадовалась Лерочка. – Вот спасибо!
Демонстрируя всё ту же кошачью грацию, она взлетела на подоконник и приоткрыла фрамугу. Катя наблюдала за ней почти с умилением и какой-то детской благодарностью – как от похвалы воспитательницы. Она так и сидела на полу, который отчего-то раскачивался, словно плот на волнах. Сильно мешал стакан в руке – надо либо поставить его на стол, либо допить коньяк. Выбрала второе…

…Дальнейшее запомнилось смутно. Над чем-то они смеялись, зажимая рты, чтобы не шуметь и не выдать себя. Потом Изотова, нацепив на нос Катины очки и соорудив из пледа подобие длинной старушечьей юбки, изображала из себя робкую секретаршу шефа, да так ловко, что Катя покатывалась со смеху. Потом Катерина, сбросив тапки и зажав в пальцах тонкую сигарету (незажженную, правда), «шла по подиуму», вырабатывая модельную походку, а Лера азартно подсказывала, как надо повернуться, какой зазывный, манящий взгляд бросить на зрителей, перед тем как плавно удалиться. Закончилось «дефиле» бесславно – занесением на стену и сокрушительным падением, опять вызвавшим взрыв беззвучного (почти!) хохота.

…Потом сидели рядышком на ковре, жуя апельсины, и Катя шпарила наизусть, полузакрыв глаза, из «Грозы»: «Отчего люди не летают так, как птицы?.. Мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела…» Расчувствовавшаяся Изотова вытирала мокрые глаза краем пледа.
- Как здорово ты это сочинила! Да у тебя талант! – перешла она в порыве эмоций на «ты».
- Это не я… Это Островский…
- Да? Какой замечательный писатель! А еще что-нибудь его знаешь?
- Ну… - Катя напрягла память. – Из «Бесприданницы» еще: «Я вещь, я не человек. Я сейчас убедилась в этом, я испытывала себя… Я вещь. Наконец-то слово для меня найдено…»
- О! – завсхлипывала по новой Валерия. – О!.. О!.. Как это верно!..
- Лера, тише…
- Да, да… - согласно закивала головой та, продолжая плакать о тяжелой женской судьбине. Катя подсовывала ей в утешение апельсиновые дольки…
…Потом всхлипывала опять Катя, а Изотова ее утешала.

- Катя… Ну, Катенька! Ну что ты, всё забыть его не можешь?
- Думала – могу… Пока ты не появилась…
- А я-то при чем?
- Ох…
- Ну вот, опять «ох» да «ах»! Ну, поделись! Легче станет…
- Не станет…
- Станет! Гораздо лучше, чем гадость всякую искусственную глотать!..
- Ох… - опять у Катерины слезы градом.
- Катя! – Лерочка потеряла терпение. – Ну, ей-богу! Гори все мерзавцы мира синим пламенем! Ну, хватит рыдать. Всё будет хорошо – зуб даю. Ты такая классная… оказывается… 
- Спасибо. Ты тоже. Я даже не думала… Не думала, что вот такое возможно…
- Так и я не думала! – со смехом объявила Валерия. - Мы такие разные. Ты – умная, я –дура. Ты ничего о жизни не знаешь, я – знаю всё. Мы дополняем друг друга. Блин! Да у меня самый здоровский день рождения в этом году!
- У меня тоже… - пробормотала Катя. – Самый здоровский. Был. Мы с ним были вместе. Впервые…
- Расскажи! – загорелась Изотова. – Ну, умоляю! Расскажи! Как это было, а?..

…Катя смотрела на Валерию с полминуты – и видела туман, размытые, дрожащие картинки. Всё еще была пьяна от караульной дозы коньяка – очень пьяна и беспомощна. Иначе не совершила бы того, что совершила.
…Поднялась и, пошатываясь, направилась к своей сумке. Достала ежедневник в твердой розовой обложке. Бросила его под ноги Изотовой.
- Читай.
- Что это? – растерялась Лера.
- Дневник.
- Личный?!
- Да.
- Катенька, я не могу…
- Читай. Иначе будет нечестно. Раз мы стали откровенно говорить друг с другом.

…Ночь плыла над городом, над «Седьмым небом» - такая странная и нелепая. 

* * *

…Утреннее небо было тяжелым, свинцово-серым. Оно давило на землю многотонной ношей при абсолютном безветрии. Предгрозовом безветрии. Хотя – какая зимой гроза?..
Малиновский ворвался в кабинет президента сосредоточенный, взбудораженный, с полыхающим взором, как прыткая гончая, взявшая заячий след.
- Палыч! Ты почему трубки вчера не брал?
- Спал, - кратко ответил Андрей, не отрываясь от монитора. Не в пример другу он был бледен, аморфен и с виду безразличен ко всему на свете, кроме экрана и клавиатуры, по которой барабанил с довольно приличной скоростью.
- Спал? С восьми часов вечера?!
- Ага.
- Врешь! Ты меня в игнор отправил, Жданов! – разоблачил его, хмыкнув, Роман. – Или пил всю ночь и сидишь теперь с кислой физией – хоть кока-колой твой видок запивай. Что, интересно, ты там строчишь? Завещание? Или вызов на дуэль НиколЯ ЗорькИну?
- Ром, не мешай, - Андрей не соизволил оторваться от работы. – Отец прилетает завтра, я должен успеть доделать отчет.
- Ах, отчет! Ну да, мы же готовимся к душевному стриптизу перед папой! – Малиновский плюхнулся в кресло и победно объявил: - Бросай это занятие – отчет тебе не понадобится! Зорькин у нас в руках! Что б ты делал без меня, Палыч! Между прочим, я освоил для себя новую профессию – частного детектива, так что без куска хлеба в любом случае не останусь!
- Что ты несешь? – Жданов вперил в него холодный, отчужденный взгляд.
- На! – Роман торжественно бросил на стол стопку фотографий. – Любуйся!
- Что это?
- Ресторан. Вид снаружи, через окно. Угадай, как называется?.. «Шерше ля фам». Вот я вчера там во тьме, как дурак, шершенил и ляфамил. В смысле – фотокором работал. Зато с пользой! Узнаешь фигуранта? Парочка так удачно прямо у окна расположилась… О, гляди, целуются. Что за нравы!.. За ручки держатся – до слез трогательно. О, вот это интересно – танцуют. Далековато, правда, но узнаваемо… Какой танец!.. Это, батенька мой, не танец, это, я бы сказал, ПРЕЛЮДИЯ…
- Кто это с ним? – Андрей перебирал, хмурясь, снимки, внимательно изучая миловидную девушку с вьющимися рыжими волосами.
- Как кто – фам! Фемина, то есть, - хихикнул Малиновский. – И почему-то мне кажется, что это не Пушкарева. Или Пушкарева после пластической операции и в парике. О, да она и подросла сантиметров на десять! Я понял, это всё экология виновата. Мутация генов… 
- Ты что, следил за Зорькиным? – оборвал Жданов ерничанье друга. Он побледнел еще больше, а глаза, наоборот, почернели.
- Зришь в корень! Именно следил!
- Рассказывай, - отрывисто приказал Андрей.
- Щас спою, - пообещал Роман. – Э-э-э… Тебе чего, дорогуша?
Последние слова предназначались Клочковой, которая вошла в кабинет строгая собранная, чинная и серьезная. В руках у нее была синяя папочка и пульверизатор.
- Договор с «Селестой», Андрей Палыч, только что напечатала, - четко объявила она. – Подпишите, это срочно. Коротков ждет, чтобы отвезти.
- Опять с бездной орфографических ошибок? – Жданов, нервный и хмурый, с трудом вспомнил, что за «Селеста» и о чем речь в договоре.
- Обижаете! – надулась Вика. – Я на три раза перепроверила!
- Давай сюда.
Андрей пробежал глазами текст, прежде чем поставить росчерк внизу документа.
- Викуся, дорогая, что с тобой? – изумился Роман. – Ты начала ухаживать за цветами в офисе?
- Я начала заботиться о своих легких, - гордо ответила, не оборачиваясь, Клочкова, ловко орудуя пульверизатором. – Тут невыносимо душно. А кое-кто позволяет себе иногда курить прямо в кабинете!
- Забирай. Свободна, - Жданов нетерпеливо протягивал ей папку. – И побыстрее!
- Конечно, Андрей Палыч, - Виктория ослепительно улыбнулась, подхватила папочку и с достоинством удалилась.

- Рассказывай, Ром.
- Ну, вот. Пошел я вчера по следу Зверя, жадно вбирая ноздрями запахи и напрягая зоркие охотничьи глаза…
- Малина, нормальным языком! – повысил голос Андрей.
- Хорошо, хорошо, - пробурчал Малиновский. – Не дают развернуться ораторскому таланту… Короче, поехал я вчера вечером за Зорькиным. Надеялся грешным делом, что он к Пушкаревой на свидание отправился. Думал застукать их тепленькими, ибо мно-о-ого у меня вопросов накопилось к Катеньке, ой как мно-о-ого. Со свиданием-то я угадал. А вот с Пушкаревой промашка вышла. Вместо Катюшки – вот эта рыжеволосая куколка. Я заценил. Вкус у господина ЗорькИна отменный. Да и с умением устроиться всё в порядке, всё по правильной схемке. Пушкарева – для дела, рыженькая – для тела. Как думаешь, что скажет наша принцесса, когда узрит эти фотки? Станет ли дальше заглядывать в рот своему ненаглядному прынцу и вестись за ним, как телок?.. Дело за малым – найти Катеньку. Предлагаю, не медля, ехать к ней домой. Без всяких там предварительных звоночков, унижений перед папенькой – хватит уже. Ему, кстати, тоже полезно будет взглянуть на фото, где «женишок» доченьки развлекается с посторонней девицей... Есть другой вариант – швырнуть эти снимки в рыло господину ЗорькИну. Что, только ему одному шантажом заниматься можно? Едва ли он пожелает, чтобы сия прелесть была предъявлена Катюшке – она же вмиг отлучит его от кормушки под названием «Ника-мода». Отступит сам, это в его интересах. Тебе какой вариант больше нравится?
- Никакой, - ответил, не раздумывая, Андрей, методично разорвал фотографии в клочья и бросил обрывки в мусорную корзину.
- Опаньки…
Даже нельзя сказать, что Роман удивился. Он прямо-таки обомлел.
- Палыч.
- Отстань.
- Андрюх.
- Отвяжись, - Жданов смотрел куда-то в сторону и напряженно тер ладонью щеки – то одну, то другую… Колючий, донельзя напряженный, чужой… какой-то неживой – замороженный.
- Отвязаться, значит, - Малиновский начинал заводиться. – Отличненько. Я ему – на блюдечке с голубой каемочкой способ сохранения его президентства преподнес, а он мне миленько так: «Отстань, отвяжись». Да еще и с разрывом вещественных доказательств – для усиления эффекта. Ну, во-первых, фото у меня не в единственном экземпляре, как ты сам понимаешь, так что выходка твоя бессмысленна. А во-вторых – тебе, Жданов, лечиться надо. Давай звони доктору, на прием записывайся, а я уж сам разберусь с нашими делами. Без тебя, знаешь, как-то надежнее.
- Сволочь…
- Я же еще и сволочь?!
- Да не ты, - Андрей рывком ослабил душивший его галстук. – Он. Зорькин этот. Я просил его не обижать Катю. Мне даже показалось – что-то человеческое в его глазах было. Что он и впрямь к ней привязан. Дорожит ею, а не использует. Сволочь…
- Че-го?.. – Малиновский даже головой потряс, чтобы избавиться от слуховых галлюцинаций. – Чего-чего, Палыч? ЧЕГО? Использует?.. Ну а ты-то сам что с ней делал? В шашки играл?.. А?.. Что тебя так взбудоражило? Сволочь Зорькин налево ходит?.. Тебя, Папа Римский, твое святейшество, это шокировало?.. Тебя?! Палыч! Да у тебя, когда ты на Зорькина смотрел, должно было создаться ощущение, что ты в зеркало глядишься! Он же действует точно так же, как ты! И называется это – навешивание лапши на уши! Открыточки-цветочки! Признанья под луной! И – бултых к Кире в койку! Или не к Кире! В чем разница-то?
- В том, что он не любит Катю. А я люблю. А Кира и «не Киры»… Они были сто лет назад. В другой жизни, - Жданов говорил спокойно и смотрел на друга едва ли не с жалостью. Ему и впрямь было жаль его, дурачка.
- Ах, ну да! – Малиновский театрально хлопнул себя по лбу. – Любовь! Как я мог забыть! У тебя ж теперь любовь! А я тут с какими-то пустяками – с президентским креслом – лезу! – он схватил трубку, поднес к уху, гримасничая: - Алё! Это скорая? Срочно пришлите реанимобиль и парочку крепких санитаров со смирительной рубашкой! Мой шеф – буйнопомешанный! Его изгрызли муки совести, и он придумал себе лю-бовь! Для оправдания своих грешков! Ему во сне открытки с липовыми признаньями стали являться! Летают по спальне, как птицы, кружат вокруг кровати и нашептывают, и внушают: «Ты лю-ю-юбишь Катеньку, Палыч! Ты лю-ю-юбишь ее!» А самая крупная птичка – инструкция – так и вовсе крамольные вещи талдычит: «Ты же-е-енишься на Катеньке, Палыч! Ты же-е-енишься на ней!»
- Женился бы. Если б она пошла за меня, - просто так это прозвучало, как само собой разумеющееся, только горько, с болью. – А насчет инструкции… Я тебе благодарен за нее, Ромка. Может, не выверни меня от нее, так и сидел бы до сих пор… с черной повязкой на глазах. Пакет со всей той мерзостью выбрасывал – как мешок с кирпичами со спины, такое облегчение. Ты мне не веришь, я знаю. И тогда не поверил. Иначе не подсунул бы последнюю свою эпистолярную пошлость Кате. Хорошо, что она ее не читала…

Роман безмолвствовал. Его мыслительный процесс затормозился на фразе «Женился бы, если б она пошла за меня». И дальше он уже ничего не слышал. И не соображал. Только звуки издавал:
- А… Б… У… П… Б… В… Б…
И опять:
- Б… 
Почему-то этот звук вырывался чаще всего.
Наконец, Малиновский поднялся, откашлялся и мрачно произнес:
- Я всё понял. Жди реанимобиль и санитаров. Тебе помогут, Палыч. В Кащенко. Там высококлассные специалисты – мастера по снятию бредового состояния. А у меня, прости, дела. Насущные. Я еду к Пушкаревым с фотографиями. Адрес узнаю у Танечки. Адьес.
…Роман развернулся к выходу.
- Стоять! - тихо и решительно приказал Жданов.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #15 : Июль 14, 2017, 03:15:05 »


16

- Стоять!..
Роман остановился, медленно обернулся.
- Ух ты, - задумчиво произнес он, внимательно изучая лицо друга. – От товарища командира, майора Жданова, поступил приказ рядовому Малиновскому не двигаться. А то что? Стрелять будешь?
- Догоню и врежу, - будто в подтверждение своих слов Андрей поднялся и приблизился к нему. – Я не шучу, Ром. Ты никуда не поедешь ни с какими снимками. Я запрещаю тебе это.
- О как. Всё чудесатее и чудесатее, - Роман уже не ерничал – был по-настоящему зол. – А вот интересно – какое право ты имеешь что-либо мне запрещать, а? Что заставляет тебя думать, что я непременно тебе подчинюсь? Президентский статус? Так он не просто на волоске висит – на перетертом волоске. Именно этот твой статус я и пытаюсь спасти, пока ты сидишь и сходишь тут с ума. Вот спасу – тогда и будешь приказывать. Понял?
- Ты никуда не поедешь, - отчетливо повторил Жданов. – Ты не сделаешь этого, если ты мне всё еще друг.
- Ага. Запрещенные приемы в ход пошли, - Малиновский сузил глаза. – Не прокатит, Палыч. Прости. Я тебе действительно друг. Именно поэтому мне не безразличен твой добровольный плавный перелет из президентов в дворники.
- А может, ты о своей шкуре беспокоишься?
- И о своей тоже, - Роман не дрогнул лицом. – Всё в связке. Вот о чем ты, драгоценный, забыл. Мы в связке – с самого начала этой истории. Мы договорились действовать вместе. И это ты, а не я, замыслил свильнуть в сторону. Забыв при этом поинтересоваться моим мнением. Спросить, хочу ли я такого же плавного перелета в дворники – из вице-президентов. Ну и кто из нас кому не друг?.. Так вот, Жданов, я этого перелета НЕ ХОЧУ. Извини, но я буду действовать так, как считаю нужным. Я достаточно наплясался под твою дудочку, надоело. Об-рыд-ло. Координат ЗорькИна, кроме как адреса и телефона Пушкаревой, у нас нету; когда он снова объявится, неизвестно, а Пал Олегыч прилетает уже завтра. Поэтому при любом раскладе все пути ведут к Катюшке домой. Адьес.
- Стой! – Андрей ухватился за руку вновь устремившегося к двери Ромки цепкой хваткой.
- Ну, что еще? – Малиновский вырвался, злость его рослее в геометрической прогрессии. – Что ты нового мне скажешь? Опять про свою любовь споешь? Про любовь пой в опере, на худой конец – в караоке-баре, а тут – на минуточку – компания Зималетто! И наше с тобой катастрофическое в этой компании положение! Так что к песням о любви я сейчас глух, Палыч, напрасно не старайся!
- Подожди, Ром, послушай, - Жданов снова упрямо вцепился в его рукав, произнося слова сдавленно, но настойчиво, с сильнейшим внутренним напором. – Я не знаю, как мне достучаться до тебя, но я всё же попробую. Да, мы затевали всё это вместе, я с себя ответственности не снимаю и не открещиваюсь. Просто я изменился, Ромка. Так случилось. И так, как раньше, просто быть не может. Вопрос в том, готов ли ты меня, вот такого, принять. Поверить, что иначе я не могу. Это и есть – вопрос дружбы и вопрос доверия. Я беззащитен сейчас перед тобой с аргументами своими. Наверное, они тебя смешат. Но эти фото, которые ты собираешься предъявить Кате… они причинят ей сильную боль. Я не хочу, чтобы ей было больно. Вернее – не могу, чтобы ей было больно. Ты всё равно что в меня нож всадишь, понимаешь?.. Пожалуйста. Не делай этого. И… извини за первоначальный тон.

- Смешат меня твои аргументы, говоришь… - Малиновский оставался непроницаемым. – Ошибаешься. Не смешат – ужасают. То, что ты несешь, - это клиника полная. Боюсь, и Кащенко тут не поможет. Ты о Катеньке печешься, как бы ее не покоробило, как бы она не всплакнула ненароком… А Катенька эта меж тем тебя кинула, передав, судя по всему, все полномочия по «Ника-моде» своему разлюбезному ЗорькИну. Который тут же явился сюда диктовать правила. Даже не позвонила тебе, не объяснилась! Болезнь ей помешала? Голос, что ли, пропал? Ларингит у нее? Ну, так написала бы по электронке! СМС скинула бы! Но нет. Ни ответа, ни привета – дырка от бублика! И ты готов отправить псу под хвост свою карьеру – лишь бы Катюшке боль не причинить?! Ну, если это и есть любовь, тогда я пас. Тогда я целиком и полностью за слово «секс» - «туда-сюда обратно, тебе и мне приятно». А главное – понятно. Я, Палыч, не умею, как ты, обыкновенное гнусное кидалово называть туманной фразой «Она запуталась». Я тебе по-простому скажу: Катька твоя – трусливая предательница. Иуда из Кириафа отдыхает.

…Удар кулака сбил Романа с ног. Андрей и не подозревал, что умеет бить с такой силой – Малиновского швырнуло спиной на стену, и он съехал по ней на пол, как тряпичная кукла, схватившись ладонью за челюсть.
- Беру назад свои извинения за тон. Я тебя предупреждал - не говори о ней гадости, - Жданов, черный как уголь, вернулся и сел за свой стол. Не глядя на друга, жестко добавил: - Узнаю, что ты был у Кати, - возврата назад не будет.
Роман посидел несколько секунд на полу в безмолвии, потирая щеку. Затем не без труда поднялся, отряхивая пиджак и брюки. С тихой яростью произнес:
- Что ж, Палыч, ты свой выбор сделал. И я сделал.
Вышел, шваркнув хорошенько за собой дверью.

…Андрей остался один – неподвижный, с неподъемными мыслями, полный отчаяния.
«Черт… Сорвался на Ромке… А разве ж он был нелогичен в своих выводах? Разве не правду мне «глаголил»?..»
Вот об эту самую ПРАВДУ и разбивается он ежедневно, ежеминутно, с тех пор как Катя исчезла из его жизни. Слишком абсурдная она, эта ПРАВДА. Слишком не желает ее принять глупое, упертое сердце. Ну не вмещается туда эта ПРАВДА, не сворачивается в правильный треугольничек или квадратик, топорщится, выбивается, выпирает, как тесто на дрожжах - из кастрюли! Не складывается проклятая мозаика – хоть ты тресни. Хоть двести тысяч раз логичны и беспощадны в этой своей логичности слова Романа.

* * *

…Что ж глаза-то не открываются?.. Ресницы будто склеило чем-то… Ох, кое-как разлепились. Что сейчас, какое время суток?.. Темно за окном. Голова раскалывается, язык колючий, горло пересохло… Что с ней? Где она?..
Ну вот, удалось нашарить выключатель от бра. Не домашнее бра. И стена не домашняя. Ах, да. «Седьмое небо»…
Катя, обхватив руками голову, села. Обнаружила, что спала на не расстеленном диване, одетая, укрытая пледом. Как же ее так угораздило?
Часы показывали восемь. Активная жизнь в санатории начнется только через час. Что же ее разбудило в такую рань? Наверняка дикая головная боль и жажда. Организм стенал и требовал влаги. Катя потянулась к столику, схватила графин и стала пить воду жадно, прямо из горлышка, проливая часть на щеки. Отдышалась, выбралась из-под пледа и поплелась в ванную. Сунула голову под струю – настолько холодную, насколько вообще могла терпеть.
Вместе с прояснением сознания активизировалась память. Катя выпрямилась, обмотав полотенцем мокрые волосы, и с ужасом уставилась на себя в зеркало. Мда. Цвет лица – почти как цвет коньяка, которого она вчера, мягко говоря, перебрала. Ох… Фантасмагорический какой-то был вечер, ирреальный. А главное, она совершенно не помнит его окончания – как провал в голове. В котором часу ушла Валерия? Как они попрощались? О чем был последний разговор?.. Вот стыдоба-то…
Катя вернулась в комнату, оглядела ее внимательно. Полный порядок – кресло водворено на свое законное место, на столе чисто – ни бутылки из-под коньяка, ни шкурок от апельсинов, ни фантиков от конфет, а царил вчера такой кавардак… Когда же она успела прибраться?.. Почему не легла нормально, раздевшись и расстелив постель?..
Взгляд упал на краешек дивана, на котором лежал… ее дневник в розовой обложке. Катя похолодела. «Вспомнить всё» - вот как это называется. Фильм такой есть. Со сумасшедшими спецэффектами…
Она действительно вспомнила всё. Как, расклеившись и рассиропившись, в порыве откровенности, спровоцированной алкоголем, дала Лере свой дневник. Как та принялась читать – там же, на полу, сидючи. А Катя просто прилегла на диван… полежать… чуть-чуть… буквально на несколько минут…
Значит, позорно отключилась. Выходит, Изотова не стала ее будить. Накрыла пледом, всё прибрала и ушла, положив дневник на край дивана…

…Катя в буквальном смысле слова схватилась за голову. За мокрую голову под полотенцем, которую только что погружала под струю ледяной воды.
Что она наделала?!
Это она-то – скрытница, вечно всё таящая о себе, тем более – от малознакомых, забирающаяся в скорлупу, прячущаяся за пятьюстами замками?!
И кому она дала этот дневник?!
Валерии Изотовой, любовнице Андрея Жданова!
Пусть бывшей!.. Но что это принципиально меняет?..
Господи!.. Чертов коньяк!..
Подавленная Катя присела на диван, прижав к себе тетрадку. Переживала, что вот так случилось - под воздействием спиртного совершенно парализовались сдерживающие центры. Если б можно было повернуть время вспять – ни за что не прикоснулась бы к кирпичного цвета жидкости в стакане!..
…Вот что Лера о ней подумала?..
Как всё восприняла?..
Как объясняться теперь?..

…Она хорошая – Изотова - оказалась. Взбалмошная дурочка. Чем-то Тропинкину напоминает, но более эпатажная. И добрая. Расстроилась, наверно, из-за этой писанины, которую ей навязали, буквально сунули под нос. Валерия ведь тоже… любила Жданова. Страдала – по-своему. А скорее всего, любит до сих пор...
«Вот идиотка я!»

…Побыстрее пролетело бы это время – до завтрака. Надо объяснить всё Лере, повиниться перед ней. Надо что-то придумать… Вроде как – всё, что Лерочка прочитала, в прошлом, сгинуло, исчезло, низринулось, быльем поросло! Не имеет больше никакого значения. Не играет роли. Чушь, наваждение…
Катя прилегла, прижавшись щекой к подушке и морщась от саднящей головной боли. Следила за циферблатом на часах, по которому архимедленно ползли стрелки. Удивлялась, что заботится о чувствах мадемуазель Изотовой (которая вроде как ей вообще никто!) больше, чем о своих собственных…

* * *

На завтрак Валерия не явилась. Катя медлила над тарелкой с овсянкой, совала в рот по трети ложки, без конца оглядывалась по сторонам, цедила по крохотному глоточку какао. В конце концов осталась в столовой одна, но королеву подиума так и не дождалась. Пригорюнившись, пошла бродить по первому этажу, догуляла до курительной комнаты, куда буквально вчера отправил Изотову с ее вредной привычкой непреклонный официант. Представляла, как хрупкая моделька, затянутая в узкие брючки и малиновый топ, восседает в кресле, поджав под себя ноги и выпуская струйки белоснежного дыма с ароматом ментола.
…Но в курительной комнате находилась только пара унылых мужичков весьма непрезентабельного вида, обсуждающих вчерашний футбольный матч ЦСКА – «Динамо».
Вконец встревожившись, Катя решилась направиться прямиком в палату номер шесть, отведенную Валерии для прохождения курса восстановления в санатории-профилактории «Седьмое небо».
…На стук никто не отозвался. Решившись, Катя заглянула внутрь. Пустота. Порядок. Постель застелена, будто и не прикасался к ней никто давным-давно. «А был ли мальчик-то?..» То есть, перефразируя классика, «а была ли девочка?..»
С очень тягостным чувством Катя предприняла последнюю попытку – отправилась к регистрационной кабинке. Пролепетала, смущаясь и путаясь в словах:
- Простите, Валерия Изотова из шестой палаты… Вы не знаете, где? Может, на процедурах?
- Да на каких процедурах, - поджав губы, регистраторша осуждающе покачала головой. – Сбежала. Исчезла посреди ночи. Каким образом – непостижимо, у нас охрана, видеонаблюдение… Ведьма, а не девица. А мне теперь с ее родственниками объясняться! Заплачено – за три недели вперед... Черт знает что…
- Спасибо, - уныло поблагодарила за информацию Катя и поплелась к себе.

…Ну, вот. Обиделась Лера – точно. Расстроилась, ожесточилась. Ну, куда она подалась – одна-одинешенька, без денег? Не к родителям же, те бы ее вмиг назад вернули...
«Вот дура я, дурында. Спугнула человека. А хорошая была ночь. Чудная такая. Смешная…»
Грустная Катя обнаружила у себя на столике две розовые пилюли, оставленные медсестрой. Обреченно запихала их в рот, запила водой из графина. Прилегла на диван, подумав о том, что в одиннадцать – капельница. После нее так спокойно. Так всё по фигу. Видать, это правильно.
…Вот и одна она опять. Правда, должны приехать родители и, может, Колька с ними. Хорошо, конечно. Только придется выслушивать излишне бодрые речи и оптимистично кивать в ответ – как китайскому болванчику, с неизменной улыбкой на лице: «Всё распрекрасно. А будет еще распрекраснее…»
Ну, ничего. Капельница поможет. Всё войдет в свою колею.

…Таблетки начали действовать – замедлила свое течение мыслительная деятельность. Катя легла, натянула плед до подбородка. Смотрела, тяжело хлопая ресницами, на ковер, вспоминая отрешенно и уже почти безразлично, как вышагивала она по нему вчера босиком, изображая модель. Какую бездумную и лишенную здравого смысла эйфорию дурашливую испытывала. И как хохотала Лерка, стараясь не производить слишком много шума…
…Черт дернул ее. С дневником этим. Вот идиотка.
Ну, зато всё теперь уж точно закончилось. Последние слезы, в которых виноват коньяк, выплаканы. Финита.
Сколько там – на часах? Сколько – до капельницы?..

* * *

- Н-николай Антонович… - вспотевшая от треволнений Виктория пряталась в коридоре за пышной пальмой в деревянной кадке, обдавая жарким дыханием пластмассовый корпус мобильника. – Там черт знает что творится! Сначала эти двое бормотали вполголоса. Потом – на повышенных тонах. Потом что-то упало. Что-то большое и тяжелое!.. Я так подозреваю – что Малиновский. Почему?.. Да потому что через несколько минут он вышел, красный весь, растрепанный и злой… И так приложился дверью о косяк, Николай Антонович, что у меня землетрясение в ушах случилось и гравюра со стены свалилась!.. Она под стеклом была, стекло – вдребезги!.. Ну, вот. Я всё прислушивалась, прислушивалась – из кабинета ни звука. Пару раз рискнула заглянуть – так Жданов меня сразу послал. Типа – «исчезни, Вика»! Серый, осунувшийся, за компьютером сидит… столько часов подряд сидит! Строчит чего-то. Кофе не просит. Обедать не идет. Даже в туалет, пардон, не выходит! А пленка там, в диктофоне, давным-давно закончилась! Ну, как я ее забрать-то могу?!. Что?.. Вы тут неподалеку?.. В суши-баре?.. Будете еще минут сорок?.. Ой… А что мне делать-то?.. Ага. Поняла. Если в эти сорок минут Жданов покинет кабинет хотя бы по законам… чего?.. А! Ну да, потребностей организма, я поняла… Хватать диктофон и звонить вам?.. Я поняла. Поняла!

Клочкова закончила разговор, сунула мобильник в карман жакета и лихорадочно огляделась по сторонам. Она чувствовала себя героиней захватывающего боевика с Арнольдом Шварценеггером в главной роли. Да каким там Шварценеггером – дался ей этот иноземный набор мышц с квадратным подбородком... С великолепным Николаем Зорькиным, ее ставкой ва-банк на дельнейшую безбедную и солнечную жизнь!
…Да и не в расчете только дело. Задел ее этот загадочный шатен с мягкой улыбкой и внимательным взглядом зеленых глаз. Затронул что-то эдакое, глубинное. Даже про машину потерянную… почти забыла… даже почти неважно уже – вернет ее, драгоценную, или нет… Тут на кону - совсем другое…

…А дальше Вике повезло. Или сработали высшие силы, тот самый гипнотизирующий взгляд, который она вперила в дверь президентского кабинета, мысленно умоляя: «Выйди… Выйди… ВЫЙДИ! Пока моя судьба, мой герой – тут, неподалеку… Сжалься, Андрей Палыч, ну что тебе стоит!».
И Жданов (вернее, сама Фортуна в его лице) вышел минут через пять. Мрачный. Озабоченный. Не взглянув в сторону секретарши, покинул приемную.
Да! Да! Да!
Стоит ли описывать то, как Виктория пулей влетела в кабинет и через секунду уже вылетела с диктофоном в руке, как звонила и отчитывалась перед своим господином, что Бастилия взята (судя по восторженному голосу, подвиг был именно такого масштаба)?.. Как неслась по коридорам к лифту, на ходу надевая пальто, подгоняемая эйфорией: возможно, она спасла бизнес своего ненаглядного, в ее руках – самая настоящая бомба, очень ценные сведения, и скоро прекрасный принц одарит ее благодарным и нежным взглядом...
- Клочкова, каблучок не сломай! – крикнула ей вслед Тропинкина, но Вика даже не оглянулась. Ах, что они понимают в жизни, эти курицы! Их существование так блекло и убого, тогда как у нее, у Виктории, - такая головокружительная, яркая, просто нереальная сказка!..
…В лифте она с трепетом и любопытством разглядывала диктофон. Мелькнула мысль послушать – что же там записано. Но Клочкова с негодованием тут же ее отринула – нет-нет, она не вправе, ее герой не награждал ее такими полномочиями. Она будет скромна, чиста и честна перед ним. Да и что там может быть интересного? Разговоры о делах…
Лишь бы всё не зря!..
Лишь бы это Ему помогло!..
И ей – помогло…

* * *

…Малиновский сидел в своем излюбленном заведении «У Севы» и накачивался виски, полный обиды и злости. Челюсть саднила, да это бы ладно, это пустяки. Болела душа – вот что самое скверное.
Он не поехал к Кате. Не смог переступить через дружбу, как ни хорохорился перед Ждановым. Даже если это уже только осколки дружбы.
Это Андрюха теперь может переступать – и делает это с легкостью. Через всё, что их связывало и объединяло. А он, Ромка, не смог. Сидел теперь, пил, одновременно презирая себя за слабость и горько уважая – за благородство. Всё-таки не он предатель, предатель – Палыч. Любовь-морковь у него, а дружбу – псу под хвост.
И всё это – ради Пушкаревой. Которая Палыча отправила в нокаут. Ох…ть!
И кошмарище это – наяву. Не в страшном сне и не в больном воображении.
Щипай себя за руку – не щипай, не поможет.
«Уволюсь! – думал Роман, опрокидывая в себя очередную порцию. – Сам уволюсь, не стану ждать, когда за шкирку выкинут».
«Уеду к чертям в Гонолулу, к пальмам и девочкам, - следующее решение и следующая порция. – А ты, Палыч, продолжай играть в дурацкую игру «Оправдать Катеньку» и не менее дурацкую – «Сказать правду акционерам».
«Но перед этим я вернусь, Палыч, и врежу тебе в ответ, - посетила блистательная идея. – Зайду – попрошу снять очки - молча вдарю – и выйду. Так будет справедливо».
И еще одна порция…

* * *

Георгий обедал в суши-баре не один – с Зорькиным. Они ждали «вестей с фронта», то бишь от Виктории, и Коля рассказывал о поездке к Пушкаревой в «Седьмое небо».
- Не нравится мне Катька, - бурчал он хмуро, помешивая соломинкой в бокале с коктейлем. – Вышла к нам, как привидение – такая вся спокойная-спокойная, тихая-тихая. «Всё хорошо, - говорит, - всё замечательно, всё нравится». Гляжу на нее – вроде Катька, а вроде и не она совсем, кукла какая-то со стеклянными глазами. Знаешь, хотелось встряхнуть ее хорошенько и спросить: «Пушкарева, ты чего, белены объелась?» И «Небо» это… Всё такое стерильное, улыбчивые все вокруг, солнечные, светлые, вежливые… до тошноты. Помнишь, в фильме «Кин-дза-дза» планета Альфа была, раек такой среди цветочков и зелени – вот один в один. Я потом дядь Валере намекнул, что Катька какая-то странная, а он меня обрубил: «Ты предпочитаешь, чтобы она билась в истерике?»
- Да, сложный это выбор – между планетой Альфа и планетой Плюк, - усмехнулся Грановский. – Нужна золотая середина.
- Вот Земля и есть золотая середина, - рассудил Зорькин. – Много тут чего происходит – и хорошего, и плохого… Варево, так сказать, булькающее в котле…
- Образное у тебя мышление, Колян, - одобрил Георгий.

Разговор был прерван треньканьем его мобильника – звонила Клочкова.
- Ну вот, - перебросившись с ней парой слов, Грановский убрал телефон. – Наша резидентша мчится к нам на всех парах с диктофоном. Давай я выйду, встречу ее на полпути и быстро вернусь, хорошо?
- Погоди, - остановил его, порозовев лицом, Николай. – Не надо на полпути. Пусть сюда придет… а? Представишь меня… как своего помощника, например.
- Ох, Коля, Коля, - Георгий всё понял, вздохнул, но возражать не стал: - Ладно, как скажешь.

…И вот она возникла, вплыла, материализовалась – оживленная, разрумянившаяся, в распахнутом пальто, великолепная… Несчастный Колька глядел, как зачарованный, и не мог наглядеться, попутно подумав: зря она вот так, без шарфа. Простудиться может…
А Вика смотрела только на Грановского, только на него одного, словно никого иного не то что за этим столиком – во всем баре, на всей планете не существовало. Присела, почти не дыша, положила на скатерть диктофон.
- Вот…
- Спасибо большое, Виктория, - проникновенно поблагодарил ее Георгий. – Кстати, познакомьтесь – это мой помощник… Гоша.
- Очень приятно, - выдавил севшим голосом «Гоша».
- Взаимно, - Клочкова задержалась на съежившемся Николеньке не долее одного мгновения, и тут же взгляд вернулся к ее кумиру. – Надеюсь, что смогла вам помочь.
- Я тоже на это надеюсь, - кивнул Грановский. – Заказать вам что-нибудь?..
По вмиг вспыхнувшему от счастья лицу Вики сразу было понятно, как ей хочется ответить, нет, воскликнуть: «Да!!!». Но она сдержалась с превеликими усилиями, скромно потупилась:
- Нет-нет, спасибо… Мне надо работать, я же исчезла, не предупредив. Не дай Бог Жданову что-то срочно понадобится… крику потом будет. Я побегу. Вы… позвоните мне, Николай Антонович? Ну, мне же любопытно – пригодилась вам информация или нет…
- Конечно, позвоню.
- Тогда я буду ждать, - блаженно сообщила Виктория и нежно, чувственно добавила: - До свидания, Николай Антонович.
А потом – равнодушно, вскользь:
- До свидания, Гоша.
- До свидания… - просипел Зорькин, не поднимая головы.

…Как же он страдал. Но и наслаждался при этом. Как она произнесла это: «Николай Антонович» - умереть можно. Стоит только закрыть глаза и представить: это ему она говорит. К нему обращается. На него смотрит с ласковым призывом…
- Коль. Колян. Ко-ля. Ты чего?
Зорькин поднял голову как во сне (Вики уже не было). Горестно пробормотал:
- Она и вправду в тебя влюбилась. Она надеется. Будет страдать.
- Ох… - Грановский покачал головой. – Колька, так ведь это ее разыгравшиеся фантазии. Я ей авансов и обещаний не раздавал, ни на какой интим не намекал – всего лишь был любезен. К тому же я уверен – никакая это не влюбленность, а желание захомутать богатенького Буратино. Колян, ну ты что – не видишь ее, что ли?
- Вижу, - обреченно пробормотал Николай. – И пропадаю. Но я ноль для нее. «Помощник Гоша» хренов… Всё, всё! – ожесточенно приказал он тут же самому себе. – Хватит об этом. Давай слушать запись.
- Давай.
И Георгий нажал на кнопку.

* * *

…Катя задремала часов в пять вечера – сказалось раннее пробуждение. После отбытия родителей и Кольки пообедала, почитала, и как-то сама по себе склонилась голова на подушку, заволокло туманом сознание.
Тут, в санатории, ей не снились сны – ни хорошие, ни плохие. Наверное, здесь боролись со сновидениями пациентов медикаментозными способами – чтобы не тревожили, не дразнили воспоминания, не нарушали драгоценный покой.
…И вдруг привиделось что-то в дреме – очень яркое и радужное, какая-то лестница длинная, вроде пожарной, и шары надувные разноцветные вдоль нее летят – поднимаются вверх. Так красиво. И засмеялся кто-то, и произнес: «Кать, смотри, как здорово». – «Ага», - согласилась она. А потом белки по этой лестнице поскакали из соседнего леса – быстро так, проворно. И снова захихикал кто-то, зашептал заговорщически: «Кать, Кать, гляди…»
И опять:
- Ка-тя!
«Я вижу, вижу», - будто бы ответила она, любуясь движущейся картинкой: шары и белки, белки и шары, веселое мельтешение…
- Да Катя же!

Голос, слишком реальный для того, чтобы быть сном, надорвал тоненькую оболочку дремы. Катя открыла глаза, присела. И обомлела.
В ее окно на третьем этаже с приоткрытой фрамугой заглядывала Валерия Изотова в куртке с меховым воротником и лихой кепке набекрень. Одной рукой она держалась за пожарную лестницу, другую подняла в приветственном жесте. На спине у Леры висел довольно объемный спортивный рюкзачок.
- Катя, ну я это, я, не призрак! Открывай скорей, пока меня не засекли! – нетерпеливо потребовала она. Глаза ее сверкали…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #16 : Июль 14, 2017, 09:16:56 »

17

- Катя, ты хочешь, чтобы я свалилась отсюда? Открывай же, ну!
Вышедшая из ступора Катерина ринулась наконец к окну и распахнула его. Сразу пахнуло чистейшим, свежим и прохладным воздухом с целой смесью предвесенних будоражащих запахов.
- Уф… - Изотова, пыхтя, влезла в номер, уселась на подоконнике и затараторила без перерыва:
 – У меня большое желание найти владельца этого «Седьмого», прости господи, «неба» и объяснить ему популярно, на пальцах: если заводишь себе казарму, то на ней и надо писать: «казарма»! А не «санаторий-профилакторий», итию мать, да еще и экстра-класса! Хорошенький экстра-класс! И название пусть сменят: с «Седьмого неба» на «Девятое подземелье»! Представь: они позвонили моему папаше и потребовали за мою самовольную отлучку штраф! За что – штраф?! Я им только сэкономила – на завтраке, обеде, ужине, таблеточках всяких и прочей дребедени! И с меня же еще и деньги брать?! Видите ли, я нарушила режим, сбила программу восстановления! Себе бы лучше мозги восстановили, экстрасенсы, блин!.. В общем, вызвонил меня папенька по мобильному и орал минут двадцать. Потом я дозвонилась до этой чертовой тюряги и орала минут сорок – что я найду на них управу, несмотря на то что это частная лавочка. К министру здравоохранения пойду, если понадобится! Заявлю, что тут не здравоохраняют, а пудрят мозги, причем за немереные деньжищи!

Катя слушала и моргала. Нет, еще улыбалась непроизвольно. И удивлялась, что так рада видеть ее – Леру.
Та, наконец, спрыгнула с подоконника, скинула рюкзак, расстегнула и сняла куртку, бросила ее на кресло, туда же – кепку.
- Зачем же ты вернулась? – робко поинтересовалась Катя. – И почему по пожарной лестнице?..
- Кать, ну я ж тебе толкую, - Валерия вздохнула. – Папочка мне кричал в трубку, что если я не вернусь, то и денег от него больше не увижу, и на наследство могу не рассчитывать, а могу катиться на все четыре стороны. Да покатилась бы я – было б куда. А по пожарке – не хочу мурло регистраторши видеть, с которой я по телефону лаялась. Мне охранник – ну, который и пропустил меня, симпатичный такой мальчишечка, - сказал, что завтра эта мымра крашеная в отпуск уходит. И слава Богу!
- Но если ты заранее знала, что идти тебе некуда… зачем ты вообще сбегАла? – решилась спросить Катя.
- Щас, - оживилась Изотова, расстегнула молнию на рюкзаке и вывалила из него на диван всё содержимое – массу свертков, прозрачных и полупрозрачных пакетов, чем-то набитых.
- Что это?..
- Это суперкласс! – Валерия ловко выхватила из одного из свертков потрясающую кофточку шоколадного цвета с мелким бежевым рисунком, состоящим из ассиметричных фигур, - невесомая, мягкая ткань, чуть искрящаяся.
– И вот еще! – из следующего пакета выплыла на свет белый узкая стильная юбка-беж, макси, с разрезами по бокам – не юбка, мечта.
- И вот это! – изумленному взору Катерины явились коричневые туфли на шпильках, мягчайшая кожа, изящный ремешок, медная бляшечка в форме полумесяца.
- И это – сюда же! – взору предстал шейный золотистый платочек, легкий, шикарный, летящий, озорной.
- Ну и это не помешает! – из свертков посыпались помада, пудра, крем, блеск для губ, тушь, лак для волос, духи, и еще, еще, еще…
- И напоследок! – господи боже, пончо, тончайшая вязка, переплетение коричневых, бежевых и золотых нитей, легче пушинки, кисти вьются шаловливо…
- И допнабор! – Изотова вытряхнула на диван бутылку коньяка, коробку конфет «Коркунов» и обилие фруктов в упаковках: киви, абрикосы, черешня, виноград… И коробку сока. Грейпфрутового.

- Что это? – Катя невольно попятилась от неожиданного изобилия и великолепия. – Кому это?..
- Тебе, конечно! Кому же еще! – возмутилась Валерия, как будто вопрос был из разряда наиглупейших. – Я к кому вообще ползла по этой х…вой лестнице, рискуя собственной шеей, а?.. Подбирала одежду на глаз, слава богу, он у меня – алмаз! Со ступнями проще было – измерила собственным шарфиком, пока ты спала… ха!
- Ничего не понимаю, - растерявшаяся, сникшая и сразу забравшаяся в панцирь Катя отвернулась и тоскливо посмотрела в окно. – Не понимаю, Лера. В какую игру ты играешь? И для чего? Ты говорила, у тебя нет ни копейки. Откуда все эти вещи? Что за цирк?..
- Кать, ну Кать… - Изотова вздохнула. – Ну, не обижайся, послушай. Ты мне дала свой дневник…
- Я сожалею об этом, - быстро перебила ее Катерина. – Я не должна была. Я…
- Да перестань ты, - не дала ей договорить, в свою очередь, Лера. – Кать, не надо... слова эти. Я так тебе благодарна за доверие. Я знаю – ты скажешь - по пьяни. И все-таки надеюсь, что не совсем так. Никто мне ничего еще не доверял. Никогда. И подруг у меня не было. В детстве только. А модельный бизнес… там ненавидят все друг друга. Трясутся за место под солнцем. Подмечают у других располневшую талию, другие недостатки в фигуре – и втайне радуются. Это же шанс – что следующим кандидатом на вылет с подиума будешь не ты, а кто-то другой. Закон джунглей. Да я сама такая, не открещиваюсь. Иначе не выживешь там. Мерзко всё это. Курить у тебя можно?
- Можно, - пробормотала Катя, боясь поднять ресницы.
- Окей, - Валерия взобралась на подоконник, приоткрыла фрамугу и щелкнула зажигалкой – сосредоточенная, серьезная, грустная. – Я не очень хороший человек, Катя. Может, даже дрянной. Но то, что я прочитала… меня потрясло. Ты не смущайся. Могла бы я и сама догадаться. После того как ты так старалась ради Жданова. Ну, тогда. Когда от Киры меня прятала. Кать… у меня перевернулось всё в голове и в сердце. Я шла по городу – и улиц знакомых не узнавала, как чумная. Всё вспоминала дневник твой. И ком – вот здесь – ну никак не проходил! Дышать мешал. Катя! Ты самый настоящий ангел.
- Перестань, - Катерина нервно повела плечами, всё еще не решаясь взглянуть Лере в лицо. – Какой ангел. Дура я, а не ангел.
- Ты не дура! – воскликнула Валерия с таким возмущением, словно обозвали ее саму. – Ты святая! У тебя нимб над головой должен светиться! Я чуть со стыда не сгорела, когда узнала, что ты там, в каморке своей была, когда мы с Андреем… ну, в кабинете… Кать, ну прости, что я так по-простому об этом! И нечего краснеть. Это мне удавиться надо… Но ладно – я хоть понятия не имела, что ты там, а ЭТОТ… - Лерочка задохнулась от негодования и ярости. – Этот мерзавец – забыл!.. И ты это проглотила! Боже ты мой! Вот это любовь, а! Столько вытерпеть! Ей-богу – хотелось отправиться в Зималетто и придушить негодяя голыми руками! И Малиновского – тоже! В тюрьму только из-за них садиться не хочется! Лучше порчу навести. Можно сделать обоих импотентами – худшего наказания не придумаешь. У меня одна знакомая есть – этим занимается. Она на своем муже испробовала, когда он от нее к другой бабе сбежал… Подействовало! Надо набрать снега, собранного у дороги, чтоб с грязью был, в кастрюлю, обязательно алюминиевую, растопить, всыпать две столовые ложки соли, пепел одной сигареты, пять дохлых тараканов, десять спичечных головок, ложку черного перца и маленький кусочек мыла. Кипятить полчаса, и ровно в полночь разбрызгать смесь над фотками этих козлов, потом макнуть в нее кисточку и вывести на зеркале их имена. Там еще слова надо какие-то произносить…
- О господи, - Катя не выдержала – рассмеялась. – Лера, ну что в твоей голове делается?.. Что за бред?
- Да действует, я тебе говорю! – азартно уверила ее Изотова. – Вот моя знакомая…
- Лер, да пусть они живут и здравствуют, - вздохнула Катерина. – Не умею я ненавидеть и мстить не умею. Мне бы успокоиться и начать новую жизнь – всё, чего я хочу.
- Ты еще любишь его? – спросила Валерия жалостливо.
- Я не знаю, - тихо ответила Катя. – Да это и не важно. Главное – я отпустила его изнутри. Лер… давай не будем о нем больше. Ты ведь тоже… - хотела добавить «страдала», но осеклась в смущении. Всё-таки удивительно, что они об этом говорят. Могут говорить. И почти совсем непринужденно. Какие странные дела…
- Что – тоже? – живо откликнулась Лера. – Жертва, хочешь сказать?
- Ну да. Ты же сама так говорила.
- Говорила! – энергично кивнула королева подиумов. – Я даже плакала из-за него! Красивый он, сволочь. Ну и что? Что – помимо лоска и блеска? Нутро-то черное. Дневник твой прочитала – так последние хорошие воспоминания выветрились! Об одном жалею – работу из-за этого мерзавца потеряла, идиотка!.. Знаешь, а ты права. Нехай себе живет, не кашляет, но и мы жить будем. Весело и озорно! Человек остается жертвой, пока сам себя таковой считает – вот и не будем! Чихать нам на всяких Андреев Ждановых!.. Ой! – она хлопнула себя по губам. – Прости, прости, опять я его имя произнесла. Да еще во множественном числе! Жуть. Давай так – кто упомянет подлеца «всуе», тот платит пятьдесят рублей. С наличностью у меня сейчас туго, так что я поостерегусь ляпать что ни попадя!
- Давай, - с облегчением улыбнулась Катя. – Кстати, о наличности. Откуда она у тебя вообще взялась? Ты так и не ответила.
- От любовника бывшего, конечно, откуда же еще, - преспокойно ответила Изотова, выбрасывая в окно окурок, и тут же поспешно добавила. – Только ты не напрягайся, не от Анд… Ой!.. – она покатилась со смеху. – Чуть не заработала штраф в пятьдесят рублей!.. Короче, это левая совсем личность, и тоже, разумеется, козел. Женатый, пел про любовь и про то, что разводится с супругой со дня на день, а меня возьмет в Швейцарию на постоянное место жительства – побочный бизнес там у него. Ты только не подумай, что я ему хоть на секундочку поверила, я по таким колеям уже ездила, все пути и повороты знаю. Но он башлял мне регулярно, и меня всё устраивало. До того момента, как он, орангутанг х…в, не подставил меня, бросив в мотеле без копейки. Потом утверждал – на самолет опаздывал, а расплатиться забыл! – Валерия ожесточенно и безрезультатно защелкала зажигалкой – газ закончился. – Короче. Плюнула я тогда на него, а сейчас вспомнила. После дневника твоего – всех козлов мира вспомнила, и этого заодно. Как унижалась тогда, чуть в ментовку не загремела… Позвонила ему. Ласково сообщила, что, если мне прямо сейчас не будет предоставлена энная сумма денег, я отправлюсь прямиком к его супруге и много чего интересного о нем расскажу – про то, что знаю. Например, про шрам от аппендицита и родинку чуть ниже пупка. И откуда у меня, интересно, подобные сведения?.. В общем, как и следовало ожидать, деньги я получила и помчалась по бутикам. Кать… Ты чего съежилась? Осуждаешь? Презираешь?
- Нет, - подавленно ответила покрасневшая Катерина. – Конечно, нет, ты что. Какое я право имею – осуждать или презирать… Но зачем ты покупала всё это для меня? Для чего? Мне не надо.
- Ну разумеется, не надо! – в сердцах воскликнула Лера. – Разумеется! Катька… блин! Прекрати… это… рефлернировать!
- Рефлексировать…
- Да один хрен! – досадливо отмахнулась Изотова. - Ты пойми – меня обуяла идея фикс, а с ней бороться бесполезно, даже не пытайся. Ты ведь пойдешь увольняться из Зималетто? Всё равно ведь придется?
- Ну да, - поежилась Катя, подавив вздох. – Придется.
- Вот! – воодушевленная Изотова слетела с подоконника и сгребла с дивана изысканные предметы одежды. – В этом ты и придешь! Царицей! Чтоб поумирали все! Чтоб кое у кого паралич лицевых мышц случился. И еще кое-чего – паралич!.. Ну, давай порепетируем! Прямо сейчас! А?..
- Лерка, ты сумасшедшая, - Катя опять не выдержала – прыснула. Вот как при речах этой дурочки не смеяться?.. Вместе с тем была благодарна ей безмерно. Вытаскивала та ее из амебоподобного состояния. Будоражила, как весенний ветер-шалун, теребила. Это было одновременно дискомфортно и… странным образом хорошо.
- Ну и пусть я буду сумасшедшая, - нисколько не обиделась Валерия. – А ты будешь красавицей! Давай, переодевайся – и ко мне на макияж и причесон. Катя! Ну, в конце концов, я из-за тебя жизнью рисковала! С папенькой повздорила! Ползла по этой чертовой лестнице, тоже мне, «альпинистка-скалолазка»! Ну, трудно тебе, что ли?!.
- Всё, всё, сдаюсь! – Катя подняла обе руки вверх, капитулируя. – Только с условием. Я верну тебе деньги за одежду.
- Чего? – буквально разъярилась Изотова. – Вернешь мне деньги этого упыря?.. Который отстегнул мне их в качестве отступных за то, что я не стану обсуждать с его женушкой месторасположение его родинок и шрамов?!. Ка-тя. Опомнись. Это мизерные дивиденды с подлецов всего мира. И мы сейчас будем разборки из-за копеек устраивать?..
- Но…
- «Но» легло на дно! - весело обрубила Лера. – Переодевайся – приказы прапорщиков не обсуждаются.
- Ох…

* * *

Мария Тропинкина скучала на своем рабочем месте. Что за тоскливый день – ну ничегошеньки не происходит. Только Клочкова носится туда-сюда как угорелая, раздувая ноздри. То ли видимость деятельности изображает, то ли на след богатого потенциального жениха напала. От скуки Маша решила ее поддеть:
- Викуся, ты теперь вентилятором подрабатываешь? Между прочим, как только ты в очередной раз пробегаешь мимо моего стола, у меня бумаги на пол сыплются. Ты бы угомонилась, попила бы кофе в баре. Или с наличностью совсем швах?
Виктория открыла было рот, чтобы надерзить в ответ, но тут открывшиеся двери лифта впустили на этаж группу людей, среди которых… ОН. Ее зеленоглазый кумир. Направился прямиком к ней. И помощник его неказистенький семенил следом…
Сердце Вики забилось сильно-сильно. Показалось – прямо сейчас, сию минуту произойдет нечто грандиозное. Гром грянет. Звезды посыплются с небес. Заиграет торжественная музыка. И произнесет ОН тоже что-то грандиозное. Куда более грандиозное, чем, например, «Вика, что вы делаете сегодня вечером?..» Нет, он скажет: «Вика, вы спасли мне жизнь. Я давно мечтал встретить такую девушку, как вы». И Тропинкина рухнет со своего стула, сраженная черной завистью.
- Виктория, Андрей Павлович у себя?
Вознесшаяся к небесам Клочкова как-то даже не поняла смысла вопроса. При чем тут Андрей Павлович? Кто это вообще?.. А где же гром, звезды, музыка?..
Воспользовавшись ее ступором, Мария бойко сообщила:
- Я видела – Жданов к Милко пошел в мастерскую. Где-то минут пятнадцать назад. Хотите, я вас провожу?
- Будьте так любезны, милая барышня, - вежливо ответил, улыбнувшись, герой Викиных грез.

Виктория онемела от Машкиной наглости и от «милой барышни», обращенной к этой профурсетке, – стояла и хватала ртом воздух. Но и с Тропинкиной вдруг что-то приключилось – вместо того чтобы броситься сопровождать гостя в мастерскую, показав исподтишка Клочковой язык, она осталась сидеть неподвижно, хлопая ресницами, и неожиданно выдала:
- Ой. Я вспомнила. Это вы. Это точно вы! На спектакле в МХАТе. Вы играли Дориана Грея. Только у вас прическа была другая. И грим… Я потому не сразу и узнала. Вы потрясающе сыграли!
- Идиотка, - отмерла Вика. – Господин Зорькин – бизнесмен, а не актер! Тебе к окулисту надо! И к психиатру заодно!
- Да это по тебе дурдом плачет! – оскорбилась Маша. – А у меня стопроцентное зрение, к твоему сведению!
- Что здесь происходит? – голос Жданова, ледяной и сдержанный, прозвучал у нее за спиной, совсем близко.
- Скажите ей, что это были вы! – не обратив на него никакого внимания, продолжила кипеть Тропинкина. – Спектакль назывался «Портрет Дориана Грея», и вы играли в нем главного персонажа!
- Рад, что вам понравилось, - спокойно произнес Георгий. – Это моя первая большая роль.
- Роль… - эхом пробормотала белая, как мел, Клочкова.
- Супер! – возликовала Мария. – А автограф можно?
- Чуть позже, хорошо?
- Как интересно, - тихо и угрожающе проговорил Андрей, прожигая тяжелым взглядом Грановского. – Всё интересней и интересней. Не соблаговолите ли, господин артист, пройти в мой кабинет?..
- С удовольствием. Пошли, Коля.

…Троица удалилась. Два рослых красавца и тощенький «вьюнош».
- Вика, может, тебе валерьяночки? – озаботилась Тропинкина, обнаружив, что секретарша президента стоит столбом, сравнявшись цветом лица с бумагой.
- Как же так… - выдавила едва слышно Клочкова. – Он же бизнесмен… финансовый директор компании «Ника-мода»… И его помощник, Гоша…
- Гоша? Вроде как он его Колей назвал. Викочка, это не у меня со зрением беда, это у тебя со слухом нелады, - Мария азартно рылась в своем столе. – Где-то же завалялась у меня программка со спектакля… О, вот она! «Дориан Грей» - Георгий Грановский! А никакой не Николай Зорькин!
- Псевдоним? – жалобно предположила Виктория, хватаясь за соломинку.
- Вик, - Тропинкина вздохнула почти сочувственно, по крайней мере, без злорадства. – Ты меня, конечно, прости… но, по-моему, тебя развели по полной программе.

* * *

- …Это было жестоко с нашей стороны. Согласен. Но, надеюсь, вы поймете, что нами двигало. В частности, вот Колькой. Это на ЕГО руках Катя захлебывалась в истерике, это ОН ей вызывал скорую. Это я ЕГО подобрал на улице - полувменяемого от печали, униженного, обозленного. Желание отомстить не рождается на пустом месте у нормальных людей. До этого надо постараться довести. Вам – удалось. Теперь вы знаете всю правду, Андрей Палыч, - как всё было. Если вам хочется меня ударить – милости прошу, а вот Колю в обиду не дам – идея была моя. Ваш сегодняшний разговор в этом кабинете с господином Малиновским, записанный на диктофон, выявил одно обстоятельство – несмотря на подлость затеи, вы говорили о любви к Кате. И я тут же явился выложить карты на стол. Теперь вам решать, как жить дальше. Компания – ваша. Всё это было – чистейшей воды блеф. Я прошу за него прощения. Мне это нетрудно.

Георгий произносил слова мягко, негромко и одновременно с внутренней сталью в голосе. Зорькин, потупившись, помалкивал – он совершенно не умел ораторствовать, не знал, куда направить взгляд, куда деть руки.
Жданов выслушал признание молча, ни разу не перебив. Трудно было сказать, доходило ли до него то, о чем ему толкуют, - лицо не выражало никаких эмоций. Только глаза горели. Неслабо горели. Пожароопасно.
Когда возникла пауза (Грановский закончил рассказ), Андрей взял графин, плеснул себе на ладонь, вода пролилась на пол. Остатками смочил лицо, волосы.
…Спроси его кто сейчас, на чем специализируется компания Зималетто, - затруднился б ответить.
…Поинтересуйся кто, сколько ему лет, как звать его родителей, сколько будет пятью пять – впал бы в ступор.
…Совсем мало понимал. Пожалуй, самое отчетливое – что он любит вот этих двух парней почти так же, как Катю. Не по сути чувства, не по характеру – по его силе.

…Катя прочла инструкцию. И всё равно была с ним в ту ночь. Всё равно верила. До последнего. Пока дуралей Ромка не подсунул открытку. Пока Катя ее не увидела. И пошел обвал. Смертельная свистопляска. Ничтожный пазл выпал совершенно закономерно – адовы муки вполне заслуженны. Ложь имеет гнусную привычку оставлять за собой следы и выплывать в самый неподходящий момент. Осознать собственную низость, отказаться от игры – этого мало. Надо было пройти проверку на прочность. Надо было свободно и открыто произнести «люблю». Себе – и всему миру. В том числе – механическому аппарату, равнодушно фиксирующему набор звуков.
…Но Катя, Катенька!.. Ей-то – за что?!
- Где она? – почти простонал Жданов.
- В-вы не волнуйтесь, Андрей Палыч, - подал, наконец, голос Николай. – Катя в санатории. После того приступа. Врач посоветовал. С ней всё в порядке. Вот только адрес… Я не знаю… Дядь Валера решительно против… Может, вернется она оттуда через недельку-другую, придет в Зималетто, и вы… это… разберетесь… А… почему вы так на меня смотрите?..
- Да потому что ты глупости говоришь, Коля, - пряча улыбку, ответил за Жданова Георгий. – Ты погляди на него внимательно. Какая, на хрен, неделька-другая? Он сейчас из тебя этот адрес вместе с душой вытрясет – даже я не спасу. Поехали-ка в это самое «Седьмое небо» прямо сейчас. Вместе нагородили огородов – вместе и выплывать будем. Согласны, Андрей Палыч?
- Да, - Жданов, напряженный, собранный, всё еще ошалевший, буквально звенящий, рванул к вешалке за своим пальто. По пути сбил кресло и обрушил на пол задетую на краю стола груду папок.
- Я подберу… - вызвался помочь Коля и нагнулся, собирая вылетевшие из папок листы. Жданов, надев пальто, оказался один на один с Грановским, опять сцепка двух пар глаз – карих и зеленых. Только теперь не лед и пламя, а подрагивающие, смешливые лучики в них искрились.
- Андрей, - Жданов протянул руку. – Просто Андрей, без Палыча. И на «ты».
- Георгий, - протянута в ответ рука. - Просто Георгий. Предупреждаю – Гоша, он же Гога, он же Жора категорически не приветствуются.
- А я – просто Николай Зорькин, - заявил, выпрямившись, Колька, слегка обиженный, что он как бы чужой на этом празднике жизни и ему даже не сказали за поднятые документы человеческого «спасибо».
Жданов смерил «просто Николая Зорькина» взглядом с ног до головы – взъерошенного, в очках набекрень, именно такого, каким он представлялся ему, – и осознал, что почти счастлив. Почти – потому что не добрался еще до Кати.
- Хоть и мерзавцы вы, ребята, - произнес он сдержанно, – но почему-то очень хочется вас обнять. Кстати, спасибо за помощь мне, неуклюжему, господин финансовый директор «Ника-моды». Вот и свиделись, наконец.
…И так забавно это прозвучало, что напряжение разом спало. Георгий захохотал. Зорькин – вслед за ним. И Андрей.
…Вытекал черный гной непонимания и недоверия. Рушилась со скрипом и грохотом плотина-глыба.

…И как-то не заметили они за смехом распахнувшейся двери, явившей «светлый лик» вице-президента Зималетто.
Малиновский был очаровательно пьян и беспросветно мрачен. Он взрастил в себе по пути сюда такую злость, что она уже едва в него помещалась. Он перезрел ею, этой злостью, - шкурка готова была лопнуть. Все убойные, беспощадные слова отрепетированы и даже кулак уже сжат – для удара.
И вдруг – вот тебе и здрасьте, «бряк о косяк». Этот… ПРЕДАВШИЙ ДРУЖБУ... ржет вместе со своим злейшим врагом, хмырем зеленоглазым, и еще каким-то щуплым хмыренком в придачу. У Романа конец света – крушение дружбы и перспектива вылета из вице-президентского кабинета – а тут что, преспокойненько анекдотики травят?..
- О как, - икнув, произнес Рома. – Мило тут у вас. Весело. Над чем гогочете-то? Скажите хоть, я тоже погогочу. А это у нас кто?.. Адвокат?.. Нас с вещами – на выход? Вперед – к граблям и лопатам? Ты прав, Палыч, есть над чем посмеяться. Бу-га-га.
- Ууу… А это Малиновский. Просто Малиновский, - под тот же хохот сообщил Андрей «хмыренку». – Немножко пьяный, а в целом – как новенький. Ром, сделай лицо попроще, и поехали.
- Куда?..
- В ЖЭК номер сто девятнадцать. Им дворники нужны. Я узнавал…
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #17 : Июль 14, 2017, 09:46:28 »


18

- Катя, не крути головой, у меня опять не получится локон.
- Да я непроизвольно. Ты обожгла мне ухо этой штукой.
- Извини. Не штукой, а плойкой! У тебя что, и в школе плойки не было?
- В школе и подавно не было. Я всегда носила косы…
- Ох…
- Что – «ох»?
- Неужели ты никогда не хотела поэкспериментировать? Это же естественное желание для женщины.
- Да у меня папа… строгих взглядов…
- Ха! У меня, что ли, не строгих? Я ж тебе рассказывала. Только меня это фигушки остановило. Я всегда всё делала наперекор. Наказания и запреты только раззадоривали.
- Я люблю своих родителей…
- Так и я люблю, Катя, вот не поверишь! По-своему, но люблю. Тут в другом дело – в характере. У меня непослушание в генах. Я с пяти лет бунтовщица во всём, маменька со мной намучилась. А ты послушная дочка с высшим образованием. Таким в этом мире очень сложно жить.
- Да уж какая есть.
- А вот не верю, что в тебе нет бунтарства! Оно просто глубоко спрятано. Если удастся вытащить наружу – будет цунами!
- Может, не надо цунами? В мире и так слишком много катаклизмов.
- Надо, Катя! Тебе самой это надо. Ну вот, готово. Встань и повернись. Отлично! Да ты красотка! Вот только очки эти жуткие сними.
- Почему жуткие?
- Кать, они тебе в наследство от прабабушки достались, да? Дороги как память?
- Нет… Папа заказал…
- Всё ясно. Папа заказал. Снимай. Вот теперь – супер!
- цЧто – хоть сейчас на подиум?
- И не надо иронизировать! Для подиума не годишься – честно говорю, и слава богу! А вот для какой-нибудь светской вечеринки – в самый раз. Эх, жаль, тут зеркала большого нету. «Седьмое», блин, «небо»! Экстра, блин, класса! А зеркала во весь рост в палате не имеется!
- Лер, так тут лечатся, а не себя в зеркалах разглядывают…
- Вот и зря не разглядывают! Полезно иногда! Так. Давай спускайся на первый этаж в вестибюль. Там есть большое зеркало. Иди – и разгляди! Заодно зацени, как на тебя мужики будут пялиться. Правда, они тут все убогие какие-то, но сути дела не меняет.
- Да что же я увижу без очков?
- А у тебя какое зрение?
- Минус четыре.
- Ну, не минус же восемнадцать! Всё прекрасно увидишь.
- Лера, может, не надо, а? Я на таких каблуках не умею ходить. Только смех вызову.
- Да всё у тебя получится! Это самая удобная модель обуви.
- Пойдем со мной…
- Я ж тебе сказала – не хочу на ту мымру крашеную нарваться! Она там как раз напротив восседает, гиена. Давай, иди. Пять минут – всех делов.

- Лера… - Катя несмело посмотрела на Изотову. - Спасибо. Не за эту игру в переодевания. Знаешь… Мне сегодня сон приснился, там лестница была. По ней белки скакали, а еще шары разноцветные летели вверх. Было такое яркое ощущение праздника. И ты появилась. Вот и не верь снам…
- Да уж, я – праздник так праздник, Хеллоуин называется, - захихикала Валерия. – Не благодари, не за что. Иди и любуйся собой…

* * *

- Палыч, куда мы так гоним?
- Там в шесть – закрытие для посетителей. И это не я гоню – Георгий гонит. Ты же видишь – я держусь за его машиной.
- Так уже без десяти шесть. По-любому не успеваем.
- Надеюсь, там не очень строго с дисциплиной и не всё по минутам.
- А не лучше ли завтра с утра?
- Не лучше.
- Ууу… как всё запущено. Значит, хмырёнок - Николай Зорькин, а рубиновый шатен – «артист больших и малых академических театров»?
- Именно.
- Благородные мстители, значит?
- Угу.
- А почему ты не дал им по мордасам за их спектакль?
- Скажи спасибо, что я их не расцеловал. Очень, знаешь, хотелось.
- Спасибо, Палыч. Большое и человеческое. Слушай… высади меня, а? Прямо здесь, посреди леса. Лучше замерзнуть под березкой, чем оказаться там, куда ты меня везешь. Зачем ты меня туда везешь? Ну ладно, те двое дорогу показывают. Я-то зачем?
- Ты считаешь, тебе перед Катей извиняться не за что? Не уяснил, что ли – она читала твою инструкцию! Произведение высокого эпистолярного жанра! Если уж меня от нее чуть не стошнило – ты представляешь, что было с Катей?!
- А я не ей это писал! Я тебе писал! И не виноват, что она такая любопытная! МГУ с красным дипломом, стажировка в Германии, а про то, что по чужим пакетам шариться нехорошо, не знает!.. Института благородных девиц в ее воспитании не хватает!.. Палыч… У меня башка трещит, отпусти душу на покаяние.
- Именно на покаяние я тебя и везу.
- Черт! Ну, хоть выпить дай, изверг. У тебя же есть во фляжке.
- Обойдешься. Ты своё уже на сегодня выпил. Окошечко-то не закрывай – трезвей. Свежий ветерок тебе поможет. Не хуже заграницы.
- Ну, ты садист. Ну, садист!.. Я вообще фигею с тебя, Палыч! И с Катеньки твоей. Парочка сумасшедших! Ты был уверен, что она тебе своего красавца женишка подсунула, передав ему все полномочия для самоуправства в Зималетто, - и ничего, скушал, оправдывал ее! Катюшка инструкцию прочитала – и по роже тебе не дала, и в истерику не ударилась – домой к себе повела со всеми вытекающими!
- Заткнись.
- О! Любимое словечко вернулось. Давненько не слышал! Оне, значит, с ума сходят, а я, простой парень без выкрутасов, - как обычно, «заткнись»!
- Ром. Просто – помолчи. Пожалуйста.
- Палыч. Христом Богом. Я не хочу в этом безумии участвовать. Выпусти.
- А «поэму» свою чернушную сочинять хотел? Творчески зуд в одном месте взыграл? Взалкал славы Сирано де Бержерака? Хоть это и придуманный персонаж, но я б на его месте удавился – в его придуманном мире. От подобного «последователя».
- Так я…
- Короче, помалкивай и не жалуйся. Сиди, где сидишь.

…Малиновский обреченно вздохнул, тоскливо провожая в окне джипа черные озябшие деревца.
…А Жданова, сжимающего побелевшими пальцами руль, потряхивало, кололо раскаленными, будто на костре, прутьями. Землетрясение в каждой клетке. Сопровождающееся почти что тектоническими смещениями плит – по законам подземных катаклизмов.
…Ошалелость во вскипающей голове. Осознание произошедшего – ужас и боль за пережитое Катей. И при этом – ликование. Стыдно за него. Но всё же…
…Всё же лопнул как мыльный пузырь зловещий, давящий бренд под названием «Николай Зорькин». Эти умные, надменные, хищные, насмешливые зеленые глаза оказались игрой… инструментом психологического давления. Инструментом мести.
…Поверил. Виват тебе, господин Станиславский.
…В недавнем сне он видел больницу с жуткими, смрадными палатами и коридорами, кишащими насекомыми. И Катю – на голой панцирной сетке, в виде куклы – с пустыми, стеклянными глазами, без очков.
…И крысу в медицинском халате и шапочке. Он избивал ее ногами, а та механически твердила: «Вам нельзя. Таково предписание. Вам нельзя…»
…Кого или что он избивал?..
Да себя.
Собственную трусость и толстокожесть.
Слишком медленные, тормозные процессы в недозревшей, ороговевшей душе. В зашоренном сознании.
Катька…
Дурочка ты моя. Несчастная. Счастливая.
Несчастная – потому что обрушились на тебя, проехались катком последствия моей трусливой, унизившей тебя лжи, моего проклятого недоосознания происходящего.
Счастливая – потому что приеду сейчас, схвачу и не отпущу больше. Чем сильнее будешь биться – тем сильнее буду сжимать. Отдам тебе всё, что имею, и попробуй не взять.
…Я, правда, мало теперь имею. Не собираюсь воспользоваться великодушием лицедея Георгия – всё расскажу отцу. Всё как есть. Прощай, президентское кресло.
…Только сердце и осталось. Возьмешь, Кать?.. Примешь?.. Простишь?.. А?..

…Как же медленно тащится этот джип. Держится аккурат за машиной Георгия. Ну, поднажми же, давай. Хватит ползти со скоростью раненых во все жизненно важные органы, бесславно проигравших бойцов. Какие-то жалкие сто восемьдесят километров в час. Черепахи позорные...

* * *

…Катя смотрела на себя в огромное в пол, зеркало часто моргающими карими глазами со зрением в минус четыре. Ей хотелось плакать.
…На каблуках проковыляла довольно сносно, практически ровно и не шатаясь, вполне достойно. Изучала собственное отражение, хлопая влажными отяжелевшими ресницами.
И правда, неплохо выглядит. Спасибо Лерочке-кудеснице. Пончо такое мягкое, изысканное, уютное. Коричнево-золотистые кисточки шаловливо расположились на юбке-беж – изящными змейками. И волосы кажутся густыми. Локоны перехвачены на затылке заколочкой, - здорово. Здравствуй, Катя Пушкарева. Это ты? А ты ничего. И не подозревала об этом?.. Ну-ну. Бывает.
…Почему же так хочется рыдать? Снять новенькие туфли на шпильках и колотить ими по этому огромному зеркалу, пока не треснет оно, не посыплется водопадом осколков-брызг?..
…Да потому что вдруг ужасающе четко осознала: не разлюбила, не забыла, не смирилась, не успокоилась – хоть закачайся тормозящими, парализующими препаратами по самую крышку. Не ревнует – ни к Лерке, ни к другим «еркам», ни к кому и ни к чему, ни к свету, ни к блеску, ни к мишуре, ни к гламуру, ни к бомонду-бонтону, ни к гладкой полированной поверхности столов заседаний, ни к бархату и перинам, ни к свечам-канделябрам номеров люкс, ни к пузырькам шампанского баксов по двести за бутылку – НИ К ЧЕМУ!..
Не обижается.
Не ненавидит.
Не презирает.
Скучает.
Безумие…
…Тоскливо отвернулась от зеркала. То еще, видно, было у нее выражение лица, поскольку тут же окликнул ее проходящий мимо врач, Игорь Васильевич, психолог (бывала у него регулярно на сеансах):
- Девушка, вам нехорошо?
«Девушка». Не узнал, значит.
- Вы из какой палаты? – продолжал допытываться врач.
- Я Катя Пушкарева.
- Катя?.. – удивился, потом улыбнулся: - Замечательно выглядите.
«Это ваши сеансы так благотворно действуют», - горько-насмешливая мысль в ответ.
- Спасибо.
- Только глаза грустные, - добавил Игорь Васильевич. – Случилось что?
«Это дозировка в ваших розовых таблеточках недостаточно концентрированная».
- Всё в порядке.
Катя повернулась и быстро, насколько позволяли непривычно высокие каблуки, пошла к лифту, злясь на себя, на эти дурацкие рецидивные всплески. На ходу расстегнула и буквально содрала с волос заколку. Немедленно к себе, снять с себя весь этот маскарад, напялить трико и свитер и свернуться под пледом, проглотив таблетки. А Лере сказать спасибо за заботу. Хорошая она…

* * *

- Время для посещения пациентов закончилось пятнадцать минут назад, - молодой охранник демонстрировал суровую непреклонность. – У нас с этим строго. Приезжайте завтра.
- Вот и чудненько, - Малиновский не скрывал облегчения. – Палыч, ты слышал? Поехали отсюда. Я хочу к «Севе»! Это бар такой, - поспешно добавил он, поймав любопытный взгляд стража порядка, дабы тот не заподозрил его в нетрадиционной ориентации.
- Как вас зовут? – отрывисто спросил Жданов у парня. Нет, он очень хотел говорить мягко и просительно, но получалось – резко и с напором.
- Ну, допустим, Олег, - нахмурился и подобрался охранник. – А что?
- Олег, поверьте, я уважаю порядок и дисциплину, но случай исключительный. Вы можете хотя бы вызвать одну из пациенток сюда?
- После шести – запрещено.
- Хорошо, тогда соедините меня с главврачом.
- Он уже ушел.
- Номер его мобильного у вас есть?
- Не разглашается.
- Но кто-то же его по ночам тут замещает?!
- Дежурный врач.
- Соедините с ним!
- С ней. Раиса Николаевна не станет с вами разговаривать. Она такая… ух. А мне влетит за нарушение инструкции.
- Прямо военный объект какой-то засекреченный, - пробурчал Зорькин. – Безнадега, Андрей Палыч. Правда, лучше завтра…
Коля наткнулся на взгляд Жданова и умолк, прикусив язык.
- Олег, просто пустите нас на территорию, - вмешался проникновенным голосом Георгий. – Нам бы только к окну подойти.
- На третьем этаже, - добавил Зорькин. – Я знаю где.
- За тысячу долларов, - нанес «контрольный выстрел в голову» Андрей.
- Я взяток не беру, - оскорбленно заявил охранник. Правда, не слишком уверенно это у него получилось.
- А за десять тысяч? – заинтересовался Роман.
Парнишка порозовел лицом.
- Э… Вы родственники этой пациентки? – полюбопытствовал он в замешательстве.
- Да! – ответил ему дружный хор.
- Что, все четверо?
- Ага. Единокровные братья, - ласково заверил Грановский. – У нас архиважная новость – наш дядюшка в Америке умер и завещал нам пять миллионов баксов. Нам надо срочно обрадовать сестренку. Это пойдет ей на пользу лучше всяких процедур. Собственно, из-за дядюшки она сюда и загремела. Он, шельмец, на старости лет спятил и грозился все свои капиталы перечислить в фонд вымирающих животных Новой Зеландии. Но одумался, слава богу. Кстати, вы, Олег, тоже упомянуты в завещании и можете получить свою долю прямо сейчас.
- Что вы мне тут зубы заговариваете галиматьей какой-то! – взорвался охранник. – Может, вы обыкновенные воры?
- Ага, - кивнул с улыбкой Грановский. – Мы пришли украсть у вас пару капельниц, белый халат и стетоскоп.
- И строгую докторшу Раису Николаевну, - хихикнул Малиновский.
- Ну что, Олег, по рукам? – Андрей достал из кармана кошелек. То же самое сделал Георгий. За ним, поколебавшись, - Роман. Только несчастный Коля с ветром в карманах присоединиться к взяткодательству не смог и покраснел.
- Да я работы лишусь, если заметят… вы не понимаете?.. – парень пугливо оглянулся, словно кто-то за ними следил, хотя на территории санатория царила прямо-таки первозданная, мирная тишина – ни единого человека.
…Шлеп, шлеп, шлеп.
Стопочки денег упали на стол в пропускном пункте одна на другую, образовав внушительную сумму.
- Идите, - сдавшись, нервно проговорил Олег. – Только тихо. И быстро!

* * *

- Вон ее окно.
- Уверен, Коля?
- Железно.
- Покричать?
- Обалдел? Охранника подставим, и самих отсюда выкинут.
- Может, всё же цивильным путем – через дверь? Докторшу обаяем… Вы обаяете, Андрей Палыч, и ты, Георгий. Вам сам Бог велел.
- Рискованно. Успех не гарантирован, а вот ночевка в отделении милиции вполне реальна.
- Камешек кинуть?
- И заплатить за бой стекла.
- Да маленький камешек!.. Черт… Порядок тут у них стерильный – сплошной асфальт и кустарники… Ни одного камня…

Совещались полушепотом трое – Жданов, Грановский и Зорькин. Малиновского они как-то выпустили из виду, обернулись только на его оклик:
- Эй!
Голос шел откуда-то сверху. Роман висел на пожарной лестнице, первым углядев ее в темноте.
- Пока, ребята, - заявил он весело. – Ловите меня, если что. Эти чертовы перекладины ледяные, а я без перчаток.
- Тут же лестница! – от волнения Андрей заговорил в полный голос. – Что ж ты молчал, Коля?
- Да мне и в голову не пришло, что по ней можно… опасно же… - пробормотал смущенный Николай.
- Не орел вы, господин Зорькин, не орел, - проворчал, сопя, Малиновский,
методично продвигаясь вверх. – Вот, Палыч, до чего ты меня довел. Мозги в узел завязал, нервы в лохмотья исстриг, не опохмелил. Ползу я по этой гребаной лестнице, и к кому! К Кате Пушкаревой! Мыло и веревка у кого-нибудь есть?
- Спускайся! – потребовал Жданов. – Я сам полезу.
- Ага, щас… - пробурчал Роман. – Ты, Палыч, привез меня сюда извиняться, вот я и ползу извиняться. Эффектно ползу, ты не находишь? Катюшка должна заценить. Может, похлопочет перед Пал Олегычем… Оставит в Зималетто… на должности шестого подносящего в девятом ряду…
- Ромка, ты пьяный, сорвешься!
- Ни фига! – решительно отбрил тот. - Пьяному как раз море по колено. Палыч, чего обычно поют в таких случаях? «Я здесь, Инезилья, я здесь, под окном, объята Севилья и мраком, и сном»?
- Заткнись, паяц!
- Я помню, Палыч, помню, как меня зовут. «Заткнись»!.. Дерзай, господин Заткнись!
- Дурак, - выругался вполголоса Андрей, с тревогой наблюдая за тем, как его «измученный нарзаном» друг и вице-президент Рома, вихляясь и пошатываясь, преодолевает перекладину за перекладиной. И уже неумолимо приближается к заветному окну на третьем этаже…
…Ну вот, достиг цели. Барабанит в стекло…

* * *

…Катя жала на кнопку лифта на первом этаже, а тот всё не ехал – был занят.
…Валерия в Катином номере уже ловко свинтила крышку на бутылке с коньяком, выложила на салфеточки фрукты, вспорола острым ноготком тонкую пленку на коробке с конфетами и с удовольствием оглядела изобильный стол. Хорош! Вернется сейчас Катя – и погудят они на славу, и к черту мужиков-подлецов, преисподняя по которым плачет. Без них, ей-богу, веселее.

…Бум, бум, бум.
Отчетливый, настойчивый стук. И не в дверь – в окно.
Валерию Изотову мало что могло удивить в этой жизни. В какие только ситуации она не попадала, во что только не вляпывалась. Жила с четко зафиксированным убеждением, по известной песне: «В нашей жизни всё бывает: и под солнцем лед не тает, и теплом зима встречает, дождь идет в декабре…» Вот и сейчас Лера спокойно встала с кресла и направилась к окошку. Ну, стучат, ну и что? В окно, а не в дверь? А сама она не таким ли путем сюда явилась?.. Неправильность была нормой ее существования.
Лерочка открыла фрамугу.
Воцарилось безмолвие, обычно обозначаемое драматургами в пьесах ремаркой «Пауза».
Малиновский икнул. Изотова хладнокровно смерила его взглядом.
- Рома? Вот так встреча. Ты не заблудился, милый?
- Лера?.. – Роман всерьез решил, что допился до белой горячки и придется кодироваться. – Ты… ч-что т-тут д-делаешь?!
- Лечусь от депрессии. Коньяком. А ты?
- А где бабуля?.. Эээ… В смысле – Катя?..
- Я за нее. Дальше что?
- Мама… - жалобно проблеял Малиновский. – Мамочка…

- Лер, ты чего стоишь у открытого окна? Простудишься, - прозвучал от двери голос.
Изотова повернулась, отступила в сторону, и Катя увидела бледное, как у покойника, перепуганное лицо вице-президента Зималетто.
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #18 : Июль 14, 2017, 10:12:33 »


19

- Здрасьте… - выдавил после очередной небольшой паузы Роман.
Глупо это, конечно, прозвучало. Но надо же было с чего-то начинать. Правда, на развитие речи Малиновского не хватило. Он таращился на леди в обворожительном пончо и с распущенными волосами и отказывался что-либо понимать. Кто это? Что всё это значит?.. Может, он заснул в баре «У Севы», перекачавшись виски, и ему снится такая фантасмагория? Всё это сон – с самого начала. С его появления в Зималетто, где Жданов хохотал с теми двумя субчиками. Разумеется, это сон! Ну не мог же он наяву, в здравом уме лезть по пожарной лестнице к Пушкаревой, чтобы извиниться перед ней за инструкцию! К тому же никакой Пушкаревой тут и рядом не стояло, а были две дамы, одна из которых - модель Валерия Изотова, а вторая не понять кто. И он – в нелепой позе, вцепившись в перекладину – торчит перед ними, как последний идиот. Хоть бы разбудил его поскорее бармен!
…А может, просто отпустить руки и полететь камнем вниз? Ведь это же сон, с ним ничего не случится…
- Роман Дмитрич?.. – тихо произнесла леди в пончо голосом Кати Пушкаревой. Лицо у нее было каким-то полуобморочным.
Малиновский потряс головой. Не помогло. Не проснулся. И видения не исчезали.
- Собственной персоной, - невозмутимо подтвердило второе видение, в образе Валерии Изотовой. – Белка с шариком из твоего сна, Кать. Любопытно, как этого Карлсона сюда занесло, а главное – с какой целью. А, Ромочка? Не хочешь объяснить?

Какое объяснить. Романа окончательно парализовало. Полный коллапс.
- Язык проглотил, - констатировала Лера. – Кать, может, закроем фрамугу, да и дело с концом? Нехай висит тут хоть до утра, фонарь полуночный. Когда рассветет, снимут при помощи крана.
- Роман Дмитрич, как вы тут оказались? – видение в пончо приблизилось. – Что это за цирк?
…И в эту секунду откуда-то снизу донеслось:
- Ром, ну что? Чего ты там застыл?
Валерия сориентировалась мгновенно, поскольку узнала голос.
- Спускайся вниз, парламентер хренов, - процедила она сквозь зубы Малиновскому и с грохотом захлопнула окно. – Катя, там Жданов. Черт, я эту фамилию назвала. С меня штраф – пятьдесят рублей.

…У Кати и самой всё в порядке было со слухом. Бледная, дрожащая, она осела на ковер – закружилась голова.
- Кать, Кать! – Изотова кинулась к ней, помогла встать. – Ну, ты что?..
- Как… он… узнал…
- Да мало ли! Родителей твоих расколол или этого… друга твоего!
- Они… не… могли…
- Катя, да прекрати ты так трястись! Какая разница – как узнал! Главное – никто его сюда не пустит! Тут охрана – ого-го, колония строгого режима отдыхает!
- Зачем… он… пришел…
- Кать, ты всеми его капиталами владеешь. Не понимаешь? Тебе с ним общаться надо теперь только через адвокатов! И увольняться одна не ходи. Эти ребята на всё способны ради денег! Разве ты в этом на своем горьком опыте не убедилась?!

…В стекло снова затарабанили.
- Убью, - пообещала Валерия и устремилась к окну. Рванула на себя фрамугу и выпалила:
- Ромочка, последнее предупреждение – и я зову охранников, так и передай своему дружку! Мы промышленных альпинистов не вызывали – ясно? Тут санаторий, а не филиал компании Зималетто! Здесь много нервных и неадекватных пациентов, и я в их числе! Сброшу тебя сейчас отсюда легким движением руки – и мне ничего за это не будет, признают невменяемой! Так что лучше спускайся сам, по-хорошему! Ножками!
…Малиновский к этому моменту пришел наконец в себя и был очень зол – оттого, что перед его лицом так бесцеремонно захлопнули окно, и от осознания факта, что никакой это не кошмарный сон, а кошмарная явь. Поэтому в долгу он не остался:
- Лерочка, несравненная, прежде чем ты скинешь меня отсюда, я скажу пару слов вот этой очаровательной леди, чем-то отдаленно напоминающей Катю Пушкареву! Катенька, ваше отсутствие на рабочем месте явно пошло вам на пользу! Чего не скажешь о вашем шефе! И если бы вы не прятались от него, а сразу дали бы в рыло и вежливо объяснили – за что, то эта дурацкая история, которая яйца выеденного не стоит… давным-давно бы закончилась, а не разрослась до такого кошмарища! Если кто-то свыше решил наказать меня за мой план и мою инструкцию, то я его поздравляю – ему удалось! На все сто процентов! Даже на двести! Вишу тут, как полудурок, и песенку вам пою! Про Андрюшину любовь! Я эту песенку уже наизусть выучил, я ее каждый день теперь вынужден слушать! По нескольку раз! Я подсунул последнюю открытку! Я! Андрюша об этом и понятия не имел! Я от него потом по загривку за это получил! Он, знаете, как-то не оценил моих опусов! В мусорный бак выкинул – с размаху! Чуйства у него к вам серьезные – вот какая беда в моей жизни приключилась! Весь мой план насмарку! Палыч, гад, забыл меня о своих чуйствах предупредить – вот и вышла котовасия! А если вы думаете, что я вам лапшу на уши вешаю по указке Андрюши с целью получить-таки поддельный отчет – то не беспокойтесь, отчета не понадобится! Мы с Палычем теперь только правду глаголим! Вернее – он глаголит и мне велит! А я вот такой слабохарактерный – ведусь за этим деспотом! Всю жизнь он со мной в королевские фанты играет! Припоминаете?... «Никто никаких фантов не выбирает, никто никаких желаний не назначает – как король скажет, так всё и будет!» Не верите мне – спросите у вашего драгоценного Зорькина, он тоже там, внизу, кутыляется! Или у другого Зорькина, который не Зорькин, а артист-приколист! К ним у вас, надеюсь, доверие осталось! Я всё сказал! Дикси!

…Катя, как сомнамбула, подошла к окну близко-близко. Всмотрелась в темноту большущими растерянными, непонимающими, близорукими глазами без очков. Туманно как всё. В бледном свете фонаря – Андрей. И Колька. И еще кто-то - высокого роста. Лицо разглядеть трудно, но чудится что-то знакомое…
- Нет, я не всё еще сказал, - вздохнув и значительно сбавив тон, Роман отвел взгляд. – Это… Катя… Эээ… Простите меня за инструкцию. А я вас – за то, что вы в нее заглянули. И будем квиты. А?.. Признаю – в моем литературном творчестве есть нездоровая тяга к гиперболам. К преувеличениям, понимаете?.. Сатира у меня такая… едкая. А на самом-то деле я так не думаю. Это ж литература! Сочинительство. Полет этой, как ее… фантазии. Ну, маленько извращенная она у меня оказалась. Хорошо – не маленько, очень извращенная. Между прочим, и Сартра многие не признают, и Камю…
…Катя не слышала ничего. Ничегошеньки. Голова полыхала. Сердце колотило о грудную клетку, словно умоляло выпустить его наружу. Куда-то разом исчезли все звуки. Вернее, они звучали, но без всякого их смыслового наполнения, не доходили до сознания.
…Малиновский продолжал что-то монотонно бубнить.
…Андрей что-то кричал ему снизу – требовал, чтобы спускался?..
…Лера спрашивала о чем-то. О чем?..

- Катя! Да Катя же! Очнись! – Изотовой всё же удалось сломать ее ступор путем неслабого встряхивания за плечи и громкого голоса прямо в ухо. – Кресло к двери сама придвинешь?
- К… кресло? Какое… кресло?.. – прошептала она.
- Вот это, желтое, - деловито пояснила Валерия, натягивая на себя куртку. – Чтоб не ворвался сюда никто. Ну, или Андрей придвинет.
- А… Андрей?
- Ты еще спроси меня – какой Андрей, - хмыкнула Лера, засунув в карманы по яблоку и горсть конфет из коробки. – Макаревич, конечно, какой же еще!.. Я не хочу опять на штраф нарываться.
- Ты… что задумала? Ты… зачем куртку надела?..
- Так холодно на улице без куртки-то! – терпеливо, как неразумному дитю, объяснила Изотова, забрала со стола бутылку коньяка и протянула ее всё еще висящему за окном Роману. – Держи, литератор. Смотри не разбей! И спускайся. Да поживее, а то схлопочешь моим каблуком по лбу – я полезу за тобой!
- Понял! – страшно обрадовался бутылке Малиновский, взял ее осторожно, как хрупкую драгоценность, и начал осуществлять виртуозный спуск повышенной категории сложности – ведь свободной теперь была только одна рука.
Валерия взобралась на подоконник.
- Лера, зачем? – пролепетала Катя.
- Кать… - Изотова вздохнула. – Никогда не задавай вопроса, ответа на который не требуется. Всё ясно как Божий день. Белки и шарики, время чудес. Пока, - и подмигнула.
Катя хотела ей сказать… обязательно что-то сказать… но перехватило дыхание. Секунда – и Лерочка уже на лестнице. Махнула рукой. Улыбнулась. Исчезла…

* * *

- Во я добытчик! – похвастался Роман, очутившись на земле. – Добыл коньяк и женщину. Жизнь налаживается!
- Привет, мальчики! – Валерия спрыгнула с последней ступеньки. – Андрюша, путь свободен! И не смотри на меня так, ага? Привидение я! Самый обыкновенный призрак. Бывает. Уж такой нынче вечер.
- Лера?..
- Химера я, а не Лера! – отрезала она. – Твое кошмарное сновидение. Вперед, везунчик!
- Шагай, Палыч, шагай, - подхватил Малиновский. – Эта лестница с сюрпризами, я уже понял. Никогда не знаешь, кого застанешь там, наверху. Я вот Лерочку надыбал, ты, может, - Аллу Пугачеву… Или, там, Кондолизу Райс… Анну Семенович… Это уж как повезет…
…Но Жданов уже ничего не слышал и ничему не удивлялся. Он уже был в пути.

- Валерия, - представилась непринужденно Изотова, протянув руку Грановскому.
- Георгий.
- Боже, какой мужчина! – Лерочка оставалась верна собственной прямоте и открытости. – Такой мужчина по определению не может быть свободен, так что строить глазки бесполезно. Не люблю бессмысленных действий, когда шансов изначально – ноль целых, ноль десятых. А вы Коля, да? Катин друг?
- Николай Зорькин. Очень приятно…
- А у вас несчастная любовь, - с ходу определила Валерия. – Не переживайте, жизнь – она полосатая, всё наладится!
- Несравненная, зато я свободен во всех смыслах этого слова, - вмешался Роман. – Честно-честно!
- Кто бы сомневался, - Изотова окинула его скептическим взглядом. – Только почему-то мне кажется, что предложения руки и сердца мне от тебя до пенсии не дождаться. Впрочем, не больно-то и хотелось. Ладно, парни, пошли к охраннику в его сторожку коньяк пить. Это дружок мой, он не прогонит.
- Прекрасная идея! – воодушевился Малиновский. – Между прочим, Лерочка, у нас с тобой много общего, и в желаниях мы совпадаем, так что…
- Ром, не старайся, павлиньи песни только насмешат мои каблуки. Пойдем уже…

* * *

…Оставшись одна, Катя расплакалась. Безмолвно, беззвучно, изумляясь, что от черной застывшей лавы еще что-то осталось внутри, хотя натекло за эти дни целое море, даже океан. Тихий. Солено-горький. А теперь – сладкий до головокружения. И когда спустя несколько минут на лестнице появился Жданов в распахнутом пальто, взъерошенный, с горящими глазами, она всё еще плакала, стоя у окна. Такую, плачущую, он и утопил сразу в своих объятиях. Большой, колючий, пахнущий весенним снегом… даже дождем, а не снегом. Странно. Откуда же дождь – в феврале?..
…Бывает такое в природе – предчувствие дождя. Предчувствие весны, тепла, солнца, косяков птиц, разрезающих крыльями небо. Они возвращаются к родным берегам – всякий раз. Неизменно. Незыблемо. Всегда находят своё, обетованное.

- Я нашел тебя.
- Не целуй так, я умру…
- Не могу.
- Ты пытал Кольку?
- Нет. Он – меня.
- Не понимаю.
- Потом объясню. Дай надышаться.
- Андрей… Кто там, с Колькой?.. Высокий. Я его вроде знаю…
- Знаешь, знаешь. Это Колька номер два. Усовершенствованный вариант.
- Ты меня дурачишь?
- Нет. Я тебя люблю. Дурочка ты моя. А я – полный кретин. Простишь?
- Уже. Только ничегошеньки не понимаю.
- Да и я мало что понимаю. На тебе всё такое бежевое и шоколадное, восхитительное. Ты не прячешь глаз и волос. Я, конечно, тебя узнал, но в первую секунду испугался, что подмена. Пока не обнял. А еще тут была некая особа…
- Да. Лера. Она хорошая.
- Она тебе нравится?..
- Ты меня к ней ревнуешь? Ты – меня – к ней?.. Забавно…
- Кать… Чертовщина какая-то. Перевернутый мир…
- Я люблю тебя, Андрей… Какая я глупая. Я же знала…
- Что знала?..
- То есть чувствовала…
- Что? Ну, что?..

…Что НЕВОЗМОЖНО ТАК ПРИТВОРЯТЬСЯ – могла бы ответить Катя. Но не стала. И так слишком много слов для таких минут. Только стоять бы вот так, плавиться в его руках, вдыхая едва уловимый аромат весеннего слепого дождя. Того самого – бриллиантового. Которого не бывает – в феврале. Всего лишь его предчувствия.
…А еще через несколько мгновений поцелуев, объятий и переплетения горячих дыханий стал крайне актуален и насущен совет Валерии. Насчет кресла…

* * *

В обители охранника Олега царило веселье – четверо мужчин и одна девушка пили за любовь.
- Слушайте, мужики, забирайте-ка свои деньги обратно, - заявил расчувствовавшийся страж порядка. – А то я премерзко себя чувствую. Такая романтическая история…
- Не получится забрать, - усмехнулся Грановский. – Мы ж не считали, кто сколько выложил. И как теперь разбираться?
- Поровну поделите, коли так, - предложил охранник.
- Гусары назад денег не берут! – гордо сообщил Роман. – Не парься, приятель, купи подарок своей девушке. От нас. Мы нынче щедрые – угощаем. Че мы, сильно бедно живем - мало кому должны, что ли?
- Да не могу я эти бабки себе забрать, - заартачился Олег. - Нашло что-то, растерялся… а теперь понял, что не могу!
- Мальчики, я с вас фигею, - захихикала Изотова. – Не нужны вам деньги – отдайте их мне, я комплексами не изуродована. Я без работы, мне жить на что-то надо, когда распрощаюсь с этим «Седьмым», чтоб ему пусто было, «небом». Я не иждивенка никакая, но в модельном мире такая конкуренция… Вот и маюсь, после того как кое-кто, не будем называть имен, выкинул меня из Зималетто.
- Кто ж виноват, что ты не вовремя накачалась алкоголем, драгоценная, и чуть не сорвала показ, - нежно поддел ее Малиновский. – Но похлопотать перед Милко могу. Пока я еще вице-президент в этой компании, а счастливый влюбленный – ее президент… Кстати, о счастливом влюбленном. Не пора ли ему звякнуть? Он меня сюда привез, а увозить кто будет? Сколько прошло – сорок минут?.. Час?.. Вполне достаточно для объяснений.
- Ну, это смотря как объясняться, - усмехнулась Валерия.
- Кому не избежать объяснений, так это мне, - вздохнул Зорькин. – И с Катей. И с родителями ее. Если узнают, что я вас сюда приволок… кранты мне тогда.
- Не дрейфь, Коля, прорвемся, - подбодрил его Георгий. – Все участники этой истории в связке, значит, и отдуваться всем вместе.
- Я пас, - решительно заявил Роман. – Я свою миссию выполнил, можно сказать, подвиг совершил:  по пожарке лазил, шеей рисковал, меня вообще оттуда столкнуть собирались! Катенькиных родителей мне только не хватало.
- А куда ты денешься, Ромочка? – захихикала Лера. – Шафером-то на свадьбе у Жданова наверняка ты будешь, знакомства с родителями невесты тебе по-любому не избежать… Кстати, чтоб башку не ломать, - вот эти деньги на презент к свадьбе и пойдут! И всё по-честному.
- А ты не рано ли о свадьбе заговорила? – пробурчал Малиновский.
- Ох, не рано, - вздохнула она. – Я Андрюшины глаза видела бешеные. Пропал парень. Кто бы мог подумать. А вообще… Катька классная. Повезло ему, негодяю.

Роман вытаращил глаза и забыл опрокинуть в себя очередную порцию коньяка.
- Чего-чего? Лерочка, дорогая, ты что… с Пушкаревой подружиться успела?.. Ты – с Пушкаревой?!
- Закрой рот, - фыркнула она. – Я сама в шоке. Хотела бы дружить, да. Только, наверное, всё закончится. Когда вернется на свои места. Кто я и кто она? И потом… Ну, ты ведь знаешь. Насчет меня и Жданова. Ей неприятно будет меня видеть, наверно… Ой, всё, не будем о грустном, - с присущим ей оптимизмом Лерочка встряхнула головой и лихо отправила в глотку грамм пятьдесят. – Давайте споем что-нибудь эдакое! Соответствующее обстоятельствам! У кого слух хороший?
- У него, - Николай ткнул пальцем в Грановского. – И голос классный!
- А у меня тут гитара есть, - оживился Олег. – Я учусь помаленьку, аккорды разбираю…
- Запевай, красавчик! – безапелляционно велела Георгию Изотова. – А мы подхватим!
- Погоди, - остановил его Малиновский, доставая из кармана мобильник. – Щас, щас…

* * *

- Мы сошли с ума… Это же санаторий… Там, за дверями… люди ходят…
- Да нет там никого, Кать… Никого и ничего… не существует…
…Слова – через паузы, поскольку не восстановились еще дыхания.
…Далекие блики от фонарей – бледный, размытый, дрожащий свет.
…Мягкая велюровая обивка вновь не расстеленного дивана, пледик – один на двоих. Всё кажется таким невесомым. Как будто это перины-облака.
…Шепот двух заговорщиков – хмельных, раскаленных, переполненных нежностью.
- А если… дежурный врач…
- Его не пустит кресло.
- Вызовет санитаров, те снесут дверь…
- Мы скажем им: «Здравствуйте. Не пошли бы вы к черту, любезные?».
- Тебе смешно… - Катя и сама тихонько смеется, прижимаясь к его горячему плечу влажной щекой. – Нас сочтут за полных психов, наденут смирительные рубашки…
- О, я согласен. Одну на двоих – можно?..
- Позвонят моим родителям… Они примчатся среди ночи…
- Мы и им скажем «Здравствуйте». Мы же вежливые люди, Кать. Цивилизованные…
- Ох… От такой цивилизованности папе… плохо с сердцем станет…
- Папе станет хорошо с сердцем. Я волшебные слова знаю.
- Ну-ка, ну-ка, какие?..

Андрей не успел ответить – заверещал его мобильник. Откуда-то снизу, с пола. Ну, правильно. Пиджак-то там, на ковре.
- Кать… ну не напрягайся так. Едва ли это Кира. Мы расстались. Она сама всё поняла. И вообще, мне наплевать, кто это, не собираюсь я отвечать.
- Ответь. Может, что-то важное…
- Важное – здесь, со мной. Я это важное в объятиях держу.
- Какой настойчивый. Звонит и звонит…
- Вырублю сейчас телефон, и всё! – Жданов нагнулся, дотянулся до пиджака, выудил аппарат и глянул на экранчик. – Это Ромка. Похоже, честнАя компания перемерзла там, на свежем воздухе, в ожидании.
- Ой! – Катя аж подскочила. – Как неудобно получилось. Ответь!
Вздохнув, Андрей нажал на кнопку и поднес аппарат к уху.
- По проселочной дороге шел я молча! – донесся оттуда проникновенный баритон, переборы гитарных струн, чье-то хихиканье, звон стаканов. – И была она пуста и длинна! Только грянули гармошки что есть мочи, и руками развела тишина!
Давясь от смеха, Жданов притянул к себе Катину голову, прислонил ее к мобильнику, чтобы и ей было слышно, и уже целый хор голосов по ту сторону грохотнул самозабвенно:
- А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала! И крылья эту свадьбу вдаль несли! Широкой этой свадьбе было места мало, и неба было мало и земли!
…Катя и Андрей смеялись, а Малиновский кричал в трубку, стараясь переорать «ансамбль»:
- «Седьмое небо», прием! Прием! С вами говорит бренная земля!.. Как ситуацию разруливать будем, а?..
Записан
Наталия Литвиненко
Друг
*
Офлайн Офлайн

Сообщений: 899


« Ответ #19 : Июль 15, 2017, 02:49:13 »

20

…Сон был счастливым, ярким, дурашливым. Он повторялся уже в который раз, только оброс новыми оттенками – лестница уходила прямо в синее небо, белки никуда не неслись, а сосредоточенно играли на маленьких свирелях, рассевшись по перекладинам. Похоже на цирковое выступление на какой-то открытой площадке, где много зрителей, хохочущих, пускающих мыльные пузыри из трубочек. А пузыри-то надувались здоровенные, с баскетбольный мяч, переливающиеся всеми оттенками радуги. Они поднимались к небесам и не лопались – плыли, как облака…
Так бы и спала Катя, не просыпалась, растворившись в веселом, безмятежном сновидении, если б не отчетливый голос: «Сегодня суббота».
…Кто это произнес? Вон тот дирижер оркестра с серебристой палочкой в руке?.. Одна из белок на лестнице, прервавшая свою мелодию?.. Кто-то из зрителей, выпустив очередной радужный пузырь?.. Или это сказало Катино сознание на границе сна и бодрствования?..
Сегодня суббота.
Катя разлепила ресницы, села на постели, испуганно глянула в окно. Темно. Рано еще. Слава богу…
- Кать, что? – Андрей потянул ее на себя, теплый, сонный, очевидно, разбуженный ее подскоком.
- Сегодня суббота, - вздохнув, шепнула она, прижавшись к нему.
- Я в курсе, - он улыбнулся, правда, не без грусти, нашел ее ладошку, поцеловал.
- Ехать скоро…
- Да куда же – в такую рань?
- Лучше раньше, чем позже.
- Кать… Коля же контролирует ситуацию. Он позвонит тебе заранее, как договорились. Мы успеем. И вообще… неправильно всё это.
- Ты уже говорил.
- И еще сто раз повторю. Не-пра-виль-но. Баба-яга против.
- Это ты-то Баба-яга?.. – Катя попыталась перевести разговор на шутливые рельсы, но не вышло - Жданов приподнялся на локте и серьезно и ласково спросил:
- Кать, неужели эти четыре дня не убедили тебя в том, что прятаться нам и что-то оттягивать бессмысленно?..

…Эти четыре дня. Четыре маленькие вечности, они же – миги, проведенные здесь, в квартире Андрея, после бегства из «Седьмого неба».
Да-да, именно бегства. Послушная мамина-папина дочка сбежала из санатория в тот самый вечер, через ту самую лестницу. Невероятно, но факт.
Воспоминания о тех минутах (часах?) лихорадочные, сумбурные и обжигающие, и вроде должно быть стыдно, обязательно стыдно… ан нет, в который раз розовеют щеки и пробивает на смех. И зафиксировалось всё в сознании как-то обрывочно, фрагментами, будто не с ней это, будто это кино, демонстрируемый кем-то на стене или потолке диафильм. Цепь событий – покадровая. И реплики персонажей – как в пьесах. Слева – КТО говорит, справа – ЧТО говорит.

Малиновский (перекрикивая нестройный ансамбль и гитарное сопровождение). Как ситуацию будем разруливать, а?..
Жданов (в трубку). Я покидаю эту стерильную обитель немедленно и увожу с собой вот эту девушку. Даже если она будет активно сопротивляться.
Катя (испуганно). Я буду сопротивляться. Я не могу! Если я исчезну, моим родителям позвонят… нажалуются… потребуют штраф… как было с Лерой. Я не могу!
Валерия (вырывая трубку у Романа). Катя! Какое, на хрен, «как с Лерой»?.. Будет так, как с Катей! Немедленно одевайся, и к лестнице – оба! Спускайтесь!
Жданов (хладнокровно передавая мобильник Катерине). Это тебя. Тебе советуют одеться и убираться отсюда подобру-поздорову. Дельный совет.
Катя (красная как рак, в трубку). Лерочка! Ну, ты что! Ты не понимаешь? У папы – сердце! У мамы – давление! Как я могу вот так исчезнуть?..
Изотова (сурово). Легко! Я тебя прикрою!
Катя. Перестань. Мы что – на поле боя?
Изотова. А ты как думала? У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба! Никто не посмеет звонить тебе домой. Второй раз этот номер у них не пройдет!
Катя. Но в субботу родители всё равно приедут меня навестить…
Изотова. До субботы четыре дня. Вполне достаточно времени, чтобы решить что-то по существу. Ты что, под капельницей эти дни провести собираешься?!
Зорькин (вырывая трубку у Леры). Пушкарева, я к вам домой сегодня приду ужинать. И подсмотрю в записной книжке телефон этого… ну, друга дядь Валеры. У которого сын всей этой частной лавочкой владеет.
Катя (с ужасом). Зачем?..
Зорькин. А че он, не человек, что ли? Не поймет?.. Персонал будет нем как могила! И давайте уже по домам, а? Я устал. Я есть хочу!
Жданов (забирая телефон у Кати). Где там Малиновский?.. Надеюсь, он уже понял, что домой его везет Георгий, а не я?..
Катя (смеясь). Георгий! Ну, точно. Георгий Грановский с нашего курса, вот кто это. Хороший парень.
Жданов (забыв про мобильник, в который что-то бубнил ему Ромка). Он тебе нравится?
Катя. О господи. Глупый какой…

…А потом были спешные сборы, ледяные перекладины лестницы, свежий ветер в лицо, полное безрассудство. И только одна крохотная, жалкая мыслишка: «Это не про меня, это не я, это не со мной…»
…Четыре дня. Катя приняла решение по истечении их вернуться в «Седьмое небо» - в субботу, в день, когда приедут родители, как будто «так и было». Честно отбыть в санатории оставшуюся оплаченную неделю. И только потом, возвратившись окончательно домой, что-то решать. Медленно. Осторожно. Постепенно. Папино сердце, мамино давление. И всё такое прочее.
…Андрей сердился. Он был воспламенен, одержим желанием немедленно избавиться от последних осколков лжи, всё еще хрустящих под их ногами.

- Кать… Я всё рассказал отцу. Насчет положения дел в Зималетто.
- О господи. Почему ты не взял меня с собой на эту встречу?.. Я ведь тоже… виновата.
- А ты на больничном. Имеешь право. По Трудовому кодексу.
- Всё очень плохо, да?
- А вот и нет. Не считая первой за пятнадцать лет выкуренной отцом сигареты, он держался мужественно. Даже антикризисный план прочел. А еще сказал, что никаких перевыборов руководства сейчас не будет – не до этого. Работать надо.
- То есть… ты остаешься президентом?
- Мне дан шанс всё исправить. Знаешь почему? Потому что я не стал скрывать правду. Это слова отца – не мои. Дословно: «Если б ты попытался меня обмануть, возврата бы не было».
- Слава богу.
- А к чему это я – не догадываешься?
- Андрей… ты наших пап не сравнивай. Они разные. По темпераменту.
- Ну и замечательно, что разные. Папы разные нужны, папы разные важны. И взрывной темперамент Валерия Сергеевича не означает автоматически, что он не воспримет происходящее как факт. С которым ничего не поделаешь. Вот не нравится мне месяц февраль. Категорически. И что, он от этого не наступит?
- Так я же хочу… чтобы ты папе нравился… - Катя лезла к нему, рассерженному, огорченному, обниматься, терлась щекой о колючую щеку, ластилась, как котенок. – Чтобы он привык… постепенно… Он сейчас… зол на тебя ужасно… Ты станешь бывать у нас… Всё чаще и чаще… Придет весна… и…
- Ка-тя, - несмотря на головокружительные ласки, Жданов не сдавался. – Ты что со мной делаешь, а? Какое «постепенно»? Какая такая весна придет?.. Нам уже «Свадьбу, свадьбу» пропели, а мы… будем ходить дружить?! В кино, в театр?.. Прощальный поцелуй у подъезда?..
- Ну, почему бы и нет, почему?.. Это же недолго будет…

«Всё и немедленно» - девиз Андрея.
«Подождать, чтобы всем было хорошо» - девиз Кати.
Оба стояли на своем. И это единственное, что омрачало эти четыре дня.
Эти волшебные четыре дня.
Хотя какое там «омрачало».
Тень, облачко – среди сияния и восторга.
…Утром подмораживало, днем теплело и капало, ночью – серебряные блики фонарей. Как это здорово – открывать глаза с ощущением полета. И радуги – во всё небо.
…Жданов основную работу по максимуму брал домой, они делали ее вместе, расположившись с ноутбуком и папками с бумагами прямо на ковре.
- «Макротекстиль» здесь?
- Нет, «Макротекстиль» тут.
- А это что такое?
- Это «Техноколор». «Ай Ти» - зеленая папка.
- На которой мое яблоко лежит?
- Вообще-то это мое яблоко.
- Здрасьте! Ты свое уже схрумкала.
- Да? И где, в таком случае, огрызок?
- Схрумкала с огрызком!
- Я так не умею. Я брала только виноградины!
- Тут же три грозди было!
- Не три, а две. Маленькие…
- Три, и большие. Мне нравится твой аппетит…
- Вот как не стыдно, а? Ладно, ешь яблоко, бессовестный. Которое мое!
- Нет уж, ты ешь яблоко, дорогая. Которое мое.
- Может, будем кусать по очереди?
- Давай.
- Ну ничего себе откусил!
- Ну так. Большому кораблю, как известно… М-м-м… кисло-сладкое. Мое любимое.
- Дай сюда!
- На, возьми, - рука вытянута на максимальное расстояние.
- Я же тоже хочу! – Катя тянется к яблоку, теряет равновесие и попадает в объятия Андрея. Поцелуй с яблочным ароматом...
- Что… это… подо мной?..
- «Макротекстиль»…
- Похоже, «Техноколор». Папка с кнопкой...
- Да какая разница…

…Когда Жданов отлучался, Катя бродила по квартире, с робкой радостью прикасалась к вещам. Вытирала пыль тряпочкой. Открывала шкаф, гладила ладонью рукава пиджаков Андрея. Взялась как-то чистить ложки на кухне зубным порошком. Увлеклась, вошла в азарт, напевала что-то, сидя на табуретке по-турецки. Такой ее и застал Жданов.
- Кать… Ты чего делаешь?..
- Ложки чищу, - она смутилась, даже испугалась. – Нельзя?..
- Да почему… - изумленно пробормотал Андрей. – Только… зачем зубным порошком-то?..
- Мама всегда так делает, - Катя совсем сникла, решив, что позволила себе вопиющее самоуправство. – Порошком… лучше всего. Лучше всяких там специальных средств… - говоря всё это, она торопливо сгребала ложки в тазик, чтобы ополоснуть. – Зря я, конечно, прости…
Жданов захохотал. Хохоча, схватил ее в охапку (ложки посыпались на пол).
- Ох, господи, да что ж за дурочка такая мне досталась, а? Ну чего ты запаниковала-то сразу, заизвинялась? Да делай ты что хочешь, хоть всю мебель на кусочки разбери. Это же всё твое…
- Ну, пусти… - смеясь, она поцеловала его в щеку. – Мне ополоснуть надо.
- Придется с этим погодить. Ты не учла, что я просто схожу с ума от женщин, чистящих ложки зубным порошком…

…Четыре дня. Таких бесконечно долгих. Таких немилосердно коротких.
И вот – суббота.
- Андрей, давай всё-таки собираться потихоньку. Коля может позвонить в любой момент. Надо обязательно успеть в санаторий раньше родителей.
Жданов не ответил. Молчанием он протестовал против данной затеи. Отвергал ее всем своим существом. Расстаться… вот СЕЙЧАС… пусть всего на несколько дней… и потом играть в «постепенность»… НЕТ!
Но что делать с этой упрямицей?.. Которая уже поднялась, застегивает кофточку, поглядывает виновато, ласково, но настроена всё так же решительно.
- Кать. Может, всё-таки…
- Андрей. Я прошу тебя. Мне самой очень тяжело. Но я знаю своего отца. Поверь – по-другому нельзя.

…Зазвонил телефон. Жданов снял трубку.
- Это я, - сообщил Зорькин бодрым голосом. – Ну как вы там? Собрались уже?
- Нет еще, - мрачно ответил Андрей. – И вообще, мы передумали. Мы остаемся. Привет «Седьмому небу» от нашего седьмого неба. Ну и родителям, разумеется.
- Перестань! – Катя выхватила у него трубку. – Коля, он шутит. Ну, как там у вас обстановка?
- Докладываю. Дядя Валера и тетя Лена прибудут в санаторий к одиннадцати часам утра.
- Это точно?
- Абсолютно точно.
- Если что-то изменится – позвони на мобильный Андрея, ладно?
- Окей.
- Ты-то приедешь с ними?
- Ну а как же, - он кашлянул. - Кто же будет восторгаться твоим посвежевшим лицом? Восклицать, какие чудодейственные в этом заведении процедуры – меняют человека до неузнаваемости?..
- Коля, не паясничай. Пока, - Катя положила трубку, подавила вздох. – Андрей, надо ехать сейчас. Тогда мы успеем к десяти. Родители приедут в одиннадцать.
Жданов демонстративно накрылся одеялом с головой. У Кати дрогнули губы. Зачем он так? Как будто легко ей далось это решение. Что же делать, если она не способна вот таким обухом ударить отца по голове?..
- Ладно, - грустно сказала она. – Доберусь автобусом.
- Да сейчас я, сейчас… - раздался из-под одеяла мученический голос.

…По дороге в «Седьмое небо» оба подавленно молчали. Катя одновременно чувствовала свою вину перед Андреем и обиду на него – за то, что он отказывался ее понимать. За то, что не произносил ни слова, даже не глядел в ее сторону. Четыре дня рая, и – длинная дорога, почерневший под деревцами снег, тишина, печаль, ветви деревьев, покачивающиеся под напором февральского ветра.
Ну вот. Приехали. Жданов заглушил мотор у проходной.
- Я люблю тебя, - прошептала Катя, стараясь не расплакаться.
- Я люблю тебя, - эхом ответил он.
Глянули на часы синхронно.
- Без трех десять.
- У меня без двух.
- Не суть важно. Ну… я пойду? Вечером позвоню тебе. Из автомата.
- Хорошо.
…Что, он даже не поцелует ее? Не прикоснется?..
- Я пойду, - потерянно повторила Катя, всё еще медля, всё еще на что-то надеясь.
- Пока.
…Не плакать, не плакать. Открыла дверцу, выбралась как сомнамбула из машины, поплелась к дверям проходной. Как больно…
Андрей выскочил из джипа буквально через пару мгновений, нагнал ее, развернул к себе лицом, прижал с силой.
…Целовались одержимо, задыхаясь, бормоча какие-то слова, смысл которых не доходил или отсутствовал вовсе. Пространство крутилось вокруг них в бешеном хороводе. Как сроднились, как спаялись они, оказывается. За четыре дня-вечности-мига. Нет. Гораздо раньше…
- Моя ты, Катька, на веки вечные. Никому не отдам.
- Не отдавай, пожалуйста…

- Ну, я же говорил вам, дядь Валер. Не хухры-мухры это. Самая что ни на есть любовь.
…Что это?.. Кто это произнес?.. Слуховые глюки?..
…Одновременно повернули головы влево, откуда прозвучал голос.
- Ой, мамочки… - в ужасе пробормотала Катя.
Она действительно видела мамочку. И папочку тоже. И Кольку. И машину Пушкаревых. Буквально в трех метрах от них.
- Коля… ты же сказал - в одиннадцать… - вырвалось у Кати непроизвольно.
- Я соврал, - потупившись, вздохнул Колька и почесал нос. – Извини. Иначе ты бы растянула эту бодягу до бесконечности. А мне твоим родителям каждый день в глаза смотреть… В общем, кусок в горло перестал лезть.
- А вы, оказывается, бесчестный человек, Маргадон, - процитировал Андрей «Формулу любви», ощущая ликование в душе и огромную братскую любовь к Николаю Зорькину.
- Конечно, - кивнул тот, подмигнув. – Был бы я честным человеком – столько б народу в Европе полегло. Ужас.
- Не ругай Колю, Катенька, - Елена Александровна промокнула платочком влажные глаза. – Мы ведь с папой чувствовали что-то такое… Насели с расспросами на Николая. Он и дрогнул…
Катя с робким испугом поглядела на отца.
- Пап…
- Что «пап»? – проворчал Валерий Сергеевич. – Ремня бы вам обоим, махинаторы. Ладно. Поехали домой. Потолкуем. Про хухры, про мухры, про любовь и всё такое прочее.

* * *

«Уважаемая Виктория! Вы сделали очень большое дело. Благодаря Вашей помощи на двух счастливых людей в этом мире стало больше. Простите за маскарад. У Вас обязательно всё будет хорошо. Преданный Вам Г.Г.». Эти слова были написаны на обратной стороне визитки с позолоченным тиснением: «Георгий Грановский». Сама визитка была вложена в роскошный букет красных роз, который доставил курьер секретарше президента Зималетто прямо на рабочее место.
Вика держала в руке маленький картонный прямоугольничек с тягостной, унылой безысходностью. Никакой радости она не испытывала. Впрочем, и особой обиды – тоже. Ее яркий мир потух, надежда угасла. Имя Георгий Грановский было пустым звуком – она не знала этого человека. Столько дней и ночей подряд шептала она мысленно, а то и вслух: «Николай Зорькин… Николай Зорькин…», что само это буквосочетание вызывало в ней трепет и мини-фейерверки – в каждой клеточке тела. И вдруг – какой-то Георгий Грановский. Нечто абсолютно чужеродное. Ни душа, ни тело не отзываются. Ее герой, ее принц исчез, канул в небытие. После стольких радужных фантазий, чаяний – такая глобальная, вселенская пустота.

Так рушатся воздушные замки.
Клочкова равнодушно сдвинула букет на край стола, всхлипнула и полезла в сумочку за платком. Хотелось закрыть глаза и никогда их больше не открывать. Пусть наступит Вечная Ночь.
- З-здравствуйте. Г-господин Жданов у себя?
Ну, кто там еще?..
Не глядя на посетителя, явившегося так не вовремя (черт, тушь, наверное, потекла!), Виктория буркнула:
- У себя. Как вас представить?
- Николай Зорькин. Финансовый директор компании «Ника-мода». Я документы принес…
Вздрогнув от мучительного укола в сердце, от такого острого ощущения дежа вю, Вика подняла мокрые ресницы. Перед ней стоял, переминаясь с ноги на ногу, «помощник Гоша». То есть настоящий Николай Зорькин. Ну, конечно же. Какая утонченно-издевательская насмешка судьбы! Этот неказистый заморыш носит имя, которое она повторяла горячими губами как молитву круглыми сутками! Имя ее восхитительного кумира!..
Не в силах сдерживаться, она закрыла ладонями лицо. Плечи ее затряслись от рыданий.
- Вика… послушайте…
Отчаянные всхлипы в ответ.
- Виктория…
- Ну что вам, что?! – почти выкрикнула она, опустив руки. – Сейчас доложу, успокоюсь только! Да где этот чертов платок?! Как сквозь землю провалился!
- Возьмите мой. Он чистый.
Она машинально взяла протянутый ей платок в желто-синюю клеточку. Он пах чем-то домашним. Чистый, да. Наглаженный. Мягкий. Приятный на ощупь.
Промокнув им лицо, Клочкова нажала на кнопку селектора и угрюмо выдавила:
- Андрей Палыч, к вам… - пересилила себя. - …Николай Зорькин.
- Пусть войдет.
- Идите, - буркнула она. – Платок я вам верну. Потом…
- Не надо. Оставьте, пожалуйста, себе.
Она недоверчиво глянула на гостя – ее зацепило и удивило слово «пожалуйста». При чем тут «пожалуйста»?..
- Пожалуйста, - повторил он умоляюще.
…Что это с ним? Что это за взгляд из-под очков?.. Грустный. Даже горестный. Как будто ее, Виктории, истерзанное сердце в них отражается.
- Вика, - произнес Коля тихо, - я хочу, чтоб вы знали. Я вас люблю. Давно. Я знаю, что шансов у меня практически нет. Просто если вам что-то понадобится… что угодно… я сделаю всё, что в моих силах. Вот… визитка моя.
…Еще один картонный прямоугольничек лег на стол. Рядом с прямоугольничком Грановского. Зорькин помедлил еще пару секунд и побрел в кабинет Жданова.

…Ошеломленная Виктория смотрела на две визитки. «Георгий Грановский». «Николай Зорькин».
- Не знаю никакого Георгия Грановского, - пробормотала она задумчиво. И выкинула первую визитку в мусорное ведро. Вторая осталась лежать на столе. Платок в руке был теплым, словно умел самонагреваться. Уютный такой. В желто-синюю клеточку.

* * *

- Лерочка, несравненная, - проникновенно произнес Малиновский в трубку, - у меня для тебя новость. Надеюсь, радостная.
- Ну-ну, - насмешливо откликнулась Изотова. – Слушаю тебя очень внимательно.
- Тебя берут на работу в Зималетто. Я похлопотал перед Милко. Дал ему честное благородное слово, что больше ты его не подведешь. В общем, поручился за тебя и отвечаю теперь головой.
- И не жаль тебе своей головы, Ромочка? – засмеялась Валерия. – Я ведь особа непредсказуемая. Ходячий вулкан.
- Готов рискнуть собственной шкурой. Уж больно вулкан симпатичный.
- В таком случае, спасибо, милый. Новость действительно замечательная.
- Спасибо – и всё? А пообедать вместе?
- Я обедаю с Катей после предсвадебного шопинга, - сообщила Лера. – Она меня к себе домой пригласила!
- У-у-у… - разочарованно протянул Роман. – И что за жизнь у меня пошла. Все меняют беднягу Малиновского на Катю Пушкареву. Мда. Ну, а поужинать?
- Я не ужинаю, дорогой, - пропела Валерия. – Диета, знаешь ли. И на будущее, соловей ты мой курский… Со мной лапшевешание на уши не проходит уже давно. Репертуар у вас, у больших мальчиков, уж больно однообразный, затертый.
- Почему сразу лапшевешание? – обиделся Малиновский. – Может, я получше познакомиться с тобой хочу? Может, мы кармически – близкие люди? Может, в ином измерении мы с тобой – счастливые муж и жена?
- Чего-чего? – развеселилась Изотова. – В каком таком измерении?
- В параллельной реальности, - принялся терпеливо объяснять он. - Существует такая теория, что в мире очень много реальностей, не пересекающихся между собой. В этой, например, я вице-президент крупной компании, а в другой… ну, например актер. И ты – например, актриса. И мы друг друга обожаем. И у нас есть маленький ребенок. Дочка. Сашенькой зовут…
- Ой, не могу, - Лера покатилась от хохота. – Ром, ну ты и фантазер! Допустим, твоя теория имеет место быть, ну и что? Реальности-то параллельные! Не пересекаются!
- Сердца, Лерочка, - вкрадчиво напомнил Роман. – Духовные субстанции. Они-то те же. Во всех реальностях и воплощениях. И там, и сям – мы ищем. Каждый мужчина ищет СВОЮ женщину. Каким бы он ни был. Какими бы путями ни шел. Шерше ля фам. Всё просто.
- Ромочка, столько красивых и умных слов… Неужели только для того, чтобы затащить меня в мотель? – искренне изумилась Изотова.
- Да нет, всего лишь философская беседа, - Малиновский улыбался в трубку, сам того не замечая. – Вроде бы она тебя слегка увлекла. Может, продолжим?.. На свадьбе у Жданова?.. А?.. Я слышал, ты будешь свидетельницей Кати?..
- Ага, - горделиво подтвердила озадаченная Валерия.
- Ну, вот. А я – свидетелем жениха. Неплохое начало. Для ЭТОЙ реальности. Как ты считаешь?..

* * *

Полночь.
Стук в окно.
Привычное уже дело.
Сдерживая смех, Катя приоткрыла фрамугу.
- Андрей, - укоризненно-ласково произнесла она. – Тебе не кажется, что ты явился за невестой рановато? До свадьбы еще долгих десять часов.
- Я только поцеловать, - голосом послушного паренька-пионера сообщил Жданов. – Перед сном.
- Ага. И даже не попытаешься проникнуть в комнату, - кивнула Катя.
- Нет, не попытаюсь, - заверил он, глядя на нее честными глазами. Только подозрительно сверкающими в темноте. – Открой пошире окно. А то я до тебя не дотянусь.
- Я тебе не верю, - заявила она решительно и почти сурово (смешливые нотки в голосе выдавали). – Ты этот трюк уже проделывал, и потом тебя было не выставить до утра. Твое нездоровое увлечение пожарными лестницами после каскадерских трюков в «Седьмом небе» меня пугает. Первый час ночи! Пожалуйста, поезжай домой.
- Я уеду, честное слово! – пообещал Андрей с жаром. – Один поцелуй – и меня нет! Только если ты не дашь мне влезть на подоконник, я сорвусь, разобьюсь, и получится, что Валерий Сергеевич напрасно начищал перед свадьбой ордена.
- Ох, хитрец…
Катя сдалась, открыла фрамугу во всю ширь.
Через подоконник Жданов перемахнул с ловкостью опытного циркача – поднаторел в тренировках.
- Ну вот, - вздохнула Катя. – Обман. Я так и знала.
- Да уйду я, - шепнул он, обнимая ее. – Уйду. Я не маньяк. Почти… Тебе нужно отдохнуть. Выспаться. Я же понимаю...
- Понятливый ты мой…

…А в окно на них свежим ночным ветром текла веселая, сумасбродная весна. Она была особенной в этот год. В каждой из тысячи тысяч параллельных реальностей.

Конец.
Записан
Страниц: [1]
  Отправить эту тему  |  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF 1.1.11 | SMF © 2006-2009, Simple Machines LLC
При использовании любых материалов сайта активная ссылка на www.psygizn.org обязательна.
Модификация форума выполнена CMSart Studio

Sitemap